Вспомнить. Всего лишь?

Хелен ёрзает на месте, пытаясь устроиться удобнее. Взгляд её невольно устремляется в сторону окна. Пока тихо. Хелен тяжело выдыхает, словно морально подготавливаясь. —В Гидру я попала в сорок четвёртом. Во время одной из операций вашей команды, — начинает она. Голос хриплый, тихий, но этого хватает, чтобы Солдат услышал. — Ты в тот день убедил меня, что всё будет хорошо. И я впервые поверила не логике и расчёту, а тебе, — Хелен отводит взгляд в сторону, не желая показаться сентиментальной. —Не думаю, что ты это помнишь. Солдат молчит. Во взгляде что-то щёлкает, вспыхивает почти незаметно, но сразу. А потом снова — ничего. Руки сжаты в кулаки, словно тот готов напасть в любую секунду. Но Хелен знает, это адресовано не ей, скорее чему-то внутреннему, не дающему покоя. Своё она уже получила. Хелен не удерживает истерического смешка, из-за чего Солдат одаривает её одним из своих испытующих взглядов. Тех, что проникают глубоко под кожу. Она прикусывает губу, продолжает: —Они, верно, отчаялись раз решили воспользоваться услугами начинающего учёного. Не сказать, что я была глупа, но на фоне Старка и других... Меня выбрали просто потому, что я была "удобной" для них, попалась под руку. А Арним Зола... Псих не смог устоять перед соблазном получить своё. Хелен старается говорить быстро, желая поскорее отделаться. Но запинается, останавливается, будто обдумывая, стоит ли вообще. —Они заставили меня перейти на их сторону, — слова застревают в горле. —Я не смогла отказать... Хелен отводит взгляд. Не потому что стыдно, а потому что больно. Больно вспоминать, больно чувствовать. —Почему? Она молчит. Кусает губы. Не хочет отвечать, но всё равно делает это: —Они угрожали убивать по одному члену моей семьи, пока я не соглашусь. Низко, зато эффективно. Горло сдавливает. Хелен тяжело сглатывает, словно глотает стекло. Голос звучит ровно, но глубже — весь дрожит. —Они знали, что я соглашусь... не смогу пожертвовать ими. Хелен не замечает, как крепко её пальцы стискивают подлокотники кресла, как белеют костяшки, как голос подрагивает, слабо, но ощутимо. Зато замечает он. Он замечает всё: напряжённые плечи, терзаемые в нарастающем волнении губы и желание поскорее покинуть квартиру. С Солдатом или без. Всё это читается в ней, стоит только приглядеться. —Вскоре Зола нашёл способ подчинить мою волю. Родители-то не вечные, — продолжает она под давящим взглядом Солдата. —Мне не пришлось делать ужасные вещи добровольно. И за это я ему благодарна. Абсурдно, да, — поджимает она губы в попытке улыбнуться. Солдат молчит. Но Хелен знает, он слушает каждое слово. И от этого только тяжелее. —Я бы не смогла жить с мыслью, что кровь на моих руках — мой собственный выбор... — она замолкает, словно перебирая хаотично разбросанные воспоминания. —После вербовки почти все чертежи Старка были переданы Гидре. Я знала их так, будто сама придумала, а Зола с агентами были в восторге. Конечно, их тугие умы не додумались бы никогда, — она стискивает зубы, что в тишине можно услышать их скрежет. —А ещё сыворотка... Шмидту нужна была формула, он считал, что я могу быть полезна, потому что работала с Эрскиным некоторое время. Хелен вдруг замолкает. Резко. Словно подножку ставит шевелящаяся внутри... совесть. Она не говорит, что чертежи нацистам передала добровольно, ещё до беспамятства. И это гложет, как если бы в груди разросся червь, обвивающий внутренности. Как очердное удар, как напоминание: она не героиня, никогда ею не была. Солдат ничего не говорит. Только смотрит. Но Хелен всё же боится, что он понимает больше, чем хочет показать. —Не думаю, что мне удалось её воссоздать. Эрскин никому не говорил лишнего. Тяжесть этого преступления камнем лежит на плечах Хелен. Она почти привыкла к ней, почти смирилась, как это бывает, когда слишком долго несёшь с собой что-то, что в конечном итоге перестаёт ощущаться, становится частью тебя. —Не удалось, — отвечает он неожиданно. В тишине голос Солдата звучит, как оглушающий выстрел. Хелен впервые задерживает