Порог

Быть главой мафии, каково это? Жизнь, только начинающаяся с ночи, высокие скорости на спидометре дорогих автомобилей, чемоданы, полные денег от выгодных сделок. Клиенты — чаще всего избалованные дети богатых, в поисках чего-то большего, чего-то, что избавит от скуки. Либо же те, которые, кажется, потеряли всё и сейчас так жадно желающие получить грамм счастья. Пустой взгляд вперед, пока по венам медленно разливается яд, полное избавление от настолько лишних мыслей. Похоть, расслабленная улыбка на все лицо, одним словом — кайф, но дозы с каждым разом становится недостаточно. И это ощущение, когда ты опротивел сам себе, а рука вновь тянется к новому прозрачному пакету. Спустить все свои деньги на дурь уже не кажется идеей сумасшедшего, когда это единственное, что дарит тебе покой и наслаждение.. Жалкое зрелище. Как ни странно, при том, что практически все твое окружение не считает наркоту — неважно лёгкую или нет — чем-то презренным, Пак Чанёль не пробовал свой же товар. « — В этом мире невозможно выжить, не будучи выше облаков, — смеясь, говорит мужчина, делая ещё одну глубокую затяжку, полностью заполняя лёгкие. — Тренера не играют, — отшучивается Пак, легко ухмыляясь, вместе с тем пересчитывая купюру. — Смешной.» Вседозволенность. Безнаказанность — довольно приятное чувство, ставшее неотъемлемой частью жизни. Парень понимал, что его жизнь будет недолгой, хотя и яркой — когда-нибудь его поймают, как и каждого другого. Но он ни за что не будет отбывать положенный срок: скорее убьет себя, чем сдастся. Три года назад дело Пака передали молодому следователю, До Кёнсу. Говорили, что несмотря на отсутствие опыта, он — настоящий охотник. Лично они встречались лишь дважды, оба раза — на крупных сделках. Первая облава прошла для Пака удачно: он заметил что-то подозрительное в выборе места и явное беспокойство покупателя. Его правая рука увидел группу захвата на верхней дороге. Это значило только одно: надо сворачиваться. Чанёль взглянул наверх, заметив машину До, и, прислонив ладонь ко лбу, отдал честь детективу, легко улыбаясь. Не сегодня. Прошло время. Затишье. Это напрягало. Для человека, привыкшего чувствовать за собой взгляд, внезапная свобода была подозрительно сладкой. Очередная сделка с постоянным иностранным клиентом, очередная проверка товара на чистоту. Всё как всегда. Кроме выбранного места. — Хозяин — барин, — подумал Пак и тяжело выдохнул. Он и представить не мог, что назад вернётся с руками, поднятыми над головой. Облава была выстроена хитро. На этот раз не пронесло. — Мы его нашли. Безоружный, без денег при себе. Придется осмотреть всё здание, — доложили офицеры. Чанёль шёл слишком уверенно и расслабленно для того, кого поймали с поличным. Он оглянулся, коротко кивнул своим людям и посмотрел на следователей. Среди последних был человек, которого он знал лучше, чем хотелось бы — старший детектив Ван Ын. Мужчина давно вёл его дело, не из-за долга — из-за ненависти. Он был уверен, что Пак убил его сына. Но доказательств не было. Ничего. Совсем. — Каждый совершает ошибки. За них не платят жизнью. Он заслуживал спокойной жизни, заслуживал быть мэром! У него была маленькая дочь, семья! Знаешь, я хочу это услышать напоследок лично. Признай, что это сделал ты! Мне просто любопытно — кто ты такой, чтобы решать, кому жить, а кому нет? Кем ты себя возомнил? Щен... Слово так и не сорвалось. Мужчина прекратил кричать, схватив Пака за ворот пальто. Чанёль усмехнулся, поджав губы. — Говорите, что хотите услышать правду? — пустая усмешка легко сорвалась с губ преступника. — Постоянно твердите про правосудие, справедливость. Так знайте же: я уже его совершил, — он перешёл на шепот. — Да, я сделал это. И сделал бы снова. Его голос был ровным, но в этих словах было больше давления, чем в криках. —————— Комната для допросов. Глубокая ночь. Ван Ын отказался заходить. Он слишком нервничал всякий раз, сталкиваясь с этой наглой, чертовой ухмылкой Чанёля. Хотелось стереть с его лица даже намёк на улыбку. Как и стереть воспоминания. Сейчас он тяжело дышал, запивая таблетки водой. — Не беспокойся, пингвинёнок, — сказал старший, грустная улыбка была адресована Кёнсу. В ответ лишь лёгкий хлопок по плечу, и последующий кивок в сторону кабинета: «Я справлюсь. Делай своё дело.» Су — всё, что осталось для Ван Ына. Всё, что важно. Ван До Кёнсу — мальчик с вороном в руках и большими глазами. Мальчик, которого однажды нашли в луже крови рядом с телом матери. Он тогда не плакал — просто держал в руках игрушечного ворона, единственную вещь, которая осталась, и смотрел в пустоту. Был тихим, будто мёртвым изнутри. Один из офицеров что-то пробормотал про детдом, но Ван Ын не дал договорить. Просто поднял ребёнка на руки и сказал: "Я забираю его к себе". Не как порыв — как решение. С этого момента Кёнсу стал его сыном. Официально — Ван До Кёнсу. Хотя сам он никогда не называл себя так. Обычно, когда ему не нужно было скрывать свое родство с Ваном, как сейчас, он называл себя только Ван Кёнсу. Без привязки к настоящим родителям, которых он безумно любил. Без прошлого. Его детство было тяжёлым. Он просыпался по ночам от криков, бился в слезах, не в силах дышать. Ван засыпал рядом, обнимая, гладя по волосам. Звал его “мой маленький пингвин” — за походку, за взгляд, за то, как он сжимался в комочек, когда боялся. Время прошло, и кошмары все так же мучали До, хотя больше он никому об этом не рассказывал. Когда Ван Ын говорил о своем родном сыне, по совместительству сводном брате Су, в его глазах всегда читалось что-то непостижимое для чужих глаз. Убийство многолетней давности, и смерть, за которую Ын винил только себя. Тогда он пил, сбегал с работы, не следил за ребёнком. И только у гроба понял, что упустил. Поздно. — Ты был ублюдком, каких свет не видел. Но я — хуже. Я сделал тебя таким, — мысленно говорил он, склонившись над могилой. — Но я обещаю: я поймаю Чанёля. Он заплатит. Может, из-за чувства вины он и забрал Кёнсу. Хотел сделать всё правильно. И правда, он стал ему отцом — настоящим. Поддерживал, когда тот учился, когда поступал в академию. Когда стал взрослым, упрямым и слишком красивым для своего возраста, от которого у девушек не было отбоя. Но Су не интересовался ими. Он всё ещё смотрел только вперёд. В закон. В справедливость. Ван Ын часто повторял: — Живи правильно, Кёнсу. Только так. Пообещай мне. Теперь Кёнсу — мужчина. С ледяными пальцами и взглядом, за которым целая пропасть. Он входит в кабинет. К тому самому человеку, которого все хотят уничтожить. К тому, кто отнял у него сводного брата. К Чанёлю.