Offside

Тело ломило. Каждая мышца — отбитая, растянутая, уставшая до последней клеточки. Но внутри, где обычно болело — глухо, ноет, как в хронической усталости — сегодня было тихо. Тихо, но не пусто. Там что-то дрожало, тепло разливалось изнутри, будто внутри груди кто-то распахнул окно и позволил свету проникнуть в самое тёмное, куда Питер сам давно не заглядывал. Он лежал, не двигаясь, головой уткнувшись в подушку, и чувствовал, как солнце, наглое и настойчивое, ползёт по его щеке, задевает ресницы, греет висок. Он тихо замычал, ворочаясь и натягивая одеяло на голову, но вместо раздражения — в уголках губ мелькнула улыбка. Тело ломит, да. Он избит, измотан, выжат досуха. Но он жив. Он дома. Он смешно пахнет аптечкой и пледом. А ещё — он проснулся с ощущением, что рядом была она. Сиенна. Питер вспомнил, как она сидела рядом, как пальцы её касались его плеча, как её голос звучал — не как у преподавателя, не как у старшей сестры подруги, а как у того, кто волнуется по-настоящему. Это ощущение невозможно было спутать ни с чем. Он чувствовал его ещё тогда, на трибуне, когда она бросилась спасать игрока команды, сама под ураганом, под гулом ужаса. Она, а не кто-то другой, стала первой, о ком он подумал, когда увидел в небе летящий «бублик» — то, что теперь, наверное, войдёт в учебники по истории как новый катаклизм. Он знал, что, если бы с ней что-то случилось… он бы не простил себе. И теперь она — не где-то там, не просто фигура из жизни его сестры. Она — в этом доме. В этой комнате. В его памяти. В его дыхании. Экран телефона засветился, вырвав его из мыслей. Парень со вздохом перевернулся на спину, болезненно поморщился от движения, потянулся за телефоном. Экран был в трещинах, будто на нём отпечаталась прошлая битва. Он не удивился, увидев имя отправителя. Эм Джей. — Не думаю, что мне стоит читать нотации тебе по поводу вчерашнего — это скорее всего сделала моя сестра. Поднимай пятую точку и если хочешь — мы можем сходить на игру моей сестры. Думаю, она не будет против новому болельщику. Питер хмыкнул. Она всё знает. Конечно, знает. В её глазах — как в рентгене. И она умеет быть прямой, как лезвие, но не режущей — скорее подталкивающей. Но слова про игру зацепили особенно. Потому что он понимал: это возможность. Вернуться. Посмотреть на неё. Почувствовать себя рядом. Не как ошибка. Не как ребенок, поцеловавший взрослую. А как кто-то, кто может быть рядом, несмотря ни на что. Он зажал телефон в ладони и на мгновение прикрыл глаза. Сиенна. Она казалась неуловимой — как будто держалась на грани между «да» и «никогда». Он чувствовал, что ей страшно. Что она ставит на весы всё: этику, карьеру, страх за него, страх за себя, разницу в возрасте, прошлый опыт. Но он тоже боялся. Боялся потерять то, что только-только начал ощущать своим. Это не был просто флирт. Не была случайность. Она его спасла. Она увидела его в тот момент, когда даже он сам в себя не верил. Паркер провёл рукой по лицу и сел на постели. Боль хрустнула в ребрах. Но он улыбнулся. Питер не сдавался. Ни перед пришельцами, ни перед смертью, ни перед огромными железными вратами, ни перед лицом, которое он так хотел вновь увидеть — в спортивной форме, на стадионе, с серьёзным лицом и огнём в глазах, будто она снова держит этот мир на своих плечах. Он сделает шаг. И даже если она отступит — он не перестанет быть рядом. Он не мальчик. Он мужчина, который готов ждать.

