.
5 июля 2025 г., 06:37
Холодная сталь ошейника натирает кожу под кадыком до красноты, ещё несколько резких движений — и проступят первые капли крови. Но Наги их не увидит. Здесь, при отсутствии света в красочной черноте, сложно разглядеть даже руки и ноги — остаётся только догадываться, как они выглядят. По ощущениям — запястья горят от тесных верёвок, настойчивых, жгучих, тугих. Они грызут кожу. Они трещат, напевая неузнаваемую мелодию. В темноте ощущения обостряются, будто в стареньком телевизоре выкрутили громкость и яркость на максимум. Верёвки поют: «Мы сожрём твои кости, и кисти отвалятся». Но как же они отвалятся, если днём Наги заставляют играть.
Выпускают из тёмной, холодной комнаты, кормят вполне приличной едой, составляют расписание тренировок. Всё в одиночестве. Это в Блю Локе было шумно и весело, а Бурацута со своим рабским контрактом отрезал связь со всем миром. Никакого живого общения. Никаких телефонов, приставок, даже зеркал. Только плотные тренировки, разработанное врачами меню и видеосообщения с указаниями на высоком экране. Упахиваешься днём на тренировках, а вечером в чёрную комнату приходит Он. Тот, кто заставляет учиться любить футбол.
Наги уже его любит, правда, хочет обратно в Блю Лок, встретиться с Рео, пробить по воротам с живым вратарём, пообщаться с друзьями. Но для победы этого недостаточно, поэтому его дрессируют, словно собаку. Гладят по волосам незнакомой рукой за хорошее поведение, за откровенную лень на тренировках угощают звонкой пощёчиной, разбирают слабые стороны и явные косяки. Темно — хоть глаза себе выколи. Пугающая неизвестность. Наги кажется, что он уже слышал похожий шаг, слышал речь, тембр и интонации. Как меняется высота громкого голоса, когда человек недоволен.
Часто кажется, что человек обладает властью на поле.
Для Сейширо он — единственный собеседник, но Наги отказывается говорить. Это пришло не сразу: в первые дни, конечно же, хотелось понять, почему его держат в подобных условиях, когда его выпустят, он даже готов отказаться от денег. Но все вопросы холодно игнорируются, а если человек в плохом настроении — здравствуй, кляп в рот. И Наги заткнулся. Перестал отвечать, разговаривать, издавать звуки. Немой протест — единственная диверсия, которую может себе позволить. Последнее бесит человека из черноты больше всего.
Наги тоже не ловит дикого счастья от встречи. Тридцать дней — ровно столько даётся на подготовку до матчей с другими странами — охуительно много, когда по ночам тебя дёргают. Да, оставляют время на сон, но до него пара жутких часов «личного времени».
В первый же день шею украсил ошейник, жёсткие звенья цепи неприятно выплясывают по позвонкам, длины хватает до туалета и до кровати — на ощупь, впотьмах. Для ленивой собаки достаточно.
На второй и на третий подключились верёвки.
На четвёртый — кляп в рот.
Дальше дни слились воедино, потерялся счёт времени, внутренний метроном перестал разделять минуты, часы.
Человека бесит, что Наги молчит, он решает выдавить звуки. И уж лучше бы бил, чем касался губами шеи. Это не Рео с нежной неопытностью, человек быстро находит нужные точки. Под мочкой уха. У сонной артерии. Под линией нижней челюсти. Под кадыком. Россыпь мелких отметин губ чередуется с долгим, влажным, горячим, кожу прикусывают, вымазывают языком, на неё дуют и изучают пальцами, стараясь растереть россыпь мелких мурашек. Наги готов проклинать себя за странные звуки, которые издаёт непослушное тело. Кусай нервно губы, контролируй дыхание, пытайся считать овец — не помогает. Мелкий, прерывистый выдох, похожий на тихий стон. И кажется, что человек в темноте улыбается. Но нельзя забываться, потому что за каждый косяк можно выхватить по щеке. Звонко, резко, наотмашь, колюче. Он хорошо помнит, как кожа горит, как пляшут вспышки в глазах, а грудь сжимает капкан — от неожиданности, удивления и лёгкой боли. Терпимо. Но унизительно.
Человек говорит: «Наги, ты хорошо забиваешь, я это видел. Вспомни, что чувствовал в этот момент», — и обжигающее дыхание мажет наждачкой по мочке уха, близко, безумно близко, голова дёргается, сталь ошейника впивается под кадык. На ушной раковине тоже есть точки, с которых тянет скулить. Ничего страшного, он — пёс на поводке.
И ему простительны звуки, когда ухо изучает язык.
Человек насилует восприятие Наги, мелкие крохи остатков доверия плавит и душит, но это работает.
Давай, Наги. Вспомни. Как работали мышцы, как уходила земля из-под ног после забитого гола, как оглушительно громко визжали фанаты. Заводит. То ли картинки из прошлых матчей, то ли руки, скользнувшие под футболку. По спине между лопаток разливается приятная тяжесть вперемешку с теплом — прижимаются сзади. И это тоже заводит.
Человек говорит: «Я выведу тебя на голевую позицию», — и тащит за поводок. Цепь мелодично звенит, натягивается, дёргает шею, Наги приходится — на карачках, как псу, — следовать за человеком в его хаотичном движении. Колени зудят, стёртые о холодный пол, ладони щупают впереди темноту, случайно касаются ног. Сильные мышцы. Человек много бегает. И он отгрызёт себе руку, если к концу тридцати дней не узнает, кто это.
