Разводиться нельзя любить

Малфой резко замахнулся и ударил. — Что с ней не так?! — рявкнул он, голос сорвался. — Я дарю ей украшения — она их выкидывает. Я даю ей свободу — она всё равно сидит в одной комнате. Я разрешаю ей разгуливать по мэнору — она никуда не выходит. И теперь она требует выпустить её за пределы замка! Он шагнул к висящему Пьюси и со злостью ударил его в живот. Тот застонал сквозь кляп, захрипел и затрясся на верёвках. — Грёбаная идиотка! — Малфой сжал кулаки, дыхание сбилось, грудь ходила ходуном. — Она не понимает, что за воротами её ждёт смерть. В любой момент. Её могут убить! Да даже вот, например, Пьюси! — он ткнул пальцем в висящего слизеринца. — Мммм... нет, — лениво протянул Блейз, откидываясь в кресле. Он отпил из бокала и перекинул ногу на ногу. — Всё, на что Пьюси будет способен в ближайшие месяцы — это мочиться кровью. Вероятно, под себя. Драко был зол. Нет — в бешенстве. Он хотел выпустить всех демонов из ада, чтобы самолично, с садизмом, затолкать их обратно. Прошла неделя после близости. Неделя с тех пор, как она не подпускала его к своему телу. Появлялась в спальне в откровенных пеньюарах, в полупрозрачном белье, являлась на ужин в чулках — и при этом игнорировала его самым наглым образом: вставала и молча уходила. Он наорал на неё двенадцать раз. Держал себя в руках. Она — наорала пятьдесят шесть. Кинула в него три антикварные вазы, стоимость которых он даже не мог предположить. Два ножа. Одну тарелку с горячим супом. И восемь раз прижималась к нему своей вкусной задницей — во сне. Злобная сука! Он был на взводе. — Так, я не понял. Вы спите или нет?! Забини взглянул на своё обручальное кольцо, не обращая внимания на Пьюси, который слабо постанывал сквозь кляп. — Что из того, что я тебе только что рассказал, тебе непонятно, Блейз? Он положил руку себе на грудь, опустил голову, изобразив страдание: — Кажется, у меня паническая атака. Я задыхаюсь. Вызывайте колдомедика... — Нет у тебя никаких атак, — делая глоток, лениво протянул Блейз. — У тебя спермотоксикоз, друг мой. Я уже видел это выражение лица — тебе было четырнадцать, и ты впервые увидел шармбатонок. Интимная жизнь Гермионы не пестрела красками. До того как на их убежище была облава — а это произошло примерно полгода назад — у неё было всего два половых контакта. Второй — почти полтора года назад. Тогда она и Оливер Вуд остались вдвоём на три недели в одном из тайных штабов Ордена. Они пили. Много. Сначала вспоминали погибших, потом уже просто — чтобы забыться. И в какой-то момент всё размытое и тёмное привело к сексу. Хотя сексом это назвать трудно. Они были зареванные, усталые, не в себе. Утром оба с трудом могли вспомнить, что вообще произошло. И решили не вспоминать больше никогда. А первый раз случился у неё в семнадцать. В то самое последнее, спокойное лето перед войной. Она решила провести его с родителями — дома, как раньше. Завязала дружбу с парнем из дома напротив. Она знала его всю жизнь. Он был простой, смешной, слегка нелепый. Безработный, строил какие-то планы на жизнь, мечтал о собственном бизнесе. Не знал ни бед, ни боли, ни войны. И, наверное, именно это её и притянуло. Она хотела кусочек беззаботной жизни. Хотела провести время рядом с кем-то, кто не был сплошным напряжённым нервом, кто не смотрел на неё как на оружие. Кто не ждал от неё решений, побед или жертв. Малфой... Конечно, она не была слепа. Она видела его — ещё тогда, в Хогвартсе. Даже когда остальные мальчишки были