***

Стадион гудел, как живой организм. Трибуны вибрировали от смеха, разговоров, скрежета стаканчиков с колой, хруста попкорна и ритма — фоновая музыка резала воздух, заставляя сердце биться в такт. На поле команда уже разминалась: удары по мячу звучали ритмично, отскакивая эхом в грудную клетку. Питер сидел на верхнем ряду, одетый в худи, с поднятым капюшоном — не из-за страха быть узнанным, а потому что чувствовал себя как-то не в своей тарелке. Рядом с ним на ступеньку ниже устроилась Эм Джей с бутылкой воды и чипсами. — Всё-таки пришёл, — сказала она, не оборачиваясь, но с тонкой, почти невидимой улыбкой. Питер пожал плечами и почесал затылок. — Хотел бы сказать, что люблю футбол… но, кажется, причина немного другая. — Да ну? — Эм Джей повернулась, её бровь издевательски приподнялась. — Питер Паркер, ты что, влюбился в тренершу? — Я… — он тут же запнулся, вцепившись в бутылку с водой. — Нет! Просто… я… поддержать… ты ведь позвала… — Расслабься, я не буду копать, — фыркнула девушка. — Но если уж мы говорим о Сиенне… ты знал, что в школе её называли «ракета»? Питер нахмурился. — Почему? — Потому что она была самой быстрой. И самой упрямой. Говорили, что она однажды вбежала в кабинет директора, когда ей не разрешили участвовать в футбольном матче из-за травмы. Устроила скандал, доказала, что может играть, и выиграла тот матч. С переломом пальца. — Звучит… как она, — пробормотал Питер с лёгкой улыбкой, не отрывая взгляда от поля. Сиенна как раз стояла у бровки, в чёрной спортивной кофте с надписью «COACH», руки скрещены, волосы забраны в небрежный хвост. Но даже через расстояние он чувствовал: в ней было что-то дикое. Уверенное. Настоящее. Она не старалась казаться строгой, она ею была. Легко шагала вдоль линии, кричала что-то игрокам, поправляла тактику. Всё в ней было движением. Всё — властью. Питер провёл языком по сухим губам. Его сердце уже билось быстрее — и от адреналина, и от мысли, что она всего в двадцати метрах. Так близко, и всё же недосягаема. Он попытался сосредоточиться на игре, но мысли уносились совсем в другую сторону. Он помнил её пальцы, когда она прижимала к нему перекись, как её ногти чуть-чуть задевали кожу, как лицо склонялось ближе… Тонкая линия ключиц. Блеск губ. Тёплый запах шампуня. Как её голос звучал вечером — уставший, срывающийся. Такой взрослый, почти материнский… но внутри Питера это вызывало не дочернюю благодарность. Совсем не такую. Что-то низкое и смущающее, то, что он чувствовал в груди и ниже, и что заставило его моментально отвернуться, будто он пойман на краже. Он встряхнул головой. — А в колледже она была старостой, — между тем продолжала Эм Джей, будто не замечала его красных ушей. — Занималась волонтёрством. Отказалась от стипендии, чтобы её дали девочке из бедной семьи. А потом… влюбилась в своего преподавателя. Питер резко обернулся. — Что? — Он был не тот. Женатый, мерзкий. И она думала, что это любовь. Я узнала об этом уже потом. Он ей сильно навредил. Думаю, после этого она долго не подпускала никого к себе. И теперь, когда вижу, как она смотрит на тебя… — Она не смотрит. — Питер сжал кулаки. — Она боится. Она думает, что сломает мне жизнь. Эм Джей мягко посмотрела на него: — А ты хочешь, чтобы она сломала? Питер сжал зубы. На поле кто-то забил гол — стадион завопил, закричал, замер в радости. Но он почти не слышал: — Я хочу, чтобы она поняла, что она уже часть моей жизни. Что, если бы её не было — я бы стал совсем другим. А может, вообще бы не стал. Она… она будто дышит за меня, когда я не могу. Но при этом я хочу, чтобы она тоже дышала. Без страха. Эм Джей хмыкнула. — Ты уже говоришь, как Старк. Поэтично и с бронёй. Питер усмехнулся. — А она… Она говорит так, будто может ранить. Они снова замолчали. На поле Сиенна махнула рукой в воздухе, давая команду. В её взгляде было напряжение, но и азарт. Сиенна была в своей стихии. Питер смотрел на неё и знал: он готов ждать. Хоть всю игру. Хоть всю жизнь. Даже если больно. Даже если страшно. Потому что она — его цель. Его игра. Его победа. И его поражение — если потребуется.

