Безбожные истины

      Фаенон был крайне встревожен, когда услышал от товарищей, что на этот раз профессор крупно попал. Многие злорадствовали и ликовали, словно проблемы Анаксагора были их личным достижением, и он тут же, не дожидаясь подробностей, бросился искать Гиацину — обычно она была в курсе всех событий, что происходили в жизни их учителя, как его главная и единственная помощница и ассистентка. Она обнаружилась в медпункте, бледная как смерть, и в её глазах сверкал такой неподдельный ужас и волнение, что он сразу понял: дело действительно очень плохо.       — Что случилось? — сходу без приветствий спросил он, едва переступив порог её кабинета. Она сокрушённо покачала головой и ответила:       — Поспорил с почитателями, они собрали совет и устроили суд над профессором… похоже, в этот раз он не сумел их убедить.       Выслушав её, Фаенон раздражённо выдохнул и тяжело плюхнулся в кресло, обдумывая всю эту ситуацию. Они определённо должны были что-то сделать, но он совершенно не представлял, что. Он был далёк от всей этой конкуренции между школами и понятия не имел, как эти учёные вообще выясняют, чей абсурд ближе к истине, но он слишком много всего слышал о том, какое единогласное презрение испытывали все они одновременно к познавателям и их лидеру, и понимал, что в любом вопросе Анаксагор был один против всех. А учитывая его привычку наживать врагов всюду, куда ступала его нога, его шансы на успех с каждым разом стремились к нулю.       — Где он сейчас? Что… что они собираются с ним сделать?.. — нервно спросил он, уставившись на Гиацину. Она вздохнула и опустила голову ещё ниже, демонстрируя абсолютное отчаяние.       — В темнице, — ответила она, и голос её дрогнул. — Я… пока ничего больше не знаю. Я слышала только о том, что… в этот раз они всерьёз намереваются его казнить.       Фаенон тут же подскочил с места, сжав руки в кулаки.       — Ни за что! Не позволю! — воскликнул он, чувствуя, как его переполняет гнев. Он готов был немедленно броситься выручать профессора, даже если бы ему пришлось отправиться на край света и одолеть всех возможных чудовищ и парочку титанов заодно. За этой вспышкой гнева скрывался страх, такой сильный страх потерять его, что он уверен был в том, что бросит вызов всей Роще муз и каждому из её мудрецов, если это потребуется. Он не для того по наставлению Аглаи отправился сюда учиться, чтобы так и не окончить учёбу по причине преждевременной смерти своего преподавателя.       — Успокойся, Фаенончик, — Гиацина поднялась со своего места, обошла стол и ласково приобняла его. — В конце концов, ему довольно часто угрожают казнью, почти по любому поводу, и он… обычно профессор Анакса находит выход самостоятельно. Поверь мне, он в состоянии постоять за себя. Не стоит так переживать. Хочешь, я дам тебе успокоительную настойку?       — По-твоему я должен замолчать и позволить казнить моего наставника ни за что? Просто стоять и смотреть, как его убивают из-за каких-то дурацких гипотез и предрассудков? — Фаенон горько усмехнулся с неискренним смирением. — Я не могу этого позволить. Мы должны ему помочь!       — Если совет семи мудрецов в самом деле примет решение о казни, им всё равно потребуется разрешение от властей Охемы, ведь проливать кровь на священной земле Керкес запрещено. И тогда профессор просто, как и всегда, запросит убежище у Сената, и скорее всего получит его. Всё будет хорошо, я уверена, — она крепче сжала его в объятиях, прислонившись щекой к его груди, и постаралась ободряюще улыбнуться. На удивление, Фаенон действительно почувствовал некоторое облегчение, выслушав её. Её аргументы были довольно убедительными, и ему хотелось верить, что всё именно так и будет.       В этот момент кто-то осторожно постучал в дверь, и они вынуждены были отвлечься. Гиацина попросила посетителя войти, Фаенон повернулся к двери и засобирался уходить, чтобы не отвлекать её от работы. Однако, когда дверь открылась, на пороге они увидели Касторию, как всегда чинно сложившую руки перед собой. Её выражение было таким же сдержанным и холодным, как и всегда, но в её глазах всё же читалась тревога.       — Так и знала, что застану вас здесь, — подойдя ближе на безопасное для них расстояние, сказала она после обмена приветствиями. — Вам что-нибудь известно о том, что случилось с профессором?       