на нём взгляд. Надолго. Всматриваясь и ища в Солдате ту часть, которая сказала это. Затем кивает. Медленно, но благодарно. Громче всяких: "спасибо". —Как ты дожила? Почему не изменилась? Хелен отводит взгляд в сторону, прежде чем продолжить уже спокойнее, без того напряжения. Чувство злости по отношению к Солдату уступает место глубокой печали. Они оба — безвольные марионетки в жестоких играх Гидры, потерявшие веру в хорошее. Без собственного голоса, мыслей, без собственной жизни и тем более свободы. Люди, от которых заслонили солнце. Они — чей-то удачный эксперимент, оружие. И начать жить по-другому для них — непосильная почти задача. —Криокапсула, — говорит она тихо. —Я работала над её усовершенствованием, чтобы можно было погружать в анабиоз обычных людей, не суперсолдат. Она опускает взгляд на сжатые, словно вновь ощутившие тот холод, пальцы. Не от стыда, а из нежелания говорить следующее: —Это нужно было Гидре на случай... на случай, если для неё наступят тяжёлые времена. Погрузить "ценных" солдат в капсулы и достать их, когда придёт время. Она слабо усмехается. Но в этой усмешке скрыто гораздо больше, чем просто воспоминание о том, что прошло. —Зола считал себя гением, что придумал такой план. Она замолкает. Затем встаёт. Слишком резко, слишком неожиданно. Обходит комнату и останавливается у окна. Но не чтобы смотреть. А чтобы уйти из-под взгляда. Хелен не говорит вслух, но в воздухе так и витает горькое: "Я виновата". А ещё неумолимое, почти жестокое: "У меня был шанс". Сорок пятый год. Зола захвачен. Гидра распалась. Так думали все. Но Гидра была живее живых. "На месте одной головы вырастут две". А на месте двух — значит, четыре — слова, которые отпечатались у неё в мозгу, точно поставили печать. Свобода — слово не до конца изведанное сейчас... тогда Хелен совсем не знала его. Только "приказ", "протокол", "так правильно" и никаких вопросов. А если бы задала?.. Если бы спросила? Если бы пошла против? Если бы вспомнила? Хоть что-то, хоть крупицу, хоть свет, хоть голос... «Всё было бы по-другому». Привкус крови на губах. Обида грызёт изнутри. Она не оборачивается. Под пальцами ощущается холод подоконника. А в душе — холод пустоты. Словно невозможная тоска по чему-то давно утраченному, утерянному во льдах, куда она сама себя загнала... —И у меня получилось, — звучит глухо, как приговор. В ответ — тишина. Мёртвая, тягучая, болезненная. Постепенно — не сразу — она становится невыносимой. Солдат молчит, смотрит в спину. Подходит ближе, чем Хелен хотелось бы подпустить. Не физически. Как всегда. Понимает глубже, чем требуется, глубже, чем было бы можно. А, казалось, не умеет. Он не отводит взгляд. Но и не требует продолжать. Не говорит ни слова сочувствия, хотя — Хелен чувствет спиной — в нём что-то дрогнуло. Дрожит и в ней. Непонятно откуда взявшаяся боль вперемешку с колящим чувством то ли вины, то ли отчаяния. По щеке невольно катится слеза, которую Хелен тут же смахивает. Не хочет, чтобы он понял. Надеется, что он не понял. Она медленно поворачивается к Солдату. Ожидает. Хоть что-то, какой угодно реакции. Не сочувствия или поддержки — это было бы слишком. Она ждёт, пока Солдат сорвётся, скажет, что она виновата, что у неё, по крайней мере, был шанс, выбор. И будет прав. Но он молчит! Он молчит, и это молчание бьёт сильнее любого ответа. Дыхание ровное в контраст к её — сбивчивому, дрожащему. Хелен хочется закричать, заплакать, бросить всё и просто убежать подальше, скрыться. Но вместо этого она делает шаг к Солдату. Другой, ещё один. Она останавливается у самого кресла, на расстоянии вытянутой руки, смотрит сверху вниз. Хелен ощущает непонятное, почти болезненное желание смотреть ему в глаза. Выискивая что? —Пирс нашёл меня в заброшенной базе, — наконец продолжает она. Голос тихий, сбивчивый, почти дрожащий. —Других агентов там не было, они были рассредоточены в базах по всему миру. Не знаю, что с ними стало, — говорит она, вяло пожимая плечом. —Меня больше волновала я сама. Как оказалось, долгое пребывание в