Вспомнить. Всего лишь?

Порт встречает их шумом голосов, скрежетом металла и тяжёлым запахом солёной воды. Люди снуют туда-сюда. Кто-то с криками и руганью тащит ящики, кто-то прощается у трапа. Но все, как один, не обращают на них никакого внимания. До отплытия остаётся меньше получаса. Каждый шаг, каждый взгляд вокруг кажется слишком долгим, как будто время замирает, только для них. —Ты помнишь?.. — обрубает он себя, так и не договорив. Словно слова вырвались сами, непроизвольно, как бывает, когда слишком настойчиво думаешь о чём-то, что теряешь контроль: что в голове, а что — уже на устах. —Что? — смотрит она пристально, хотя уже догадывается, какой именно вопрос не даёт ему покоя. Ответ слышится не сразу. Но когда он раздаётся, Хелен не удивляется. Только смотрит долго, словно пытаясь разглядеть за видом холодной сдержанности кое-что ещё. —Поцелуй. —Нет, — отвечает честно. —Но я помню другое. Баки противится. Противится желанию спросить, желаю вспомнить. Зацепиться за малейшее доказательство, что он — не ужасный человек, что когда-то, может быть, очень давно, но он тоже был... другим. Это кажется невозможным, но вместе с тем он так отчаянно жаждет услышать хоть что-нибудь, что угодно, о том... о прошлом. —Что? — голос хриплый, как будто вырван из глубин. Баки не оборачивается, когда спрашивает, не смотрит на неё, будто чувствует, что не имеет на это права. Хелен останавливается. Вздыхает, не устало, скорее готовясь морально. В горле встаёт ком, как сожаление о чём-то утраченном. Как сожалеют обычно, когда оказывается, что утраченное, то, что они когда-то, имея глупость, не ценили, — было лучшее из воспоминаний. —Ты тогда разговаривал больше. А я — меньше, — усмехается болезненно, с горечью. —Ты вечно мешал работать кому бы то ни было, но чаще всего — мне. Он смотрит. Внимательно, почти жадно перехватывая каждое слово. Словно каждое оно для него — бесценно. Словно боится не уловить, но в то же время боится попросить... продолжить. Но Хелен понимает без слов. Как понимала всегда. И вместо того, чтобы отмахнуться, она пытается вспомнить. Вытащить из глубин памяти не воспоминание, утешение. —Однажды... ты пришёл ко мне в лабораторию и, как обычно, говорил без умолку о чём-то бесполезном. Словно не было войны и проблем, — она улыбается той самой улыбкой, которой улыбаются люди, возрождая в памяти нечто давно забытое. —Я злилась тогда. Тебя было слишком много, ты расспрашивал обо всём, словно ребёнок, трогал приборы, к которым приближаться было нельзя... Я ужасно злилась, но это... оно было настоящим, я чувствовала себя живой тогда... Хелен замолкает. Кусает внутреннюю сторону щеки то ли от досады, то ли от другого чувства, непонятного. Рядом плещется вода, гул не стихает ни на минуту, но Хелен невольно уносит подальше: —Профессорша, ну не злись. —Не злите, сержант, — слишком строго, слишком сухо. Как она привыкла. Но уголки губ слегка, совсем немного приподнялись, когда он со всей осторожностью поставил обратно на стол осциллограф, будто это была фарфоровая ваза, и уселся рядом, с настоящим, почти детским интересом, наблюдая. —Я помню, как один раз не выдержала и швырнула в тебя линейку. Но промахнулась и попала в колбы с наработками, разливать которые было нельзя... —Сержант Барнс, вы невыносимы! — вскрикнула она, от ярости почти топнув ногой. —У вас отлично получается рушить всё вокруг, так идите на плац выпускать свою энергию. —Прости, профессорша, я не хотел... — он неуклюже постарался поднять упавшие колбы, но вместо этого окончательно разбил их, случайно выпустив из рук. Хелен глубоко вдохнула, прикрыв глаза. А затем так же медленно выдохнула. —Лаборатория не место для ваших ребячеств. Уходите. —Ну хочешь, куплю новые колбы, — сказал он почти жалобно, что если бы не переполнявшая Хелен злость, ей непременно стало бы жаль ругать его. —И линейку. Посторонние звуки заглушают её собственные мысли. Ветер треплет волосы, закидывая пряди в лицо. Солдата рядом почти не слышно, только скрип досок под его тяжёлыми шагами. Замедлившимися. —После этого я и вовсе не пускала тебя в лабораторию. — она замолкает, исподлобья наблюдая за реакцией Баки. Между сведёнными бровями залегает складка. Кажется, будто он витает где-то далеко, хотя Хелен знает, он пытается вспомнить, ухватиться. Но этого всё ещё недостаточно. —Надолго меня не хватило. Через два дня ты пришёл за помощью