***

Поле пахло травой, нагретым асфальтом и потом. Солнце беспощадно било сверху, и даже лёгкий ветерок не спасал от духоты, стекавшей по лопаткам тонкой полоской влаги. Сиенна стояла на кромке поля, в спортивной кофте с логотипом университета, руки на бёдрах, взгляд прикован к игрокам. Она двигалась вдоль линии, бросая указания: — Джейк, шире! Ты не в шахматы играешь, двигайся! — Мэтт, если ты ещё раз пробьёшь без замаха, я тебя на скамейку — с любовью, конечно! Игроки слушали, кто с усмешкой, кто с уважением, а кто-то, прищурившись, явно не слышал вовсе — смотрел не на мяч, а на её силуэт, когда она выпрямлялась, поправляла волосы, делала шаг вперёд. Она знала эти взгляды. Узнавала их по жжению в спине. Раньше они злили. Сейчас — не трогали. Потому что мысли были только об одном. О нём. О Питере. Девушка не искала его взгляд. Не должна была. Но когда мельком увидела знакомую фигуру на трибунах — в капюшоне, сгорбленного, но до боли узнаваемого, сердце задрожало. Он пришёл. Несмотря на всё. Несмотря на боль, на страх, на отказ. Он снова здесь. Зачем ты здесь, Питер? Чтобы снова выбить из-под меня землю? Чтобы я снова почувствовала, что не могу держать дистанцию? И в этот момент к ней подошёл Томас — старший тренер мужской сборной. Высокий, с волосами, начавшими седеть, с привычной полуулыбкой и резким голосом. Он остановился рядом, закрыл от солнца лоб ладонью и сказал тихо, но так, чтобы она услышала: — Хорошая работа, Сиенна. Парни начали слушать, хоть и неохотно. Но будь осторожнее, ладно? — В каком смысле? — В том смысле, что… — он повернул к ней голову, — слишком часто кто-то из них смотрит не на мяч, а на тебя. Ты начинаешь им нравиться. А если кто-то узнает, что ты позволяешь себе что-то большее, чем наставничество, — тебе не просто будет тяжело. Тебя могут уволить. А в худшем случае — будет скандал. Университет не прощает таких вещей. Особенно если парень — студент. Сиенна почувствовала, как внутри всё сжалось. Будто ток ударил по позвоночнику. Питер. Он что-то узнал? Кто-то заметил? Неужели… неужели кто-то понял? — Спасибо, Томас, я всё поняла, — ответила она, ровно, ни дрогнув, ни позволив панике вылезти наружу. Он кивнул и ушёл. А она осталась стоять, вцепившись в блокнот так сильно, что ногти врезались в обложку. Нет. Никто ничего не знает. Никто не может. Они ничего не видели. И даже если кто-то смотрит, они подумают, что он просто увлечён. Сиенна обернулась — и снова увидела его. Он разговаривал с Эм Джей, смеялся, а потом снова посмотрел в её сторону. Короткий миг. Глаза в глаза. Он не прятался. Он стоял. Девушка прикрыла глаза. Ты как бомба, Питер Паркер. Тикаешь. Мягко, но громко. С каждым днём всё ближе к точке, когда взорвёшь всё, что я строила. И всё равно… всё равно я хочу быть рядом. Она знала: если она будет отталкивать его — он начнёт делать глупости. Он упрям, горяч, и всё ещё с тем мальчишеским максимализмом, который не даёт ему останавливаться. Если она будет молчать — он полезет на рожон, снова будет спасать кого-то, чтобы доказать себе, что он достоин её. Но он уже достоин. Он уже — взрослый. Он не мальчик. Он просто… Питер. И этого — достаточно. В груди стало тяжело, но в голове — кристально ясно. Она не может больше прятаться. Не ради него, не ради себя, не ради безопасности. Это не связь на одну ночь. Не поцелуй в пьяном угаре. Это — движение навстречу. Опасное. Но честное. Но все же девушка стояла на краю поля, чувствуя, как стальные прутья старой боли сдавливают грудь изнутри. Всё началось с одного взгляда Питера. Одного — и её отбросило в прошлое. В университетские аудитории, в запах свежей типографской бумаги, в осенние коридоры, где воздух был наэлектризован юношескими мечтами и неуверенными шагами к взрослой жизни. Она помнила его лицо — своего преподавателя. Помнила, как замирало сердце, когда он проходил мимо, как его голос звучал иначе, чем у других. Глубже. Увереннее. Он казался всем — маяком, источником силы, опорой. И она… она, глупая, мечтательная, голодная до признания, влюбилась. Глубоко. Без остатка. И он это знал. Он позволил этому случиться. И когда всё закончилось — а это всегда заканчивается, если в основе нечестность — осталась пустота. Опустошение. Унижение. Он не выбрал её. Он просто поиграл. Он был взрослым. А она — просто студенткой, которая осмелилась перепутать влюблённость с любовью. И вот теперь… она — на его месте. Не в той же роли, нет. Она не играет, не использует. Но страх… Страх стать зеркалом того человека — сжигал её изнутри. Что, если она — тоже запутается? Что, если она сделает Питеру больно, не желая того? Что, если повторит ту самую историю, только теперь с другой стороны баррикад? Сиенна боялась. Безумно. Потому что Питер — не просто мальчик, не просто студент. Он — сердце. Он — искренность, которую она так давно не видела. Он — как больной зуб, до которого боишься дотронуться, но не можешь не думать. Он — всё, что она так тщательно закрывала в себе: нежность, порыв, желание быть рядом, не контролировать, не воспитывать, а просто чувствовать. Но если она сломает его?.. Глотая тревогу, Сиенна закрыла глаза, вдохнула глубоко, до боли в рёбрах, до щелчка в спине. Потом открыла — взгляд стал холоднее, сосредоточеннее. Она взяла себя в руки. Потому что не могла позволить себе рухнуть здесь — не под крики игроков, не под солнцем, не при своих подопечных. Не при нём. — Тринадцатый номер! Ты опять провалил защиту! — выкрикнула она, чуть сдвигаясь к центру. — Хочешь бегать круги после тренировки — продолжай в том же духе! — Макс, у тебя два выбора: или ты слушаешь, или я превращаюсь в твою самую страшную физрука-кошмар! Она шла вдоль поля, чуть ли не с боевым видом, пряча за железной маской настоящую себя — уставшую, испуганную, уязвимую. Сердце колотилось не из-за плохого паса или неудачного удара по мячу. Оно билось от одного короткого взгляда, украдкой брошенного с трибун. Оттого, что в этом взгляде она видела всё, что так боялась потерять. Девушка не позволит себе стать слабой. Но она больше не может быть слепой. Он рядом. И если он не боится сделать шаг — она тоже не будет.

