Квартал №456

Ступеньки в подъезде были холодными, пыльными, оставляли следы на пижамных штанах. Чун Хи сидела, немного сгорбившись, прислонившись плечом к стене возле приоткрытой двери. Где-то в глубине квартиры капала вода с крана — одинокий, раздражающий ритм, с которым господин Пак обещал разобраться еще утром, но потом вспомнил про день рождения дочери и ушел впопыхах искать ей подарок на свои скромные накопления. Сквозняк снова хлопнул окном где-то на верхних пролетах. Она вздрогнула, и не только из-за звука. Низ живота неприятно тянуло, напоминая ей о том, почему она сейчас не готовит ужин под монотонный говор ведущего новостей. Мен Ги ушел. Кажется, час назад, или полтора. Время казалось остановилось, застыло в одном моменте — разговор, в котором сначала были слезы, потом крики, потом одно резкое слово за другим. А потом: ворох в соседней комнате, хлопок входной двери и затихающие шаги на лестнице. Он снова вложился в криптовалюту, снова прогорел. На этот раз — «не сильно», по его словам. «Пятьсот тысяч вон — не так много, все будет нормально, я снова заработаю». Но Чун Хи понимала другое: в прошлый раз они заложили бабушкины серьги, которые та оставила любимой внучке. Тяжелые, с золотыми подвесками и камушками. Когда мама узнала, она выкупила их, а потом перестала с ней разговаривать. Не из злобы, а из упрямства, прямо как Мен Ги. В этом они похожи, оба никогда не остаются и не поддерживают, когда ей это так нужно. В этот раз, Чун Хи наконец призналась ему, что беременна. — Даже если ты не хочешь его, я оставлю ребенка и выращу. С тобой или без тебя, — вырвалось у неё. Мен Ги не любит, когда с ним спорят. Он любит свой блог, цифры, курсы биткоина, деньги, а детей — нет. Не сейчас, не сегодня, может и вовсе никогда. Коленки уже замерзли от поднимающегося холода, ночью кажется обещали грозу. В носу предательски защипало и глаза застилала влага. Чун Хи начала тереть глаза, поджав губы, она не хочет плакать. Не сейчас и уж точно не из-за Ли Мен Ги, не снова. Вдох — выдох. Вдох — выдох. За спиной скрипнула дверь, не своя, чужая. Осторожно, словно боясь спугнуть, и сердце застучало быстрее — сосед. Наверное решил выйти в магазин или идет по делам, может идет на встречу с друзьями, или с девушкой; и тут сидит она, не давая спуститься ниже: в запачканных пылью пижамных штанах, растянутой белой футболке и одних носках. Жалеет себя после скандала, который наверняка слышал и сосед напротив, и все кто живет ниже, может даже выше. Резиновая подошва тапочек неловко шоркает за спиной, Чун Хи уже готовится встать или услышать «Можно пройти?», но вместо слов что-то ложится на плечи. Теплая кофта укрывает своим теплом и пахнет стиральным порошком, мятой и чем-то спокойным, успокаивающим. — Я присяду? — тихо спрашивает Кан Дэ Хо. Он стоит рядом: на нем спортивные шорты, футболка с выцветшим принтом и резиновые тапки, будто выбежал сразу, как почувствовал что она готова вот-вот расклеиться. Дэ Хо из тех людей, кто не делает вид, что не заметил, кто умеет быть рядом не навязчиво, не громко, а просто тихо, даря ощущение безопасности. Словно говоря — «я рядом, можем просто помолчать». Чун Хи не отвечает, но сдвигается чуть в сторону. Он садится не рядом, а на ступеньку ниже, не касаясь, не задавая вопросов. Просто рядом и этого хватает. Дэ Хо не знал её больше, чем просто соседку напротив, и это было взаимно. Он переехал в их дом всего полгода назад, но Чун Хи нередко замечала нового соседа в компании их консьержа, когда возвращалась с работы. Или помогающего донести пакеты с продуктами бабушке Чан, так как её сын часто допоздна задерживается на работе, или присматривающего на детской площадке за дочкой господина Пак Ген Сока. Казалось, Дэ Хо любили все и были с ним в дружеских отношениях, кроме самой Чун Хи. Через минуту он осторожно протягивает руку и кладет её поверх её же ладоней, сложенных на коленях. — Я сварил кимчи-чиге. Там еще осталось… Пойдем, поужинаем? — осторожно спрашивает он, подняв на неё взгляд. Чун Хи ничего не отвечает, но приподнявшиеся уголки губ говорят сами за себя. Где-то снаружи уже громыхает гроза, но здесь, на холодных бетонных ступеньках, вдруг становится немного теплее.