криокапсуле, пусть даже усовершенствованной, не проходит без потерь. Хелен хочет отвернуться, но заставляет себя смотреть. Он смотрит тоже. Откинув голову, прищурив глаза. Но плечи всё же напряжены, словно Солдат не определился ещё, можно ли Хелен доверять. Она почти инстинктивно бросает взгляд в сторону окна. Как на свободу, что находится в паре шагов, но всё же недоступна. Привычка бежать и оборачиваться. —А дальше? — хриплый, тяжёлый голос разрезает тишину слишком неожиданно, что Хелен вздрагивает. Но посмотреть вновь не решается. —А дальше — повреждение лёгких... на 21%. Фиброз. Жить можно, если не бегать по лестницам, —говорит она, стараясь придать голосу больше безучастности. Будто её не волнует, будто это всё — пустяки. Будто не она жила с мыслью, что никогда больше не будет прежней. —Но не всё так плохо. Живые участки со временем становятся сильнее, а капилляры учатся обходить повреждённые зоны... Хелен слабо усмехается. —Знаешь, ты меня чуть не убил. Трижды. Солдат не отвечает. Только бровь в немом удивлении непроизвольно приподнимается. Совсем немного. Хелен кажется, что это первая его человеческая реакция за весь разговор. —Дважды был в шаге от того, чтобы задушить. А третий... когда я убегала, думая что ты — Зимний Солдат, — объясняет она, делая шаг в сторону. —Если бы не лёгкие, возможно, у меня был бы шанс, — говорит притворно-задумчиво. Хелен бросает взгляд на Солдата через плечо. Кажется, он не злится. —Не был, — отвечает кратко, без лишних движений. Не спорит, а всего-навсего констатирует факт. Хелен пожимает плечами. —Теперь ты пойдёшь со мной? — с какой-то затаённой надеждой спрашивает она. Солдат не отвечает. Только лениво меняет наклон головы, будто подталкивая. Молчаливая просьба — или приказ — продолжать. Хелен прикрывает глаза, устало выдыхая. Она бы хотела рассказать всё коротко, в двух словах, но знает, Солдату будет мало. Его не волнует ни опасность, ни отсутствие времени. А в Хелен между тем зарождается разрастающееся чувство непонятной тревоги. Бросая внимательный взгляд в сторону окна, она продолжает: —Я снова стала безвольным оружием, но уже в руках другого психа, — Хелен сглатывает. О Пирсе говорить почему-то оказывается даже сложнее. Наверное, потому что он был для неё и спасителем, и мучителем одновременно. —Пока его программа не начала давать сбой... А он случился, когда я впервые увидела тебя. Солдат заметно напрягается, совсем немного подаётся вперёд. —Мне было приказано создать препарат, который будет работать на нейронном уровне, при этом не воздействуя на такие участки мозга, как базальные ганглии и мозжечок, которые отвечают за память о привычной деятельности и движения, — объясняет она скорее по привычке. —Говоря простыми словами, лишить всего "ненужного", сделать из тебя не просто самое опасное, а идеальное оружие. Солдат дышит глубже, чем обычно. Впервые отводит взгляд в сторону, словно что-то его волнует, даже пугает. Словно он вспоминает. Или пытается понять: человек ли он теперь вообще? Длинные пряди спадают на лицо, и Хелен не может видеть, что он испытывает сейчас. Но она почему-то уверена: это страх. Замечая, как он сжимает подлокотник почти до треска, а его дыхание наполняет пространство, продолжает даже с неким необъяснимым облегчением: —Я создала его, — говорит слишком быстро. —...И выбросила. Хелен чувствует на себе недоумевающий взгляд, недоверчивый. Руки всё так же крепко хватаются за подлокотники. —То, что я вколола тебе было неудачным вариантом, безобидным... Реакции как таковой бы не было. Солдат не отвечает. Но в следующую секунду слишком резко поднимается с кресла. Хелен инстинктивно отшатывается, делая рваный вдох. Выставляет обе руки вперёд, как барьер, не подпуская его ближе. Будто это поможет. —Я.. я понимаю, — говорит она слишком быстро и оттого рвано. —Ты имеешь право сердиться на меня... Но Солдат не останавливается, и Хелен приходится отступить ещё. Сзади — стена. Спереди — он. Слишком знакомо. —Но пожалуйста... давай на этот раз без удуший, ладно? — на её лице