***

Солнце клонилось к закату, бросая длинные, раскалённые тени на поле. Матч был напряжённым. Парни работали из последних сил, каждый толчок, каждый пас отзывался тяжестью в мышцах, дыхание сбивалось у большинства. Сиенна стояла у самой линии, напряжённая как тетива. Её голос срывался на выкрики, ладони были сжаты в кулаки. На табло — почти равный счёт. Нужно было держать темп. Ещё немного. И тут всё произошло как в замедленной съёмке. — ТЭЙЛОР, НАЗАД! — закричала она, но было уже поздно. Молодой полузащитник — высокий, быстрый, с резкими движениями — резко рванул вперёд, пошёл в отбор и… резко осел на землю, как будто его пронзило током. Он упал на колено, потом рухнул навзничь, сдавленно вскрикнув. Кто-то из игроков тут же замахал руками, призывая врача. Свисток судьи взвыл, заглушив шум трибун. Сиенна сорвалась с места. Она даже не бежала — летела, будто под ногами не было земли. Скользнула рядом с ним на колени и тут же принялась осматривать: его колено было неестественно вывернуто, губы побелели от боли. Он судорожно дышал, грудь вздымалась рывками. — Господи… Тэйлор, держись, держись! — её голос дрожал, но руки действовали чётко. — Коуч… — выдохнул парень, его глаза дёрнулись, он хватал воздух, — я… я… прости. Я просто… хотел играть лучше. Я… Я взял это… у старших. Не хотел… просто… Сиенна вжала пальцы в его щеки, заставив его смотреть в глаза. Лоб к лбу, дыхание — горячее, как будто в ноздрях горел перец. — Тсс… Тэй… Я здесь. Ты не один. Я всё решу. Слышишь меня? Я. Всё. Решу. — прошептала она, не отводя взгляда, как будто могла забрать его боль через себя. — Но ты должен держаться. Кровь уже пропитала носки и щитки. Подбежали медики. Сиенна лишь на секунду отступила, позволив парням делать свою работу. Когда его уносили с поля, она стояла рядом, одной рукой прижимая к груди лист тактики, другой — сжимая кулак до боли. Слёзы почти подступали, но не сегодня. Не перед игроками. Не перед ним. — Чарльз, ко мне! — крикнула она координатору. — План Б. Глухая защита, два паса — и длинный. Уводи игру на фланги. Макс — в центр. Всё, что у нас есть — работаем. Мы не можем позволить себе ещё одного упавшего. — Он что, реально взял стимуляторы? — прошептал кто-то из игроков. Сиенна повернулась с ледяным взглядом: — Заткнись и играй. Я потом разберусь. Парни переглянулись. И подчинились. И только один человек не смог отвести взгляда. Питер. С трибуны он не слышал слов Тэйлора, но он видел всё. Он видел, как Сиенна смотрела на парня. Как прижимала к себе, как гладила по волосам, как по-настоящему жила за него. И что-то внутри Питера болезненно дёрнулось. Так ты ко всем так относишься, да? Ты называешь их «мои мальчики». Ты гладишь их по щекам, как когда-то — меня. А я? Кто я тогда тебе? Один из многих? Один из хрупких подопечных? Или просто ребёнок, которому стоит поставить границу? Питер сжал кулаки, ощущая, как под ногтями пульсирует гнев, а в груди — что-то слишком горячее, чтобы быть только обидой. Он не имел права ревновать. Он понимал, что это не романтика, это забота. Ответственность. Её профессионализм. Она воспринимала этих парней как своих детей. А он? Он не хотел быть её «ребёнком». Не хотел быть ещё одной сломанной фигурой на поле её жизни. Он хотел быть тем, кто встанет рядом. Кто будет плечом, а не подопечным. Но пока — он сидел. Смотрел. Сгорал.