***

В тот вечер Дэ Хо оказался своего рода неожиданным героем будничной драмы. На плите еще тихо булькало кимчи-чиге — острое, ароматное, с чуть переборщенным перцем, но от этого почему-то оказалось еще вкуснее. Дэ Хо подал ей миску и, как бы между делом, неловко сказал: — Я, эм… не умею рассчитывать на порции. Получилось много, а я живу один, и… ну, ты понимаешь. Сказано это было таким голосом, будто он ожидал выговора и стоял при этом, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся школьник. Как будто Чун Хи была строгой учительницей, а он снова не сделал домашнее задание. Причем объяснялся он вовсе не потому, что было нужно — просто таков уж Дэ Хо: вежливый до скрипа, неловкий до очарования. Чун Хи сдержала улыбку, поблагодарила, как положено, и даже сделала вежливый поклон. Ужин был, без преувеличения, прекрасным.

***

На следующий день благородный сосед появился на её пороге ближе к обеду. На нем были свободные штаны, футболка с огромным котом, который держал плакат с надписью «Have a purr-fect day!», и волосы, собранные в нечто среднее между детским хвостиком и клумбой. Передние пряди торчали как-то особенно забавно, было ощущение, что его прическу спешно формировал не он сам, а поток воздуха от вентилятора. — Господин Чон Бэ говорил у тебя кран капает, — сказал он, улыбаясь виновато. — Но он такой рассеянный, что, может он забыл. Я подумал, что может я посмотрю? Чун Хи удивилась. Во-первых, тем, что Дэ Хо обсуждает с консьержем проблемы жильцов, так еще и запоминает их, а не забывает о них после того как услышал. Во-вторых, тем, как уверенно он стоял на её пороге с отверткой и гаечным ключом, будто это была битва века, а не капающий кран. Через полчаса кран действительно перестал капать. Что именно он сделал, Чун Хи не знала: возможно, просто посмотрел на него с достаточной уверенностью, и кран испугался, а может, выкрутил, закрутил, сбрызнул магией спокойного присутствия — неважно. Капать перестал, и это уже было достойно праздника. Вечером она, ни с того ни с сего, вдруг почувствовала, что хочет испечь печенье. Обычное, ванильное, с чуть обожженными краями — те, которые пахнут не кулинарным шедевром, а домом. Она принесла ему теплый контейнер и он встретил её в тех же штанах и футболке. — В благодарность за кран, — сказала она, улыбнувшись. Он улыбнулся в ответ мягко, немного смущенно, будто сам стал на секунду тем самым котом с футболки. Тот, который желает хорошего дня и искренне верит, что это поможет.

