О лести, эго и предложениях

Джейс узнаёт, что во всём у Виктора первый спустя два года их отношений и месяц со взаимного предложения. Сначала он не верит, хотя то, как сильно это польстило бы его эго, окажись правдой, его почти пугает. Это вскрывается случайно, глупая пилтоверская настолка на выпивание, не совсем, но интимная и привычная полутьма лаборатории, дорогое, слишком дорогое и редкое — на вкус Виктора — вино из погребов дома Талис, тихое жужжание приборов и музыка из проигрывателя. Виктор не спрашивает зачем Джейсу в лаборатории настолько древнее вино и пластинки. Они отмечают годовщину, хотели в ресторан, но расчёты, правки, чертежи — заработались и вот уже почти ночь, удручающе сильно тянет ногу и видеть хочется максимум друг друга. Правда открывается постепенно, Виктор смеётся над половиной вопросов, оказывается непробиваемо трезв, сделав один глоток на вопросе о первом друге и, Джейс видит, на все сто процентов честен в ответах, и всё же, всё же когда на все остальные интимно-чувственные вопросы, выпавшие Виктору в карточках, он отвечает «ты», Джейса добивает карточка о первом поцелуе. Виктор одним движением прогоняет вино по бокалу, наслаждаясь осевшим уже давно запахом, улыбается почти смущённо — «О Жанна», — думает Джейс, — «Виктор, у тебя уже были вопросы про римминг и сидение на лице», — и выдыхает тихое: — Ты. И это действует громоподобно, как выстрел в самый центр груди, чтобы задело и мечущееся сердце и застывшие лёгкие, и даже сжавшееся солнечное сплетение. Чтобы откашлять застывший посреди трахеи воздух Джейсу нужна секунда, которая ощущается как вечность. Виктор почти подрывается встать, но больная нога, освобождённая от ортеза покоится у Джейса на бёдрах, колено трогательно накрыто горячей, даже в этой ситуации поглаживающей, ладонью. У Виктора в глазах, в позе, в наклоне головы столько беспокойства, что глаза Джейса грозят заслезиться уже не от внезапного приступа. — Ты же знаешь, что это игра на искренность? — Он прочищает горло, не выпускает коленку Виктора из-под пальцев и наблюдает, как он медленно откидывается на спинку дивана, выпивает весь бокал дорогущего вина из бесценных запасников прадедов Талиса, как дешёвое пойло из самых низов Зауна, не морщась, не заедая даже сыром. Джейсу видится это прекрасно очаровательным. Крупицы винного камня оседают в последних каплях. Виктор выдыхает, склоняет голову и глядя прямо в глаза, в неразрушающей вечер манере усмехается: — Конечно. — Задумчиво крутит бокал в пальцах, снова хмыкает чему-то своему, невысказанному, и тянется поставить на низкий столик. Пальцы перехватывают: — Тебе не нужно льстить мне, Виктор, — большой поглаживает указательный, разность текстур всегда завораживает их, они встречались и с порезами, и с ожогами, но почему-то сухость от вечного костра и вечного замерзания ощущаются по-разному, проходится по фалангам, задерживается на сгибе — там щекотнее всего, Джейс знает — и Виктор хихикает, как первокурсник только ступивший на первую ступень академии. — Это «Правда или Действие», Джейс, это всегда был ты. Что-то огромное, затапливающее, полыхающее растёт в груди огромной сияющей сферой так быстро, что дыхание перехватывает снова. Эго? Джейс не знает такого слова. Ему приходится лишить колено Виктора тепла только чтобы согреть его кисть с обеих сторон. Джейс просит выйти за него. Снова. Виктор совсем по-мальчишески улыбается и глаза его светятся так ярко, как в ночь их встречи. Снова. И он соглашается. Снова.