***

Игра закончилась на высокой, напряжённой ноте. Финальный свисток будто прорезал воздух — тяжёлый, будто бы наполненный потом, болью и тревогой. Команда, вымотанная, с мокрыми спинами и сбитыми ногтями, стояла в центре поля. Кто-то обнимался, кто-то молча тёр шею, кто-то сидел на траве, уставившись в землю. Но Сиенна уже не была там. Она стояла чуть в стороне от всех, прижав телефон к уху, с серьёзным лицом, затенённым тенью козырька. Губы сжаты, взгляд жёсткий и сосредоточенный, будто в этот момент она не на поле — а на передовой. Шум вокруг был словно сквозь вату: она слышала только голос женщины на другом конце линии. — Да, миссис Роулинс, я понимаю... Да, я с ним была, и он рассказал мне всё. Нам нужно будет сдать пробы, поговорить с врачом команды и, конечно, с университетом. Это очень серьёзно. Я не позволю, чтобы на него повесили вину в одиночку. Это системная проблема, а не только его ошибка. Пока она говорила, к ней подошли Эм Джей и Питер. Девушка была в приподнятом настроении, а Питер выглядел как-то… напряжённо. Он засунул руки в карманы, переминался с ноги на ногу, то смотрел на сестру, то украдкой — на Сиенну. Его взгляд скользил по её силуэту, по напряжённой линии челюсти, по пальцам, которыми она водила по экрану, отписывая сообщения. — Она всё ещё разговаривает? — спросил он шёпотом. — Ну да, — Эм Джей фыркнула. — Она как генерал. Однажды я видела, как она уволила парня в бассейне, не вылезая из воды. Честно. — Не удивлён, — пробурчал Питер. В его голосе скользнула странная нота — ревнивая, сдержанная. Он снова посмотрел на Сиенну. — Только теперь это уже не просто «тренер». Она сама себе целый штаб. Сиенна заметила их. Улыбнулась мягко, быстро, но глаза тут же вернулись к экрану. — Пятнадцать минут, и я свободна, обещаю, — сказала она почти извиняющимся тоном, не отрываясь от переписки. — Ты с нами в кафе пойдёшь? — вмешалась Эм Джей, сделав шаг ближе. — Мы с Питом хотим забежать в то новое место с блинчиками и карамельными буррито. Ну давай, ты заслужила что-то вкусное. — Если вы подождёте пять минут, я вас догоню, — отозвалась Сиенна, нажимая «отправить» в очередном письме. — Только разрулю кое-что с деканатом и врачом. — Конечно, — Эм Джей широко улыбнулась. — Я оставлю вам чуть-чуть места… и может, даже подброшу сиропа. Не благодарите. Она подмигнула и пошла вперёд, оставляя Сиенну и Питера одних. — Ты всегда такая? — спросил он, пытаясь шутить, но голос прозвучал более колко, чем хотелось бы. — Вечно решаешь чужие проблемы, спасаешь, уговариваешь, вытаскиваешь? — Ты удивишься, сколько людей не умеют вытаскивать себя сами, — отозвалась она спокойно, все ещё глядя в экран. — Кто-то должен это делать за них. — И ты выбираешь быть этой кем-то? — А кто, если не я? Питер усмехнулся и наклонился чуть ближе, стараясь поймать её взгляд: — Просто, может быть… кому-то хотелось бы, чтобы ты время от времени… вытаскивала его тоже. Ну, хотя бы из категории «один из твоих мальчиков». Сиенна подняла глаза. И увидела всё: раздражение, лёгкую обиду, ревность. Его губы чуть поджаты, глаза сверкают, но в глубине — ранимая, тёплая тоска. Она улыбнулась. Не ответила — просто улыбнулась. И этой улыбки Питеру хватило, чтобы понять: она всё слышит. Всё чувствует. Просто пока ещё не готова сказать. — Хорошо, — выдохнула она наконец. — Всё. Телефон в сумке. Я с вами. Обещаю не проверять сообщения... почти. — Я засеку по часам, — буркнул Питер, уже отходя, и на его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. И надежду. Большую, неудобную, трепетную. А Сиенна, закрыв сумку, на мгновение задержала взгляд на его спине. И ей стало по-настоящему приятно, что кто-то ревнует её. Не как тренера. Не как начальника. А как женщину.