***

С Дэ Хо было спокойно. Не в том смысле, что скучно, а в том, что рядом с ним не приходилось объясняться, оправдываться или бороться за внимание. Он не следил за курсами валют, не фотографировал каждый прием пищи и не записывал по несколько сторис на день для своих подписчиков. В отличие от Мен Ги. Мен Ги, несмотря на свое отсутствие, все равно как-то да напоминал о своем существовании — забытые вещи на нижней полке шкафа, зубная щетка, которую Чун Хи еще не выбросила, уведомление в инстаграм: «MGCoin: новая публикация». Всегда такой красивый в кадре, с идеальной улыбкой и уверенностью, что жизнь все еще играет по его правилам. Но Дэ Хо был не из правил. Он был из чая с пирогом вечером, из бескорыстной помощи, из тишины, в которой можно молчать вдвоем, не испытывая неловкости. В этой тишине было больше тепла, чем в сотне совместных фотографий в инстаграме под трогательную песню про любовь. Не совсем понятно как и когда это случилось, но «сосед из квартиры напротив Кан Дэ Хо» со временем как-то сам собой сократился до просто Дэ Хо. Такого, который будто всегда присутствовал в её жизни как старый стул у двери, на котором удобно сидеть, когда надеваешь ботинки. Или как любимая чашка: без всяких причин, но именно из неё и хочется пить чай. Он стал близким, но не навязчивым. А главное — настоящим, искренним. За последние два месяца он как будто встроился в её быт по самым естественным законам мироздания. Они регулярно пересекались: то на лестничном пролете, то у комнатки господина Пака, то в магазине напротив. Дэ Хо приносил ей свежую газету, которую забирал по пути или горячую еду в контейнере — всегда «случайно приготовленную с избытком». Настолько регулярно, что Чун Хи уже даже не пыталась скрывать улыбку, когда он приносил ей очередной одноразовый контейнер с кимбапом, который «получился чуть не такой как в рецепте, но вроде вкусный». То, что он правда не умеет рассчитывать порции выяснилось совсем недавно. И это была не шутка. Это было настоящее кулинарное бедствие в широкомасштабном формате: нэнмен они вместе раздавали соседям этажами выше и ниже, а один старичок с четвертого даже потом вернул контейнер с благодарственным стихом на крышке. С каждым разом они стали видеться все чаще: сначала случайно, потом с намеком, а потом уже и без него. То она заглянет на минутку «одолжить соли», то он постучит «просто проверить, не нужно ли чего», а там уже чай, печенье, обсуждение, кто в подъезде включает стиралку в три ночи или выбрасывает мусор из окна, и как-то не замечаешь, что пролетело два часа. Когда Чун Хи рассказала ему о беременности — ну, как рассказала… сама не заметила как обронила в разговоре случайную фразу, в котором вообще-то обсуждали сорта перца для рагу — он исчез. На три дня. В первый день она решила, что просто занят на работе. Он часто упоминал, что старается брать больше смен. Во второй, что может, заболел, но дверь никто не открывал, когда она хотела проведать его и занести куриный бульон с лекарствами. А на третий день сидела в прихожей, пялясь через глазок в темную дверь напротив, гадая: «Отпугнула? Заставила чувствовать себя обязанным? Или, может, он подумал, что я намекаю…» Но вечером кто-то начал тарабанить в её дверь, как в корейской дораме, и Дэ Хо буквально ввалился в прихожую с двумя огромными пакетами, бренчание банок и шорох полиэтилена заглушали его голос: — Я ездил к своей нуне, у неё ведь трое детей. Тебе, наверное, чего-то хочется, да? Нуна любила все кислое и соленое, а еще ей нравилось нюхать хозяйственное мыло… Он поставил пакеты на пол и сел прямо там же, не снимая обувь, начав доставать свои сокровища, как будто совершил набег на кладовую минимаркета: банка супа с крабами («Нуна сказала, это помогает от тошноты», — сообщил он уверенно, хотя Чун Хи тошнотой пока не страдала), жвачки со вкусом йогурта, сушеные мандарины, морская капуста, банановое молоко и… шесть видов крекеров, от медовых до васаби. — А это… просто мне понравилась упаковка, — признался Дэ Хо, доставая коробку чипсов из водорослей с пандой, обнимающей сердце. Он выглядел таким гордым и взволнованным, будто собирался сопровождать не просто будущую мать, а направлять весь род человеческий через триместры и гормональные бури. А еще выглядел немного испуганным — как человек, который никогда не держал новорожденного, но уже гуглит как пеленать и менять памперсы. С того самого момента Чун Хи почти не чувствовала себя одинокой. Даже когда просыпалась ночью — от грозы или собственных мыслей — где-то внутри засела уверенность в том, что в дверь напротив всегда можно постучать и получить тонну поддержки и заботы. И не потому, что он как-то обязан, а потому что это просто Дэ Хо.

***

Живот рос — вместе с ним росла и тревога. Чун Хи то и дело ловила на себе взгляды: сперва ей казалось, что это просто паранойя, мол, ей лишь кажется, будто за ней наблюдают, но потом взгляды стали липкими, как лужа сладкого соевого соуса, пролитого на пол: ходишь вроде бы как обычно, а все равно прилипает. Соседи и прохожие смотрели с жалостью, но как казалось самой Чун Хи — с осуждающей тенью в глазах. «Куда тебе, девочка, одной, без мужа, без хорошей работы, с животом и шоппером на плече, переполненным продуктами, вместо брендовой коляски и удобной детской мебели». В такие моменты стыд подкрадывался, как сквозняк: сперва еле-еле, а потом уже пронизывал до костей. Но однажды в дверь позвонили — старая, скрипучая кнопка, которую Чун Хи все собиралась заменить, — и на пороге стояла Чан Гым Джа, пожилая женщина с первого этажа. Улыбчивая, добродушная старушка, пахнущая кунжутным маслом и лавровым листом. — Это тебе, — сказала бабушка Чан, протягивая контейнер с жареной свининой. — Ребеночку нужно хорошо питаться. Если тебе что-то нужно — не стесняйся заходить. Или передай через Ён Сика, он у меня вечно без дела ошивается. Свинина была прожарена идеально — хрустящая, но мягкая, с чесноком и тмином, который щекотал ноздри. С того дня бабушка Чан стала появляться чуть ли не каждый вечер, словно приняла Чун Хи под свою старушечью опеку. Иногда просто заглядывала «проверить давление», приносила травяной чай, один раз даже привела медсестру — свою старую знакомую — измерить сахар. Потом случился еще один неожиданный визит Хен Джу, загадочной соседки с пятого, которая всегда жила тихо, только здоровалась и вечно куда-то торопилась. Иногда Чун Хи видела её на детской площадке с маленькой девочкой, один раз заметила у входа в дом вместе с мужчиной, с которым они жили вместе. Она пришла, сжимая в руках большую сумку: — Я… Мы… Ген Сок выбрал самые… ну, нейтральные. Мы не знаем кого ты ждешь и… — неуверенно произнесла соседка, протягивая ей сумку с маленькими, аккуратно сложенными вещами: ползунки, бодики, пару мягких игрушек. Вещи были постираны, с любовью сложены и пахли кондиционером для детского белья. Чун Хи почувствовала как в горле встал ком, и внезапно, не выдержав, пригласила Хен Джу на чай. Они просидели два часа за ромашковым настоем и случайным разговором про мультики, ухудшающуюся погоду и поднявшиеся цены в продуктовом. Соседи, которые, как она считала осуждают её, проявили к ней заботы больше, чем названные родственники и отец ребенка. Дышать стало легче. Как будто дом, раньше казавшийся каменным, стал чуть живым.