отображается что-то наподобие усмешки, но тут же пропадает, когда расстояние всё же перестаёт быть преградой. —Я думала мы поняли друг друга. Ледяные глаза устремляются прямо на Хелен. И, стоя так близко, что расстоянием между ними становится дыхание, выдержать их взгляд гораздо труднее. В висках начинает пульсировать, а по коже проходит электричество. Будто телесная память. —Ты просто... не оставил мне иного выбора, — выдыхает она наконец с какой-то горечью. Сдаётся. —После всего, — говорит он медленно, растягивая, ища в глазах ответ более глубокий, чем она может дать своим признанием. —Разумнее было бы исчезнуть. Хелен поднимает взгляд. В глазах недоумение. Ничтожное расстояние между ними позволяет уловить каждый вздох, каждое мимолётное выражение лица, каждый бешеный стук сердца о рёбра. И Хелен неожиданно улавливает. Но только сейчас. Сердце Солдата бьётся быстро, словно механизм, качающий кровь искусственно, никак не живой орган. Она сначала не верит, что это его, как не верит в слова. Оно несётся слишком скоро, слишком стремительно для человека, с виду отрешённого, непоколебимого, словно кричит: я живой. Она вдруг ловит себя на мысли, что хочет дотронуться, проверить, не кажется ли ей это всё, действительно ли тело его тёплое. Как и должно быть у живого человека. Но она не шевелится. Только смотрит безмолвно, и в этой тишине слов больше, чем в любом самом громком разговоре. —Почему ты всё ещё здесь? —Я не смогла уйти. —Почему? В словах опять непонимание, а в глазах Хелен читает подозрение. Словно он ей ещё не до конца доверяет. После всего. —Это называется человечность, Баки. —Это не причина. —Ещё какая. —Это глупо, — качает головой Солдат. —Остаться, хоть и знаешь, что ничего не можешь больше. —Знаю, — отвечает Хелен. Слово "больше" звучит, как обвинение, как приговор. Но она не пытается оправдаться. Наоборот. —Ещё большему риску подверг меня ты, когда явился. Голова Хелен откинута назад, шея обнажена, но она не боится. —Хочешь сказать, что не доверяешь мне, говори это прямо! —Я не доверяю тебе. —Отлично, Баки, — шипит она зло. Терпение на исходе, как и вера в то, что ей удастся вытащить ту крупицу Джеймса, которая в нём ещё осталась, на поверхность. —Я рискую жизнью, находясь здесь с тобой, а ты говоришь о недоверии? Тогда зачем я соврала агентам, зачем рассказала тебе всё, зачем не пытаюсь убежать? Между ними летят искры, когда оба сходятся в негласной битве взглядами. Хелен дышит часто то ли от накопившейся ярости, то ли от накатившего страха. Чувствует яростное дыхание напротив, но не отступает. Солдат немного подаётся вперёд. —Снова придушишь? — шипит она. Челюсти Солдата плотно сжаты, как и пальцы на металлической руке. Он злится. Но не шевелится. Словно сдерживает что-то, что не поддаётся контролю. —Да пойми же ты, я правда пытаюсь помочь! Я хочу достучаться до того Баки, которого знала, я верю, что он ещё где-то там, — чуть ли не кричит Хелен, пальцем почти ткнув Солдата в грудь. —Прими решение наконец, Гидра больше не делает это за тебя! Слишком резкие и слишком необдуманные слова режут сильнее ножа. На лице Солдата в мгновение отображается боль. Словно Хелен, сама того не зная, заставила его вновь пережить весь тот кошмар, словно нанесла жестокий удар. Солдат отступает, всего на шаг. Лицо вновь непроницаемо, словно хочет показать, что ему всё равно. Но Хелен знает, что нет. И этого оказывается, на удивление, достаточно. —Пойми же, я не враг, — уже гораздо тише продолжает она, протянув руку в его сторону. —Доверься мне всего один раз... Но Солдат молчит. Смотрит в сторону, словно никак не может заставить себя поверить, словно это выше его сил. Она не торопит, ждёт, хотя сердце неугомонно бежит. И не зря, потому что в то же мгновение раздаётся взрыв. Сильный, оглушающий. Стёкла разлетаются в стороны, а в барабанных перепонках звенит. Хелен с силой отбрасывает, словно тряпичную куклу. Стена встречает её слишком жёстко — боль пронзает тело, а в глазах плывёт. Мир захлопывается, точно капкан. Неожиданно быстро.