***

В кафе царила атмосфера беззаботного уюта — золотистый свет падал с ламп, пахло ванилью, свежей выпечкой и карамельным сиропом, а между столиками разносился смех, звон посуды и лёгкий фоновый джаз. Питер с Эм Джей сразу выбрали столик у окна, в углу, где можно было скинуть куртки и расслабленно растянуться. Сиенна появилась последней, с немного напряжённым выражением лица — её телефон, кажется, вибрировал каждые две минуты, но она решительно выключила звук. — Мы уже заказали тебе блинчики, — сообщила Эм Джей, усаживаясь поудобнее. — С ореховым кремом, клубникой и… чем-то там от шефа, по секретному рецепту. — Надеюсь, без острых сюрпризов, — усмехнулась Сиенна, бросая взгляд на тарелку. — После дня, где в прямом смысле пахло потом и кровью, я заслужила сладкое. — Если бы ты знала, что мы ели в школьной столовой, — пробормотал Питер, кусая край блина. — Ты бы ценила эту клубнику как золото. — Ага, один раз у нас была лазанья с привкусом… химии? — вспомнила Эм Джей. — Пит, ты не ел её тогда? — Я пытался, но в итоге сдался. Моя сила — не в желудке, — фыркнул он. Сиенна улыбалась, слушая их болтовню, стараясь уловить настроение компании. Это был другой ритм — быстрый, дерзкий, легкий. Они перебрасывались фразами как мячами, без пауз, без обдумываний. Её шутки не всегда заходили, и каждый раз, когда она вставляла что-то, казалось, что разговор слегка замедляется. Она всё чаще оставалась в тени их смеха, отпивая кофе, двигая клубнику по тарелке. Они слишком разные. Она — из мира ответственности, дисциплины и контроля. Они — из мира студенческих волнений, мемов и неумелых подколов. И в какой-то момент мысль, такая же горькая, как кофе без сахара, проскользнула в голове: Питер больше подходит Эм Джей. Они как единое целое. Братство. Ритм. Возраст. Жизнь. А я?.. Что я здесь делаю? Но она отогнала её, сжала зубы и вновь включилась в разговор, когда Питер уронил салфетку и устроил целое шоу, пытаясь её поймать, будто это был прыжок века. — Боже, ты неловкий как шотландская овца на роликах, — фыркнула Сиенна, подавая ему салфетку. — Зато харизматичный, — расплылся он в довольной ухмылке. Эм Джей бросила взгляд на часы: — Ладно, мне пора. У меня подготовка к коллоквиуму по журналистике. И мне ещё надо сделать вид, что я понимаю, о чём пишу. — Как всегда, на высоте, — усмехнулся Питер, поднимая брови. — Ты остаёшься? — Эм Джей перевела взгляд на Сиенну. — Я… — девушка уже собиралась вежливо встать, отговориться, — …да. — Отлично. Надеюсь, он не уронит тебя, как салфетку. — Эм Джей подмигнула и исчезла за дверью, оставляя за собой аромат духов и грохот каблуков. Питер повернулся к Сиенне, чуть приподняв бровь: — Прогуляемся? Тут рядом парк. Закат шикарный. Она колебалась. В груди снова сжалось, будто сердце само не знало, биться ему или затаиться. Она должна была уйти. У неё была работа, дела, ещё пара писем и звонков. Но всё это — не сейчас. Сейчас были его глаза, мягкий свет, блинчики и… ощущение, что что-то между ними всё ещё дышит. — Ладно, — выдохнула она. — Только без трюков и попыток бегать по стенам, мистер ловкость. — Обещаю. Максимум — лезть в фонтан, если решу тебя впечатлить. — Даже не смей, — рассмеялась она, поднимаясь. И только потом — уже возле выхода — заметила, как он смотрел на неё. Не как мальчик, влюблённый в тренера. А как мужчина, нашедший причину остаться.