Наги даже немного нравится: за послушание и правильные передвижения без мяча его опрокинут на спину, мягко почешут брюхо. Пересчитают пальцами рёбра. Снова залезут под ткань спортивной футболки, прогладят линию выше пупка, солнечное сплетение. И — о боже, блядь — рука накрывает сосок. Будто током прошивает грудину, светлая голова тычется в пол затылком, тело мелко трясёт от волны удовольствия. Наги нравится, но он в этом никогда не признается, даже себе.
— Что, узнал? — там, где должен быть рот, чернота зияет улыбкой, пока пальцы выглаживают мышцы спины, пересчитывая позвонки. Наги больше не нужен свет. Он знает, кто скрывается в тёмном. Знает, наклоняется ближе к губам, чтобы сорвать награду за хорошее поведение. Сегодня на тренировках он себя показал, поэтому ему позволяют быть сверху. Даже руки не связывали. Он молодец, он хороший пёс, и хозяин ложится на спину, разрешая забраться сверху. Наги рассиживается на чужом животе, очень близко к ширинке, ещё полсантиметра — и задницей ткнётся в крепкий стояк. Колени вжаты в бока, будто в единственную опору в переменчивом мире. Ладони упираются в пол, прижимают яркие пряди волос. У них с Рином такая разная внешность, но такие похожие вайбы.
Вместо ответа Наги толкается вглубь языком, раздвигает чужие губы, даже не надо лишних усилий, чтобы добиться ответа. Человек из черноты с именем Саэ Итоши пытается жрать в поцелуе. Зубы об зубы, язык к языку — это не нежность, это про страсть и эмоции.
Мир, обрезанный и ослепший, схлопывается в единую точку, подхватывает тихий стон, разносит его по стенам — эхом. Наги готов захлебнуться в расплавленном поцелуе, имя которому — Саэ. Лёгкие распирает, сложно дышать, в собственном пульсе стучит ритм Итоши. Он въелся под кожу так, что не выловить краем пинцета, не вытащить остриём холодного скальпеля.
Край старых спортивных шорт подцеплен вместе с резинкой боксеров и в равном движении спущен с жопы на бёдра. Пальцы крепко впиваются в ягодицы, но без фиолетово-синих отметин: любимую игрушку надо хранить, а не калечить.
Наги забыл, что устроил бойкот и отказывался говорить, когда в него входит палец, а поясница ловит тихую рябь из мурашек. Не больно. Только прохладно от непривычной влажности смазки. Первое «блядь» захлёбывается в поцелуе, дохнет под языком, изучающим рот человека из черноты, где-то внутри находят нужную точку. Глупое сердце бьётся о рёбра в попытках сломать сложную клетку. Стучит громко-громко. Остатки рассудка намертво отшибает, Наги толкается ближе к руке, насаживаясь на палец. На пальцы.
Очень быстро лезет второй, разрабатывая и расширяя. Стоит признаться, Саэ прекрасно знает, как вести своих нападающих.
Сжимает ладонью член, истекающий соком, внутри ищет нужное место — простату, достаёт громкие стоны из глотки и натяжение внизу живота. В тёмной, холодной комнате с каждой новой секундой воздух разогревается на несколько градусов. Наги впивается в плечи когтями и пальцами, равно хватает воздух губами, проводит языком по зубам, старается не скулить — слишком остро давление снизу, слишком сильно раскатывается возбуждение. Сегодня Наги — послушный пёс, он заслужил возможность устроиться сверху, толкнуться в чужую ладонь влажной головкой, испачкать живот собственным семенем.
Чернота не пугает. Уже не выдавливает глазные яблоки из костной впадины черепа, не доводит до щиплющей соли в слёзных каналах. Тело не бросает в озноб, оно не покрывается липким, холодным потом. Внутренности не скручивает, желудок не выворачивает, непривычно уставшие мышцы не режут острые струны — практически можно жить. За хорошее поведение ему помогают кончить от рук. За плохое — он должен довести сам себя. Наги знает, что в такие моменты человек в черноте жадно смотрит, облизывается, пыхтит, скорее всего, помогает рукой себе.
А потом Сейширо отмоют, расчешут и отведут на выставку с другими хорошими псами, будут показывать — мол, оцените: как высоко прыгает, как ровно бьёт, быстро и точно с любых сложных пасов.
Наги ебут, вжав мордой и грудью в холодную стенку, член двигается внутри на удивление осторожно перед первыми размашистыми толчками. Наги скулит, обдирает когтями стену, выгибается в пояснице, подаётся назад бёдрами: под определённым углом выходит очень неплохо. Чуть ли не падает, когда низ живота скручивает натяжением, а тело — оргазмом. Но его вовремя ловят, хватают за талию, плавно спускают на пол. По голым ляжкам стекает вязкое, влажное — следы пребывания Саэ внутри.
*****
Тридцать дней. Ровно столько отводится на тренировки перед серией матчей с другими странами. Дверь открывается. Наги делает шаг из новой тюрьмы, разрешая свободе ворваться в сжатые лёгкие. «Свобода» теперь синоним Итоши Саэ. — Здравствуй, Япония, я — Наги Сейширо.