Они переглянулись и синхронно покачали головой. Кастория печально опустила взгляд в пол. Было ожидаемо, что она тоже к ним присоединится. В конце концов, она была не только их подругой и спутницей в путешествии преследующих пламя, но и ученицей Анаксагора, одной из лучших его подопечных. Должно быть, ей тоже не хотелось бы вот так внезапно заканчивать своё обучение в Роще, или она искренне сочувствовала профессору даже вопреки тому, что он велел никогда его не жалеть. Фаенон не пытался скрывать, что ему тоже было жаль, что он тоже привязался к нему и уже не представлял себе мысли отказаться от его идей. Так или иначе, они были в одной лодке и должны были действовать сообща, чтобы помочь Анаксагору выбраться из настигших его неприятностей. Даже если последствия будут слишком серьёзными даже для них самих.       — Хорошо, — тихий вздох Гиацины разорвал повисшее между ними молчание. — Я попробую что-нибудь выяснить. Вам двоим лучше пока не высовываться и ни с кем не спорить.       — Но они говорят о профессоре такие ужасные вещи, что я не могу сдерживаться! — возмущённо, с явным недовольством ответил Фаенон, не желая так просто мириться с этим. Руки чесались накинуться на каждого, кто позволял себе зубоскалить над чужими трудностями. Это было обычное чувство причастности и преданности, но Фаенон всё равно не понимал, почему его настолько сильно это волнует. В конце концов, раньше он куда проще относился к репутации своего учителя и даже совсем не переносил все эти злые ядовитые слова на себя, отстраняясь от его сомнительных идеалов настолько, насколько это можно было сделать без вреда для собственной успеваемости. Теперь же он просто не мог больше проводить границу между собой и профессором, слишком дорогого это могло ему стоить.       — Фаенон, послушай, — серьёзно ответила Гиацина, и такой непривычно холодный тон всегда добродушной и отзывчивой целительницы отозвался в душе Фаенона чем-то неприятным. — Если ты будешь обращать на это внимание и ввязываться в неприятности, профессору это определённо не понравится. Прошу, будь осторожнее и не создавай дополнительных проблем, пока мы не решили основную…       — Я за ним присмотрю, — спокойно сказала Кастория и тут же бросила на него такой взгляд, что ему оставалось только покориться и уныло повесить голову. Жизнь Анаксагора всё-таки была важнее его гордости. Внутри что-то болезненно заныло, когда он подумал о том, что его в самом деле могут казнить.       Они попрощались и вместе покинули кабинет, ступая друг за другом на расстоянии пяти шагов. Кастория шла безмолвно и бесшумно, следуя по мучительно длинным лёгким коридорам, за стенами которых ветер шумел в листве огромного дерева. Тяжёлые шаги Фаенона эхом отражались от высоких потолков. Он едва сдерживал струившийся по венам гнев, и готов был поклясться, что сорвётся, если хоть кто-нибудь встанет у него на пути. Если бы не смертельное хладнокровие подруги, что вела его за собой, он бы непременно сорвался. Но даже когда мимо прошла парочка молодых учёных, что, едва завидев их, недоброжелательно покосились на них, он сдержался, чувствуя, как от ярости кровь стучит в голове. Они обсуждали незавидное положение Анаксагора с таким злым восторгом, как будто он сделал им какое-то великое зло.       Фаенон промолчал и сделал вид, будто ничего не слышал и не видел.       — По этому Анаксе давно костёр плачет, — нарочито громко произнёс один, зная, что его ученики наверняка это услышат.       — Да-да, туда ему и дорога, бесстыжему проходимцу! — с таким же вызовом поддержал его спутник, бросив беглый взгляд на Фаенона, до того бледного от злости, что он тут же на всякий случай отступил ближе к противоположной стене.       — В очередной раз убеждаюсь, что от проклятых золотой кровью не стоит ждать ничего доброго, — съехидничал первый, намекая теперь не только на Анаксагора, но и на всех златиусов в целом и его учеников в частности. Но он тут же умолк и застыл на месте, как вкопанный, когда Кастория сделала один лишний шаг в его сторону, и дыхание смерти коснулось его. Она не произнесла ни слова и в следующее же мгновение отступила, продолжив свой путь с непринуждённым видом, но это чувство навечно поселилось в душе учёного — чувство приближающегося, удушающего конца с тонким ароматом каких-то цветов. Фаенон только одарил его взглядом, полным ненависти, и отвернулся, выпрямившись в такой гордой манере, в какой только умел.       