Повышенное чувство ответственности

      Инхо не был готов стать страшим братом.       Чунхо просто… случился. Как ранее случился второй брак отца. Как позже случится первая ночь, когда их отец напьется.       Но ни появление мачехи, ни рождение Чунхо не были чем-то плохим. Просто Инхо не всегда знал, как себя вести.       Когда Чунхо научился говорить, Инхо начал волноваться, что порой «что-то плохое» — это он.       Когда Чунхо было шесть, Инхо останавливал себя даже от того, чтобы рассказать брату анекдот, потому что не знал, какой смысл в невинной шутке увидит ребенок. Что уж говорить о потоке детских «почему», на каждое из которых Чунхо хотел получить ответ. Наверное, Инхо слишком много, нездорово много думал. Больше, чем отец и мама (он уже называл ее мамой; впервые он назвал ее мамой в ту ночь, когда напился отец).       Может, он так много думал, потому что отец, казалось, перестал думать о Чунхо вообще.       А потом Чунхо начал играть в полицейского.       Это были детские забавы. Когда Чунхо играл с машинками, сидя на полу, то говорил, что одна из них — полицейская, и догоняет другую, которая превышает скорость. А когда в жаркий летний день Чунхо разрешали возиться с водяным пистолетом, он порой направлял его на Инхо или на маму, заявляя, что они арестованы. Иногда Инхо подыгрывал и театрально «падал», когда в него попадала струя воды.       Но все это было слишком. Чунхо еще не исполнилось семь, и он не заинтересовался бы игрой в полицейского, если бы его брат не учился в полицейской академии.       В академии у Инхо появился друг. Когда Инхо однажды с ним разоткровенничался, тот сказал: «У тебя такое высокое чувство ответственности, будто ты его отец, а не брат». Затем, почесав затылок, добавил: «Да нет, даже у отцов не всегда так бывает».       — Ты много на себя берешь, — сказала мама, размешивая сахар в кофе. Чунхо в другой комнате снова сидел на полу, и, передвигая свои две машинки, имитировал жужжащий звук мотора. — Если так много думать за других, можно с ума сойти.       — Кажется, он все время мне подражает, — заметил Инхо.       — Дети часто кому-нибудь подражают. Вчера Чунхо играл в Супермена. По-моему, это не так уж плохо.       — Но что, если он правда станет… как я? — Инхо задал вопрос, который давно родился в его голове, но он никак не мог его сформулировать. Конечно, работа в полиции — дело благородное. Просто Инхо вообразил, как взрослый Чунхо учится стрелять из пистолета, учится проводить допрос, учится рисковать жизнью. — Это не плохо?       Инхо представил, как что-нибудь случается с Чунхо на опасной работе.       Уже вообразил, как мама обвиняет Инхо.       Может, потому что сейчас Инхо участвует в его воспитании… или потому что люди несправедливы. Инхо привык к тому, что люди несправедливы. А родители — тоже люди. Родной отец недолюбливал Инхо из-за обиды на его биологическую мать. Инхо это знал — недавно подслушал.       А неродная мать и подавно могла его разлюбить.       — Инхо-я,* — сказала мама. — Мы этого не знаем. Но это не важно, станет он полицейским или нет — ни ты, ни я не сможем уберечь его от всего, что с ним случится, когда он вырастет. Мне сложно с этим смириться, но это так.       Инхо молчал, держа в руках кружку с кофе. Мама варила его на двоих; сама она не очень избирательна в плане кофе, но турку с плиты сняла сразу после того, как напиток закипел — потому что Инхо считает, что перекипевший кофе ужасно горький.       — Мне трудно представить, чтобы вы причинили друг другу вред, — добавила мама. — Может, это легкомысленно, но я чувствую, что такого никогда не произойдет. А если произойдет, это будет не критично.       — Надеюсь, — сказал Инхо.