нескладными, прыщавыми, несуразными, он... Он выделялся. Высокий. С ровной осанкой. С этими плавными, будто нарочито неторопливыми движениями. С нелепо платиновыми волосами, которые невозможно было не заметить. Таких волос не было ни у кого. Она часто наблюдала за ним в Большом зале. Как он смеётся с сокурсниками. Как вертит палочку между пальцами — длинными, тонкими, музыкальными. Как неторопливо откидывает чёлку. Как аккуратно перелистывает страницу фолианта в библиотеке, словно всё вокруг — в ускоренной перемотке, а он — стоп-кадр, застывший, отделённый от этого шума. Малфой никогда не приближался ближе, чем на три метра. Никогда не смотрел ей в глаза. Поэтому и разглядеть его по-настоящему — не получалось. До недавнего времени. Она зарыла руки под подушку, уткнулась лицом в матрас и закричала туда сдавленно —как будто хотела выкричать это чувство. Чувство, которое не должно было зародиться. Только не в это время, и не на этой планете. Он прибыл домой без пяти минут двенадцать — ровно за пять минут до того, как её силой перетащит к нему, где бы он ни находился. В брачном контракте был обязательный пункт: ночёвка в одной постели — с двенадцати ночи до шести утра. Никаких исключений. Он вспомнил об этом в последний момент и поспешно начал аппарировать туда, где имелся камин. Ни малейшего желания позволить всему взводу наблюдать Грейнджер в её откровенных нарядах у него не было. Хотя, пока перемещался, мелькнула мысль, что это был бы отличный способ проучить её. Но тут же отмёл идею, представив, как на неё пялится чья-нибудь извращённая физиономия. Которую, к слову, ему пришлось бы разукрасить. Гарантированно. Он быстро поднялся по лестнице, уже зная, что увидит: её неприкрытая пятая точка наверняка будет сиять в полумраке спальни. Она всегда спала на животе, подгребая одеяло под правую ногу и обнимая его. Пока он, жертвуя собственным комфортом, пытался завоевать хотя бы краешек одеяла, она перекатывалась ближе, вжимаясь в его пах, задом и переплетая их ноги. Обычно он не двигался. Только нерешительно клал ладонь ей на живот — и всё. Он не знал, что произойдёт, если вдруг решится поднять руку выше… или, не дай Мерлин, ниже. Она могла ударить. А могла — обвинить в чём-нибудь грязном и непотребном. Но Грейнджер на кровати не оказалось. Зато из ванной послышался шум — она принимала душ. Он постоял пару минут, залепая на шум воды, потом переоделся и лёг спать. Это был тяжёлый день, а завтрашний обещал быть не лучше. На препирательства не осталось ни сил, ни желания. Он уже начал засыпать, когда по спине, шее и щеке его хлестнуло что-то мокрое и холодное. Он резко подскочил. Грейнджер развалилась на кровати с видом королевы. — Какого хрена, Грейнджер?! — Что-то не так?.. — промямлила она с закрытыми глазами. — Да, не так! Ты не могла высушить волосы?! Это не культурно — ложиться в постель мокрой! Ты здесь не одна, между прочим! — А как же, позволь спросить, я должна была их высушить? — она резко вскочила на колени, встала в позу, уперев руки в бока. — У меня нет ни палочки, ни фена! — Я не знаю, что это за хрень такая, но— — Это то, что я первым делом запихну тебе в задницу, как только оно у меня появится! — перебила она. Он зарычал, сдёрнул одеяло с её половины кровати. — Ты могла вызвать Винки! Для этого эльф и нужен! Она ахнула, перехватив одеяло, попыталась вырвать из его рук, но не преуспела. — Заруби себе на носу, — она тыкала пальцем ему в лицо, — что эльфы тебе не рабы! Уже за полночь! И у них тоже есть… На этом он не