Голоса вскоре смолкли, когда они ступили в очередной извилистый коридор, оплетённый древними корнями. Фаенон больше не выдержал напряжённого молчания.       — Надо было прикончить этого недоумка, — мрачно проворчал он, с досадой пнув один из змеящихся по полу корней. Кастория покачала головой.       — Я не могу просто так убивать тех, кто мне не нравится, — ответила она. — Смерть — это не наказание, а облегчение.       — Ха, если бы ещё кто-нибудь кроме тебя так считал… — усмехнулся Фаенон. Он был разочарован и зол, и всё, чего ему хотелось — поставить на место самоуверенных придурков, которые только и ждали подходящего момента, чтобы укусить. Только бы с профессором всё было хорошо, и он вернулся к ним, вернулся, чтобы восторжествовать над завистливыми и глупыми недоброжелателями…       — Давай просто подождём, пока что-нибудь станет известно, — Кастория слегка улыбнулась ему, пытаясь его успокоить. — Даже если они примут решение казнить профессора и Сенат вдруг с ними согласится, им всё ещё потребуется согласие госпожи Аглаи. Конечно, у них довольно… напряжённые отношения, однако я уверена, что она не позволит им это сделать, в конце концов профессор, согласно пророчеству, тоже сыграет свою роль как тот, кому принадлежит ядро пламени разума.       Все вокруг пытались утешить его аргументами, достаточно весомыми, чтобы не принимать их в расчёт, но Фаенону всё равно казалось, что это безнадёжно. В его голове уже даже зародилась мысль о том, чтобы просто устроить Анаксагору побег и помочь ему в дальнейшем укрываться от гнева всего света, даже если для этого ему придётся самому пойти против всех. Это был такой странный порыв, но он всегда был упрямцем с повышенным стремлением к справедливости, а предавать кого-либо смерти только потому, что он оспаривает общепринятые воззрения, ему казалось несправедливым. Может быть, он не был согласен со всеми идеями учителя, но ему определённо симпатизировали все остальные, он слишком много подарил ему полезных знаний и опыта, чтобы он бросил его в этой ситуации, словно он был совсем чужим ему.       — Надеюсь, что так… — Фаенон тяжело вздохнул и подумал о том, что будет убеждать госпожу Аглаю пощадить его наставника, если придётся. Обычно она прислушивалась к его мнению и считалась с ним, потому он не исключал того, что его слово может иметь вес. — Как бы то ни было, я не позволю им навредить профессору.       Кастория вдруг остановилась и обернулась к нему, чтобы взглянуть на него. Её выражение смягчилось, и какая-то неясная тёплая улыбка показалась на её губах. Если бы Фаенон не знал её достаточно хорошо, он подумал бы, что вот-вот она, как и Гиацина, попытается согреть его своими объятиями. Она была обычно довольно сдержанной и серьёзной, но в тот момент она смотрела на него, как ему показалось, с лёгкой насмешкой, словно видела его насквозь.       — Кажется, профессору нечего бояться, пока у него есть ты, господин Фаенон, — сказала она таким голосом, что Фаенону стало вмиг мучительно стыдно, и он смущённо опустил взгляд в пол, скрестив руки на груди в защитном жесте. Кажется, он вёл себя слишком… настойчиво, отчего его подруга подумала чёрт знает что о его отношении к профессору.       — Эй, это не так, как ты думаешь! — выпалил он в ответ, до последнего пытаясь отстоять себя, но для Кастории всё стало только ещё более очевидным. Она тихо хихикала, прикрыв лицо рукой, пока смотрела на него, такого взъерошенного, обеспокоенного и смущённого. Вся обстановка между ними стала слишком неловкой и грозила вылиться во что-то большее, отчего он совсем провалился бы под землю от стыда. Мысль о том, что он думал и волновался об Анаксагоре больше, чем следовало, запоздало настигла его. Должно быть, со стороны в самом деле он выглядел странно и нелепо. Что ж, ему не привыкать.       — Ну, извини, если я ошибаюсь, — она пожала плечами, соглашаясь с ним, но в её глазах всё равно сверкали весёлые искорки, отчего Фаенон без труда догадался, что она нисколько не изменила своего мнения. — Интересно, пока профессор в заключении, что будет с нашим обучением?.. — она изменила тему, направившись дальше по коридору. На самом деле, Фаенона тоже беспокоил этот вопрос.       — Наверное, заставят отказаться от своих убеждений и отправят к кому-нибудь другому, или обратно в Охему… — задумчиво ответил он, пытаясь представить, что им делать дальше. — Но что бы они там ни решили о нашей дальнейшей судьбе, я продолжу заниматься самостоятельно. Я не хочу подводить профессора…       — Только давай без необдуманных поступков. Нам не стоит ссориться с учёным составом Рощи и наживать себе врагов. Иначе это будет не только нашей проблемой, но и проблемой профессора и лишним поводом бросить камень в его сторону.       Фаенон не мог не признать, что она права. Анаксагору и без того постоянно вменяют «развращение молодёжи», что бы ни подразумевалось под этим, и если они начнут вступать в открытую конфронтацию с другими учёными, скорее всего, это будет в их глазах только ещё одним подтверждением тому, что он научил их чему-то неправильному. Они просто не смели наносить ещё один удар по его и без того отвратительной репутации, если действительно уважали и ценили его. Он готов был замолчать и смириться, потерпеть, перебороть свою гордость, пока у них не было другого выбора. Он должен был стать Анаксагору союзником, и для того, чтобы помочь ему, он готов был пойти на любые жертвы.       — Если будут какие-нибудь новости — ты знаешь, где меня найти, — угрюмо сказал Фаенон, когда они добрались до нового поворота, на котором их пути расходились. Кастория кивнула и помахала ему рукой на прощание, а после неспешно удалилась.       Разумеется, Фаенон направился в библиотеку. Когда он был в расстроенных чувствах, ему проще всего было сосредоточиться на чём-нибудь достаточно сложном, что заняло бы все его мысли и позволило бы отвлечься. Первый попавшийся ему под руку трактат какого-то особенно фанатичного последователя школы узлоплётов подходил как ничто другое для этой цели. У него не было проблем с пониманием основного материала их курса, но когда дело доходило до более глубоких теорий этих влюблённых в геометрию безумцев, он неизбежно терялся в бесчисленных рассуждениях ни о чём, переплетённых с почти бессмысленными формулами и пространными расчётами, приправленными какими-то пространственными загадками, больше похожими на образы из сна сумасшедшего. Впрочем, о каждой из школ Рощи муз нередко можно было услышать подобные отзывы, и чаще всего таким образом отзывались об учении познавателей. Конкуренция в высшей степени.       В этот раз его способ ухода от реальности нисколько не помогал. Может быть, дело было в том, что он выбрал слишком сложную цель, и потому не мог сосредоточиться на пожелтевших от времени страницах, исписанных откровенным бредом. Но он то и дело возвращался мыслями к профессору, который оказался на грани и торчал где-то в тёмном подземелье в абсолютном одиночестве, пока он тут вникал в то, что едва ли ему когда-нибудь пригодится. Думать о том, каково ему там, было весьма неуютно. Не хотелось даже представлять, какой будет его дальнейшая судьба: конечно, он нередко слышал, как другие учёные в порыве отчаяния и презрения твердили о том, что Анаксагору место то на костре, то на виселице, но допускать мысль о том, что он действительно умрёт такой чудовищной смертью, было по-настоящему страшно.       По вечерам в библиотеке было безлюдно и особенно тихо. Это было к лучшему. Фаенон не был уверен в том, что выдержит чужое присутствие, особенно если бы кто-нибудь начал намеренно возвращать его к этой теме и подначивать к ссоре. Он знал, что Анаксагора многие недолюбливают, но до этого дня не догадывался, что настолько. Но вспоминая всё, что он слышал о нём до того, как познакомился с ним лично, он вдруг понял, что на десяток насмешливых, презрительных и негодующих комментариев порой приходился всего один довольный или благодарный. Фаенон подумал о том, что у профессора совсем не было союзников, которые могли бы выступить на его стороне и сказать что-нибудь в его защиту, а мнение простых его студентов вряд ли кто-то будет учитывать. Он действительно был совсем один против всех, кто желал ему замолчать и исчезнуть, и пусть Фаенон знал, что профессор был достаточно самоуверен, чтобы стоять на своём даже в одиночку против всего света, он почему-то не мог перестать думать о том, что в глубине души ему тоже может быть страшно. От осознания того, что Анаксагор остался один-на-один со своими тревогами ему стало совсем дурно.       