Высокие обороты

Неделю спустя после их бурного примирения, О Хэвон чувствовала себя… странно уверенной. Тренировки шли в усиленном режиме, аналитики команды заметили ее возросшую концентрацию на сложных участках трассы — тех самых, где Чан Миён допускала ошибки. Слова Юны о «реальном шансе» грели изнутри, как и память о той чувственной ночи. Но мир Соль Юны был гораздо больше автоспорта. «Зайка, ты обязана прийти!» — голос Юны в трубке звучал непривычно взволнованно, даже нервно. «Это превью моей сольной выставки в галерее. Весь бомонд будет там. И… мне нужно, чтобы ты была рядом. Как моя тихая сила.» Последние слова были сказаны почти шепотом, с той уязвимостью, которую Юна показывала только Хэвон. Галерея была залита светом софитов и гулом светской толпы. Юна, в платье из жидкого серебра, которое обволакивало линии ее стройного тела как вторая кожа, была центром вселенной. Она позировала фотографам с холодной, отточенной грацией топ-модели — улыбка идеальна, взгляд пронзителен, каждое движение — произведение искусства. Хэвон, в своем не самом утонченном костюме, чувствовала себя невидимкой, прижавшейся к стене с бокалом слишком теплого шампанского. Она наблюдала, как к Юне льнут знаменитости, влиятельные дизайнеры, галеристы с мировыми именами. Их восхищение было почти осязаемым. Именно тогда Хэвон увидела его. Чан Дук Хва, фотограф с репутацией создателя сенсационных, откровенных образов и… ловеласа. Он подошел к Юне, и что-то щелкнуло в его руках — не камера, а зажигалка. Он что-то сказал, наклонившись близко-близко, и Юна рассмеялась — тем низким, грудным смехом, который Хэвон считала только своим. Фотограф положил руку Юне на поясницу, явно задерживая ее, пока его ассистент что-то настраивал. Юна не отстранилась. Она была в своей стихии, в образе. Внутри Хэвон что-то сжалось ледяным комом. Ревность, острая и иррациональная, ударила по горлу. Это часть ее работы — пыталась она убедить себя. Она всегда так делает. Для кадра. Но вид его руки на ее талии, ее смех, адресованный ему… Это было невыносимо. Она вспомнила слова Юны: «Ты — моя». А сейчас? Кто она для нее здесь, среди этого блеска? Хэвон незаметно выскользнула на террасу, в прохладную ночную тишину, пытаясь заглушить бокалом шампанского жгучую смесь обиды и страха. Страха потерять ее в этом ослепительном мире, где Хэвон была всего лишь тенью. «Сбежала от светского общества, гонщица?» — знакомый голос прозвучал прямо за спиной. Юна. Без свиты, без сияния — просто Юна, с ещё одним бокалом в руках, ее макияж выглядел безупречно даже при лунном свете, но в глазах читалась усталость и… тревога? : «Ты вся сжалась, как пружинка. Что случилось?» Хэвон не смогла сдержаться. «Твой фотограф… Как его там. Он к тебе так… запросто прикасается.» Голос дрогнул, выдавая больше, чем хотелось. Юна замерла. Потом ее губы тронула медленная, понимающая улыбка. — Мистер Чан? О, зайка… — Она поставила бокалы и шагнула ближе. — Это его работа. И моя. Он снимает меня для обложки «Vogue Korea». Этот момент с его «непринужденным» прикосновением… он должен передать электричество, химию. Мы все должны работать как одно целое. — Ее пальцы мягко коснулись щеки Хэвон. — Но это игра. Игра света, тени и мастерского грима. Настоящее электричество… — Она наклонилась, ее губы почти коснулись уха Хэвон, голос стал низким, вибрирующим — …оно здесь. Только с тобой. И оно не для камер. Юна не повела ее домой. Она отвела Хэвон в свою гримерку в галерее — небольшое, звукоизолированное помещение, заваленное цветами, коробками и зеркалами с яркими лампочками по краям. Запах грима, лака для волос и дорогих духов висел в воздухе. — Закрой дверь — приказала Юна, уже снимая серебристые сережки. Ее движения были быстрыми, деловыми, профессиональными. Когда дверь щелкнула, она обернулась. Иллюзия холодной богини растаяла. В ее глазах горел знакомый огонь — голодный, сосредоточенный только на Хэвон. Она подошла неспеша. Ее пальцы скользнули по лацканам пиджака Хэвон, затем вниз, расстегивая пуговицы одну за другой: Ты видела, как я сегодня работала? — прошептала она, губы касались уголка рта Хэвон: Каждую улыбку, каждый поворот головы… это был спектакль. — Она стянула пиджак с плеч Хэвон, уронив его на пол. — Но ты… ты видела меня. И твоя ревность… Юна впилась губами в чувствительную кожу под ухом Хэвон, заставив ту вздрогнуть и слабо вскрикнуть. — …она была самой настоящей вещью за весь этот гребанный вечер. Ее руки скользили под блузку Хэвон, теплые ладони нашли кожу спины, застежку бюстгальтера. Прикосновения были уверенными, нежными, но несущими неоспоримое желание. Хэвон откинула голову, позволяя Юне покрывать шею влажными, горячими поцелуями, стирая следы светского вечера. Юна… здесь могут войти… — то, что никогда бы не смела произнести девушка, невозможно находиться в одном помещении с Соль Юн и не опьянеть. Ее руки скользнули по бедрам Хэвон, снимая туфли, затем чулки. Взгляд снизу вверх, полный обожания и обещания, был невыносимо соблазнителен. Ее губы коснулись внутренней стороны колена, затем поползли вверх по дрожащему бедру, оставляя влажный след. Хэвон вцепилась пальцами в ее идеально уложенные волосы, сбивая дорогие шпильки, уже не думая ни о чем, кроме нарастающего внутри напряжения. Юна вела ее к туалетному столику, заваленному косметикой. Она смела все тюбики и кисточки на пол одним движением руки и посадила Хэвон на край. Зеркала вокруг отражали их вдвойне, втройне — полуодетую Хэвон и Юну с разметавшимися волосами, все еще в серебряном платье, но с диким, страстным взглядом, не имеющим ничего общего с образом на подиуме. Юна встала между ее ног, ее руки скользили по икрам, бедрам, поднимая подол юбки Хэвон. Ее губы нашли губы возлюбленной в глубоком, исследующем поцелуе, полном вкуса шампанского и чего-то бесконечно более пьянящего. Она не торопилась. Каждое прикосновение было осознанным, каждое движение языка — посвящением. Она снимала с Хэвон слои напряжения, стыда, ревности, как снимала бы ненужный грим, обнажая только дрожащее желание. Хэвон отвечала стонами, впиваясь ногтями в шелк платья Юны, чувствуя, как ее собственное тело становится инструментом в руках мастера. Когда волна накрыла ее, это было не взрывом, а медленным, бесконечным погружением в тепло, сотканное из доверия и этой невероятной близости. Она кричала, приглушая звук в шелковистых волосах Юны, чувствуя, как губы любимой прижимаются к ее животу в мягком, успокаивающем поцелуе. Они сидели так, дыша в унисон, среди хаоса разбросанной косметики и сбитых цветов, отражаясь в бесчисленных зеркалах — две женщины, чьи настоящие лица были скрыты от мира, но полностью открыты друг другу. Платье Юны было помято, макияж Хэвон — смазан. Они были далеки от совершенства для камер. Они были настоящими.