с каким-то пустяком, — говорит она, удерживая юбку платья от внезапного порыва ветра. Пахнет солёным морем и спешкой толпы. —А в итоге допоздна сам чинил поломанные приборы, потому что знал, что я терпеть не могла это занятие. —Открой, профессорша. Мне очень нужна твоя помощь. Я, кажется, испортил свои часы. —Сержант, серьёзно? — послышался недовольный тон, а затем шумный выдох. Хелен схватилась за голову, проклиная груду приборов, которые солдаты по неосторожности вывели из строя, сломали некоторые безвозвратно. —Вы, солдаты, только и умеете, что ломать. На секунду ей показалось, что он ушёл, что она задела его. Но затем по ту сторону двери раздался почти жалобный голос. —Ну что с нам взять, с идиотов, — сказал он. —Хелен, ну помоги. Эти часы мне очень дороги, а ты — единственная, кто может починить. Сначала — тишина. Затем дверь щёлкнула, впуская сержанта внутрь. Лаборатория встретила его тусклым светом, разбросанными инструментами и тяжёлым вдохом Хелен. —Весело тут, — изрёк он, медленно и с вниманием оглядев пространство и остановившись на её уставшем, с кругами под глазами лице. —А знаешь, часы... не такие уж они и дорогие. И, не говоря больше ни слова, поднял с пола отвёртку и сел за небольшой деревянный стол, заваленный доверху приборами. Словно больше ничего и не нужно было. Словно за этим и пришёл. —В итоге я впервые смогла разобрать свои чертежи вместо того, чтобы чинить то, на что ни у кого не было времени... Молчание. И вдруг... —Я помню... — неожиданно говорит он. Хелен моргает. —Помнишь? —Помню желание... остаться. Слова звучат так тихо, что Хелен уже думает, будто выдумала их сама. В груди что-то откликается. Хрупкое, почти опасное. Но Солдат уже отворачивается, будто допустил лишнее. —Ты был тогда другим... — осторожно произносит она. —И я верю, что он всё ещё здесь, — её палец касается его груди. Он качает головой. Сухо. Резко. —Нет, профессорша... — и тут же осекается. Точно спотыкается о слово. Хелен замирает. Дыхание тоже. Поднимает удивлённый взгляд, встречаясь с таким же напротив. Словно он не верит, что только что это сказал. Словно оба услышали то, что не должны были. Воспоминание режет слишком сильно, глубже, чем если бы было простой игрой воображения. Кулаки сами сжимаются, но он больше ничего не говорит. Они уже у трапа. Небольшая хододная ладонь ложится на такой же холодный металл поручня. Хелен удивляется, когда Солдат внезапно останавливается. Она окидывает его непонятливым взглядом, а в груди интуитивно нарастает неприятное ощущение, стремительно собираясь в ком. —Что... — только и говорит она, но получает ответ раньше. Солдат, ни слова не говоря, протягивает ей сумку, что висела у него на плече. Хелен моргает, не веря или не желая верить. Переводит взгляд с протянутой руки на него, на Баки, желая увидеть в них что угодно... Но не это. Холодная решимость и стиснутые до боли зубы. Взгляд, проходящий сквозь и прибивающий к земле. Но с ней это больше не работает! Посторонние звуки тонут, как в воде. Всё мигом останавливается. Заветные слова ещё не сорвались с губ, но Хелен оказывается раньше. —Нет, — решительно заявляет она, качая головой. Не менее уверенно, не менее решительно. —Ты не останешься. Он не отвечает. Молчит, не спорит. Но всё в нём кричит, что выбор уже сделан, что пути обратно — нет. Хелен качает головой, словно это может что-то изменить, ослабить тот уверенно-холодный блеск в его глазах, но безуспешно. Ветер треплет волосы из стороны в сторону, а они, стоя около трапа, не ликуют, не радуются запаху не солёной воды, а самой настоящей свободы. Стоя около трапа, двое избитых жизнью человека прощаются. Без слов, без "я буду скучать" и "береги себя". Молча. Хелен не спорит. Больше нет. Не может идти против воли того, кто эту волю обрёл совсем недавно. Не может лишить его собственного выбора, сделанного, наверное, впервые после стольких лет. Хочет затащить его на корабль силой, которой у неё нет, угрозами... как угодно. Но не может. Хелен прикрывает глаза, устало выдыхая почти весь воздух. Корабль гудит, оповещая о скором отплытии. —Почему? — спрашивает она, и голос предательски дрожит. Баки молчит дольше, чем нужно, будто ищет в себе хоть какие-то слова. Потом хрипло выдыхает: —Потому что должен. —Остаться, чтобы тебя могли поймать? Вернуться в тот кошмар, из которого ты чудом выбрался? — она уже не пытается скрыть ни