На четвёртом часу страданий над трактатом, из которого он не запомнил ни слова, Фаенон сдался. Он вернул злополучную книгу на место и направился прочь. Он не знал, чем ещё занять себя вместо мыслей о профессоре, не знал, куда себя деть. Пожалуй, он действительно слишком много думал о нём. Он и сам не заметил, как добрался до уединённой тенистой террасы, которую давно облюбовал себе для чтения, когда хотел, чтобы его никто не отвлекал, и на которой он так поразительно часто пересекался с Анаксагором, который, вероятно, искал того же. В ночи это место было пустынным и мрачным и не внушало ему никаких чувств, кроме всепоглощающей пустоты, пожиравшей его изнутри. Ему ужасно, невыносимо не хватало вновь встретить здесь профессора, что сидел бы в самом укромном уголке с кучей бумаг в руках и что-то сосредоточенно читал бы, сбросив свою верхнюю накидку и перчатки и спасаясь тем самым от дневного зноя, отчего Фаенон с интересом исследователя мог бы как следует разглядеть вьющиеся по его предплечьям узоры татуировок и россыпь мелких шрамов… ему не хватало Анаксагора, живого и невредимого, и он должен был его вытащить любой ценой, чтобы вновь увидеть его однажды, такого беззаботного в уединении и спокойствии.       Фаенон знал, что звёзды над головой ненастоящие. Но он всё равно, устроившись с ногами на широкой каменной скамье и обняв колени, смотрел на небо и отчаянно пытался найти выход, хоть ему и недоставало данных о том, чего вообще стоит ожидать. В груди болезненно ныло что-то такое, чего ему раньше не приходилось испытывать — ожидание чего-то ужасного сводило его с ума, а он окончательно запутался в своих чувствах.       Если он всё-таки вытащит профессора из тех больших неприятностей, в которые он попал, он первым делом как следует обнимет его, даже если тот будет сопротивляться — это было единственное решение, которое он мог в тот момент принять.       Бессонная ночь не прошла даром, утром он чувствовал себя так, словно из него выпили все жизненные силы, однако идти на лекции, как обычно, ему так и не пришлось. Их ожидаемо отстранили от занятий на неопределённый срок, пока решался вопрос о том, что делать с их преподавателем. Об этом ему сообщила Кастория, наведавшись вместе с рассветом к нему в комнату. Она сказала и о том, что их, вероятно, позднее распределят по другим направлениям, а учение познавателей и вовсе планируют запретить как греховное и тлетворное. Это вызвало у Фаенона новую волну возмущения, но он понимал, что бессилен. Он никак не мог в одиночку отстоять то, что было так важно и дорого для Анаксагора, он знал, что ему попросту не хватит ни упорства, ни харизмы, ни таланта вести споры, чтобы поддерживать его дело в его отсутствие. Исследования, которыми он занимался, были для него всем, Фаенон знал это, пусть и не имел ни малейшего представления о том, в чём конкретно была их суть. Он чувствовал, как что-то внутри него медленно разрушается и гаснет, когда думал о том, что это конец.       — Госпожа Гиацина просила заглянуть к ней, когда ты проснёшься, — наконец, когда он немного успокоился, добавила Кастория. Фаенон ответил ей с горькой усмешкой:       — Не то чтобы я вообще спал.       Вместе они направились в кабинет Гиацины и застали её за тем, что она тщательно перебирала какие-то папки и журналы, хаотично громоздившиеся у неё на столе. Заметив их, она отвлеклась от своего занятия и поприветствовала их, а после попросила подойти поближе. Они послушно застыли у её стола, сохраняя дистанцию между собой.       — Все эти бумаги принадлежат профессору Анаксе, я забрала самые нужные из его записей и отчётов, как только услышала, что они хотят запретить продолжать исследования в этом направлении и расформировать школу познавателей. Я оставлю их у себя, и… надеюсь, вы понимаете, что никто не должен узнать об этом, — её голос дрожал от волнения, Фаенон мог видеть, как подрагивают её пальцы, когда она хваталась за всё новые и новые записи, пытаясь оценить их значимость.       — Разумеется, ты можешь на нас положиться, — тут же уверенно ответил Фаенон и постарался выдавить улыбку, но у него ничего не вышло. Должно быть, по его виду было слишком заметно, что он всю ночь не спал, ведь Гиацина бросила на него мельком оценивающий взгляд и сокрушённо покачала головой, но так ничего и не сказала.       — Мы не подведём ни тебя, ни господина Анаксагора, — спокойно отозвалась Кастория, любопытно заглядывая в раскрытый лабораторный журнал профессора.       — Мне бы не хотелось, чтобы вы бросали учёбу, если вас распределят к кому-нибудь другому, — сказала Гиацина, окинув их обоих пристальным строгим взглядом, хоть она и совершенно не умела казаться устрашающей. — Осталось совсем немного, и лучше всё-таки закончить без неприятностей… я понимаю, что вы оба чувствуете, но не стоит создавать себе новые проблемы, — Фаенон кивнул на её слова не без недовольства. Конечно, ему не хотелось бросать всё на полпути из-за сложившихся обстоятельств, но ему невыносима была мысль о том, чтобы расстаться с профессором и чтобы тот лишился всего, чего достиг. Почему-то о его благополучии он беспокоился даже больше, чем о своём собственном. — Что касается решения совета… они хотят судить его в Охеме, если он не согласится добровольно отказаться от своих убеждений и вернуться на путь добродетели, так сказал мне сегодня глава школы почитателей.       — И как они собираются заставить его отказаться от своих убеждений, интересно? — с неприкрытым сарказмом переспросил Фаенон, не желая озвучивать вслух своих догадок. От мысли о том, что доблестные последователи разума и хранители знаний могут подвергнуть Анаксагора пыткам, чтобы заставить его замолчать, ему стало совсем не по себе.       — Что бы они ни придумали, сомневаюсь, что они решатся делать это здесь, на земле милостивой Керкес, — Гиацина задумчиво покачала головой в ответ. Она явно понимала, о чём он подумал. — Но это только моё предположение. Может быть…       — Может быть вся их хвалёная набожность — это одно сплошное лицемерие, и прямо сейчас они пытаются выбить из профессора желаемый ответ силой?! — перебил её Фаенон, ощутив, как в нём снова просыпается глубинная неконтролируемая ярость, которой он не находил ни единого объяснения. — Если это так, клянусь, я!..       — Тише, Фаенончик, не надо так! — Гиацина выскочила из-за стола и крепко схватила его за плечи, смотря на него умоляющим взглядом. Кастория растерянно стояла в стороне, предостерегающе качая головой. — Не говори так, прошу, успокойся! Мы вместе с этим разберёмся и всё будет хорошо, прошу, не нужно совершать необдуманных поступков!       Вся его ярость моментально схлынула обратно, и Фаенон почувствовал, что ему холодно — так холодно, как никогда не бывало зимой. В приступе мгновенного бессилия он молча опустился в кресло и закрыл лицо руками. В голове стало как-то пусто, словно все мысли разом растворились сами собой. Гиацина взволнованно наклонилась над ним и коснулась его щеки своей ласковой тёплой ладонью, а после прижала его к своей груди, поглаживая по растрёпанным волосам.       — Я так больше не могу, я просто хочу, чтобы это всё закончилось, и профессор был в порядке… — пробормотал он расстроенно совсем тихим голосом, обняв её за плечи в ответ не слишком крепко — её фигурка казалось слишком маленькой и хрупкой, чтобы сжать сильнее.       — Я понимаю, — ответила Гиацина, продолжая его успокаивать. — Мы с Касенькой тоже этого хотим и тоже за него волнуемся. Но пока мы не знаем, как всё обстоит на самом деле, нам слишком рано хоть как-то действовать. Я попробую сегодня договориться о том, чтобы мне или кому-нибудь из вас позволили встречу с профессором, но я не могу ничего обещать…       Снова пришлось смириться. С каждым разом делать это становилось всё труднее, Фаенон знал, что неизбежно сорвётся в какой-то момент, когда его терпение достигнет края. Его ненависти ко всем этим людям хватило бы, казалось, чтобы разнести до последней пылинки это место, и только его здравомыслие останавливало его от шага, после которого не останется пути обратно. Пока всё можно было решить мирно, он должен был попытаться. В этом мире и так было слишком много горя.       — Если всё-таки разрешат, — глухо заговорил Фаенон, продолжая обнимать её, — передай ему, что я не позволю ему навредить. Я знаю, профессор только посмеётся над моими словами, скажет, что это вздор, а я — болван, но я хочу, чтобы он знал, что… что мой клинок всегда на его стороне, — его слова были настолько полны непоколебимой уверенности, что ему самому стало жутко. Но отступать он не собирался.       Пусть так: он слишком много думал об Анаксагоре. Он слишком сильно волновался об Анаксагоре. Он, в конце концов, любил Анаксагора, любил не только как учителя, что направил его на тот самый путь, которого он искал. Ему не хватало смелости признаться в этом даже самому себе — Фаенон понимал, что ему нельзя привязываться к этому человеку, нельзя сближаться с ним больше, чем того требовали обстоятельства, нельзя впускать его в себя, ведь однажды он обречён его потерять. Но он не мог идти против своей страстной натуры и сопротивляться переполнявшим его чувствам, которые грозили разорвать его на части и выплеснуться наружу. Он любил профессора так, будто знал его тысячу жизней, и за ним готов был идти куда угодно, даже если придётся прыгнуть в огненную бездну, чтобы хотя бы коснуться подола его одеяний. Это чувство привязанности словно было главным его стержнем, и оно было глубже, чем мимолётная мальчишеская влюблённость, больше, чем благоговейное уважение, сильнее, чем преклонение перед авторитетом и разумом — ему казалось, что это чувство все эти годы было с ним, сопровождало его, пребывая во сне ожидания, и расцвело и раскрылось только теперь, когда пришёл его час. Но он знал: он любил Анаксагора больше, чем что-либо ещё на свете, и он готов был бороться за него на его стороне.       Если для его спасения ему придётся самому взойти на костёр вместо него, Фаенон знал, что он без колебаний сделает это.       После разговора с Гиациной легче ему не стало. Напротив, его тоска и тревога только ещё больше разгорелись внутри, ему стало нестерпимо находиться в этой обители мудрости, пронизанной ядом. Он как упрямое дитя просто хотел себе обратно своего Анаксагора, и ничто другое не интересовало его и не было для него важно, пока он не получит желаемое. Слова подруги дали ему надежду на то, что он сможет увидеть его или хотя бы узнать, каково его положение, однако когда он случайно встретил её вечером, она только молча покачала головой в ответ на его не озвученный вопрос. Для Фаенона это означало только одно: его предположение о том, что к профессору применяют насилие и пытаются это скрыть — истина. У него уже даже не было сил злиться. Осталось только отчаяние.       Вторую ночь подряд у него совершенно не получалось уснуть. Фаенон был измотан так, словно два дня без перерыва сражался с полчищами чудовищ, но спасительное забытье всё никак не настигало его. Он ворочался с боку на бок, вставал и ходил по комнате, словно безумец, ложился снова, попытался даже ещё больше утомить своё тело парой сотен отжиманий, но всё было бессмысленно. В конце концов, он лежал, уставившись в потолок, чувствуя себя бесконечно несчастным. Ему так не хватало компании Мидея, который как всегда стал бы подшучивать над ним, они бы неизбежно начали спорить, а потом бы подрались, и это спасло бы его от бесконечного потока тягостных мыслей. Так совпадало, что его лучший друг всегда оказывался рядом именно в тот момент, когда ему это было больше всего нужно, словно он обладал какой-то особенной интуицией. Но здесь, в Роще муз, пристанище подлости, хитрости и жестокости под прикрытием мудрости, вокруг были только враги. Фаенон уже скучал по шумной беспечной Охеме, но ещё больше — по далёкой Элизии Эйдес, тихой, умиротворённой и уютной родине на краю света, которая давно прекратила своё существование. Ему так не хватало строгих, но беззлобных замечаний родителей, наставлений учительницы, шуток и объятий Кирены… всё это давно было в прошлом, застыло в нём навеки в своём последнем вдохе перед страшной гибелью, и ему больше некуда было вернуться. У него больше не было дома, но у него всё ещё был тот, кто стал для него всем светом, и он невыносимо хотел его спасти.       