выдержал. Сейчас она была до боли похожа на ту старую Грейнджер — заучку из Гриффиндора, что поучала своих полоумных дружков за длинным столом в Большом зале. Он повалил её на кровать и с силой впился в губы. Она не собиралась отвечать. Но рот распахнулся сам собой, впуская язык слизеринца и сплетаясь с её собственным. Он толкался бёдрами в неё, прижимаясь крепко, почти яростно, касаясь губами её шеи. — Наглая. Он укусил её в плечо — достаточно сильно, чтобы она вскрикнула и вцепилась в его плечи ногтями. — Властная. Он с силой сжал её грудь, грубо, жёстко, оттянул сосок сквозь тонкую ткань, дёрнул за бретельку сорочки — та с треском порвалась. Он впился губами в её кожу, всасывая мягкую плоть, и на месте тут же начали проступать синяки и следы от его пальцев. Она зашипела от боли и возбуждения, подаваясь бёдрами вперёд. Ей было нужно трение — сильнее, грубее, яростнее. Он только усмехнулся. — Хитрая. Он нежно чмокнул её в губы — неожиданно мягко. Задержался у её глаз, взгляд скользнул по её лицу. Она уже почти ничего не соображала: дыхание рваное, веки тяжёлые. — Скажи... ты просто ждала, пока я сорвусь? — прошептал он горячо. — Хотела, чтобы я трахнул тебя? Он спустился ниже, к её груди, и, не снимая сорочки, прикусил сосок, втянутый в ткань. Засосал его в рот — мокро, с нажимом, оставляя влажное пятно от слюны. — Капризная. Упрямая. Он приподнялся, навалился на неё всем телом и впился в её губы. Прикусил нижнюю — до крови. Он буквально лежал на ней, вдавливая в матрас, прижимаясь всем телом, сжимая её запястья, грудь, бёдра. Она терлась о его каменный стояк, извиваясь, хныкая, вцепившись пальцами в его ягодицы, пытаясь направить его — сильнее, жаднее. Он сильно втянул кожу у неё за ухом, потом резко прикусил мочку. Она вскрикнула. Он застонал — громко, неприлично, хрипло. Так, как она ещё никогда не слышала. Движения стали грубыми. Неконтролируемыми. Тела пылали. Сердца стучали, как барабаны перед самым кровавым жертвоприношением. У неё кружилась голова, хотелось разрыдаться — от ярости, бессилия, невозможности сопротивляться. Она не могла сдаться, но узел внизу живота затянулся так сильно, что возбуждение переплелось с ощущением оргазма. Всё тело пульсировало. Пульс сбился. Время исчезло. Она не выдержала этой пытки и закричала: — Умоляю! Он схватил её запястья, впечатал в подушку одной рукой, а второй сжал её челюсть, заставляя рот приоткрыться. Он надавил на скулы, глядя ей в глаза. — Открой свой грязный ротик, дорогая. Ты должна быть наказана. Он резко надавил — и Грейнджер подчинилась, хныкая. Он наклонился, выпустил тонкую, тягучую струйку слюны прямо ей в рот. Она высунула язык, ловя её — с хриплым всхлипом. Он с силой провел ладонью по её промежности. — Кончай. Она вытянулась в струнку, закинула голову, вжалась в подушку. Рот распахнулся — но не смог выдавить ни звука. Тело — сплошной спазм. Из глаз брызнули слёзы. Руки и ноги мелко трясло. Она поняла, что не может вдохнуть. Паника отразилась на лице. Она всем телом прильнула к нему, вжимаясь, обнимая, пытаясь поглотить его, выпить до конца. А он не отрывал взгляда от её лица. Он широко раскрыл глаза. Всматривался жадно. Он уже знал, что пропал. Он знал, что ничего столь же прекрасного, дикого, необузданного он больше не увидит. Кажется, он умирал. Иначе что это было за чувство в груди — сжимающее, ломающее изнутри? И если смерть действительно шла за ним он знал, у неё были карие глаза. И он падёт перед ней на колени, покорно склонив голову.