***

Сумерки стелились над Нью-Йорком лёгкой дымкой, оранжево-розовые отблески небоскрёбов отражались в лужах и стеклянных фасадах. Питер и Сиенна шли рядом по тихой улочке недалеко от кампуса. Город жил своей жизнью — шумел где-то вдалеке, но между ними тянулась невыносимая, почти звенящая тишина. Он молчал. А потом вдруг резко выдохнул: — Мне не нравится, когда ты так смотришь на других. — Как именно? — спросила она, не поворачивая головы. — Так, как будто они — твой мир. Как будто я… — он запнулся, глядя на неё искоса, — просто прохожий. Один из многих. Сиенна остановилась. Питер тоже застыл. В его голосе сквозила ревность, обида и что-то ещё — страх потерять то, что даже толком не получил. — Ты же знаешь, что это не так, — сказала она, тихо, спокойно. И тут же добавила, дернувшись, — Или не знаешь? Он сжал кулаки. — Я знаю, что ты взрослее. Я знаю, что ты умнее. Ты сильнее. Я знаю, что ты… настоящая. А я просто парень, который иногда спасает город и прячет ссадины под футболкой. И всё же… я хочу большего. С тобой. Но ты держишь дистанцию, как будто боишься прикоснуться. Она подошла ближе. Без слов. Поймала его за ворот, притянула к себе — резким, решительным движением — и поцеловала. Это было неожиданно. Как удар током. Губы её были тёплыми, мягкими, но с характером. Она не позволила ему сразу взять инициативу, наоборот — контролировала ритм, и в этом поцелуе читалась власть. Уверенность. Желание. — Ты можешь быть смелее, паучок, — прошептала она в его губы, едва оторвавшись. И тогда в Питере что-то вспыхнуло. Как будто сорвались внутренние тормоза. Все накопленные эмоции, все бессонные ночи, тревоги, желание, жажда быть рядом — вылились наружу. Он обнял её крепче, резко, срывая остатки сдержанности. Поднял, как будто она почти ничего не весила, и усадил к себе на колени, не отрываясь от поцелуя. Его ладони скользнули по её спине, по бёдрам, зарылись в волосы. Она чувствовала — он горит. Целиком. В груди всё дрожало, внизу живота вспыхивал огонь, почти болезненный, но приятный. Она чувствовала, как сильно он хотел быть рядом. Хотел быть нужным. Хотел быть мужчиной. И в этот миг она поняла — он уже не мальчик. Но как быть с этим знанием? С этим вспыхнувшим между ними чем-то большим, чем просто желание? Она отстранилась ровно на полвздоха, заглянула ему в глаза. Там было всё — нежность, голод, сила, немного страха. И она прошептала: — Питер… только не спеши. Я… я тоже не хочу, чтобы ты был просто одним из многих. И тогда он улыбнулся. И в этой улыбке был не супергерой. Не мальчишка. А тот, кто впервые в жизни по-настоящему нашёл кого-то, за кого стоит сражаться не в костюме — а собой.