злость, кипящую в ней, ни дрожание голоса. Ещё немного, и вся её рациональность пойдёт прахом. Ей хочется кричать, бить, выть во всё горло от всей глупости ситуации. Но ответ заставляет впиться взглядом в его лицо. —Пойти своим путём. —А что, если найдут? — говорит она, и голос звучит сдавленно, как не должен был. Он не отвечает. Взгляд — пустой. Но не тот, который она хорошо запомнила. Другой. В этом — какая-то болезненная тоска вырывается наружу. Время идёт бесконечно медленно, корабль всё ещё на месте, люди всё ещё снуют повсюду, громко прощаются или со смехом поднимаются наверх. Мимо них, не замечая молчаливой битвы. Не замечая сжатые кулаки и упрямо поднятый подбородок. Спустя, кажется, бесчётное количество летящих минут, он всё же добавляет ещё одну единственную фразу. Как утешение, как благодарность вместо привычного "спасибо": —Не найдут. И Хелен верит. Так просто. Безоговорочно. Тому тону и той уверенности, с которой он говорит. Она молчит. Не отвечает ни "да" ни "нет". Затем кивает, медленно, почти неуловимо. Потому что иначе — не будет. —Ладно, — голос звучит так, словно не её. Пальцы крепко сжимают сумку, но в глазах — решение. —Прощай. Хелен делает несколько шагов навстречу к судну. Ничего больше не говоря, не оборачиваясь. Один, другой. Но вдруг что-то внутри сжимается так резко, что дыхание перехватывает. Она замирает, словно борется сама с собой. А потом — разворачивается обратно. Баки не успевает поднять голову, как Хелен подлетает к нему и порывисто обнимает, пальцами вцепившись в спину. Крепко. Так, что если бы он был ею, а она — им, кости непременно затрещали бы. Обнимает, что чувствует щекой прохладу сокрытого металла. Ни слова, только этот упрямый жест. Баки каменеет. Стоит изваянием, но вдыхает чуть резче, чем обычно, и это не ускользает от неё. Пальцы на руках чуть заметно подрагивают, словно противясь какому-то необъяснимому желанию. Но Солдат не отвечает на внезапный порыв Хелен. Как будто... не успевает. Так же порывисто, как обняла, она отстраняется. Разворачивается и уходит — быстро, решительно, не позволяя себе оглянуться, ни на секунду засомневаться. Спиной слышит только тихое ответное: —Прощай. Сердце стучит в груди так, что кажется, будто каждое его биение отдаётся в горле. Но она не замедляется. Выверенным шагом поднимается на трап. Не оглядывается даже когда за спиной слышится слабое плескание волн, и крики тех, кто пришёл попрощаться с близкими. Только когда силуэты размываются расстоянием, когда остаётся слышать только слабый шум воды и вдыхать аромат морской соли и свежего ветра, она поднимает взгляд. Вечностью казавшиеся минуты пролетели бесследно, унеслись прочь. Хелен позволила им унестись. Он остался там, где-то далеко. Перед глазами стоит его силуэт: тяжёлый, неподвижный, будто бы врос в землю у причала. Руки до побелевших костяшек сжимают холодный поручень, но не чтобы не сорваться вниз на раскачивающейся палубе. А чтобы не сорваться вглубь себя. «Это правильно», — говорит разум. — «У каждого свой путь. У него — свой». Тело помнит, как сжались мышцы под её руками и как он не обнял в ответ. «Это тоже — правильно». И всё же внутри остаётся ощущение, будто она его бросила, оставила на волю судьбе не всегда благосклонной. Слишком просто, без боя... Хелен не знает, как назвать это чувство. Точно не любовь. Но и не дружба — на неё у них не хватило времени. Не долг — пусть вина и жжёт. Скорее — что-то переплетённое, что-то между. А он — кто-то, кто был для неё связью с прошлым, его отголоском. Прохладный ветер играет с её волосами, закидывая их то вперёд, то назад, а платье так же развевается, нежно касаясь ног. В руках Хелен сжимает два билета, один — его. Осторожно складывает его и ставит в карман рюкзака. Второй — держит в руках. Он её свобода. Позади Хелен оставляет годы, страдания, затаённые страхи... И его. Непреклонного, пусть в глазах — глубокая печаль, невозможная ноша, которую он отчаянно скрывает, не позволяя понять, насколько силён его кошмар... Крики птиц вырывают её из размышлений, но мысли вновь возвращаются к одному: «Она даже не спросила, куда он теперь...» Когда насмешливый ветер вновь забрасывает непослушную прядь вперёд, Хелен осторожно убирает её обратно. На губах сама собой вырисовывается слабая улыбка. Почти незаметное движение уголков. Сдержанная надежда... ...Но только Хелен знает, сколько печали затаено в ней.