***

— Ты так и не узнала пол малыша? — спросил Дэ Хо, склонившись над пеленкой с мишкой и аккуратно проглаживая её до совершенства, будто собирался выставляться на конкурс домашних текстилей. Он даже язык высунул чуть-чуть от сосредоточенности, как школьник, впервые завязывающий галстук. На лбу проступила испарина, волосы прилипли к вискам, но он не сдавался — миссия требовала идеального результата. Чун Хи, сидевшая на диване, с тяжеловатым животом и еще более тяжелыми веками, лишь покачала головой. Малыш должен был появиться на свет буквально на днях — врачи говорили, что в любой момент, и каждое новое ощущение внутри она теперь воспринимала с тревожной готовностью. Но узнать, кто именно там прячется, не удалось: малыш упрямо отворачивался во время УЗИ, как звезда, избегающая папарацци. — Инкогнито до последнего, как агент под прикрытием, — прокомментировала врач, щелкая кнопками аппарата. В итоге, после всех замеров, она предположил, что, скорее всего, девочка, но с такой уверенностью, с какой предсказывают погоду на следующую зиму. Вещи покупались наугад — белые, желтые, нежно-зеленые. Никаких «маминых принцесс» и «папиных чемпионов», только мишки, слоники, облака. — Ну и ладно, мы сами скоро узнаем, — хмыкнул Дэ Хо, аккуратно складывая пеленку втрое, прижимая каждую складку с таким почтением, словно та была важным официальным документом. Он бережно уложил её в огромную сумку, которую, по его словам, с боем отбил у другой женщины на базаре — та пыталась торговаться, а госпожа Чан уже сунула деньги в руки продавцу. «Я быстрее! У меня невестка рожает!» — соврала Гым Джа с полной уверенностью и победоносно ушла. Чун Хи взбила подушку под спину и вытянула ноги. Поясница ныла, живот мешал, и в теле царила усталость как после длинной дороги. На часах было почти три ночи. В окна тарабанили тяжелые капли дождя, по полу мягко скользила тень от уличного фонаря. А Дэ Хо — этот, в сущности, чужой человек — в сотый раз пересобирал родовую сумку, сверяясь с помятой бумажкой в клеточку. — Бутылочки и соска есть. Одежда тебе — две смены. Документы. Салфетки. Посуда, — повторил он, — Детские вещи, подгузники, зубная щетка, паста… Потом положим зарядку, наушники и книжку, чтобы было не скучно. Он торжествующе выудил тапочки — мягкие, в виде львят. Госпожа Чан, конечно же. Чун Хи засмеялась тихо, устало, но от души. Это был тот смех, что приходит, когда тебе так плохо, что остаётся только смеяться, или, как в случае Чун Хи, когда кто-то рядом настолько старается, что хочется сжать его руку и прошептать: «Ты не обязан все это делать…» Но и мешать не хочется. — Ты бы уже лег спать, тебе ведь завтра на работу. Он пожал плечами и, не глядя на неё, пробормотал: — Я все равно не усну, а так хоть пеленки глажу. Она хотела возразить, но промолчала. В тишине комнаты, среди запаха крахмала, сладкого чая с имбирем и тихого шороха складываемых вещей, было так спокойно, как давно уже не было. Может, не все так плохо, если у тебя есть друг, который в два с половиной ночи гладит пеленки ради ребенка, которого даже не он ждал.