С утра Фаенон чувствовал себя ещё более разбитым, чем прежде, но выбора у него не было: он с трудом разлепил глаза и подскочил с кровати, услышав, как кто-то настойчиво и нетерпеливо стучится в его дверь. Когда он увидел за порогом Гиацину, растрёпанную и бледную настолько, что он убедился в том, что не одинок в своей бессоннице, он почувствовал, как сердце заведомо уходит в пятки.       — Профессора будут судить в Охеме, его судьбу будут решать Сенат, совет семи мудрецов и граждане Охемы совместно посредством голосования… я получила сообщение от госпожи Аглаи, она требует, чтобы мы немедленно вернулись в город. Поторопись, Касенька уже собирает вещи. Встретимся у главного входа, — она говорила обеспокоенным серьёзным тоном, и Фаенон терпеливо слушал её, внимая каждому её слову. Ему очень хотелось верить, что Аглая найдёт какое-то решение, потому тут же бросился собираться, хватая только самое необходимое из того, что попадалось ему под руку.       Наскоро собравшись, он бегом бросился по бесконечным коридорам и лестницам, точно повторявшим сплетение корней и ветвей священного древа Керкес. У выхода из этого проклятого места его уже ждали Гиацина, Кастория и извозчик, что должен был доставить их в Охему. Путь был неблизкий, но они должны были добраться до города как можно скорее, чтобы успеть что-нибудь предпринять. Потому они не стали медлить и отправились в сторону Охемы, и никто из них больше не проронил ни слова.       Очертания города уже вырисовывались на горизонте, могучая фигура Кефала, держащего мехагелиос на своих крепких плечах, становилась всё выше и выше, и тревога в их сердцах только росла. Они молча переглядывались между собой, Фаенон видел, как дрожат руки всегда такой собранной Гиацины, которая стала совсем бледной и выглядела ужасно измученной, и как Кастория то нервно заламывает пальцы, то поправляет оборки платья, не зная, куда деть руки. Он никак не мог их обеих утешить, ведь и сам был на грани.       Знакомые улицы встретили его привычным шумом и гомоном множества голосов. Ночь никогда не наступала в вечном городе, но когда они прибыли, по часам был уже вечер, а к вечеру Охема только ещё больше оживала. В другой ситуации Фаенон был бы рад видеть это буйство жизни, но теперь ему было совершенно не до этого, ему хотелось поскорее скрыться от всех этих людей, которые веселились и жили своей жизнью, не подозревая о разворачивавшейся трагедии.       На въезде в город их уже ждала Швея, готовая сопроводить к Мраморному дворцу на встречу с Аглаей. Расплатившись с извозчиком, они вчетвером направились в город. Фаенон угрюмо глядел себе под ноги, Гиацина шла так близко к нему, как только могла, словно его присутствие могло подарить ей покой, а Кастория следовала за ними чуть поодаль, беспокойно поглядывая на них. Они продолжали молчать. Сказать больше было нечего. Оставалось только надеяться на влияние Аглаи.       Она встречала их в своих комнатах с таким хмурым видом, что Фаенону стало совсем не по себе. Никто из них не решался заговорить первым, они все просто смотрели на Аглаю, как на последнее спасение.       — С возвращением в Охему, — она слабо улыбнулась, отчего её выражение стало чуть приветливее, но она сразу же перешла к главному, потому снова стала серьёзной. — Натворил же дел этот бесстыжий Анакса… завтра во всём городе объявят о том, что через семь дней и ночей состоится суд над богохульником и еретиком, и каждый заинтересованный в судьбе мира житель Охемы непременно будет на нём присутствовать. Роща муз хочет переложить это на плечи охемцев и Сената и уйти от ответственности, они понимают, что златиус-богохульник не получит пощады, и для них это крайне выгодно. Но последнее слово всё равно будет за мной. Может быть, мы с Анаксой и не в лучших отношениях, но никакой казни я не допущу, каким бы ни был итог.       Фаенон, Кастория и Гиацина дружно выдохнули, поняв, что она на их стороне и намерена вмешаться. Это всё упрощало. С её словом не смели не считаться даже те, кто презирал и её, и всех златиусов в целом, то ли из благоговейного ужаса, то ли из подсознательного принятия её воли. Она не могла допустить того, чтобы потерять союзника, пусть и такого противоречивого — в конце концов, исполнение пророчества об эре воскресающей земли было для неё приоритетно, и позволить кому-либо встать на пути к светлому будущему Амфореуса она не могла.       — Госпожа Аглая, ты… видела его?.. — несмело спросил Фаенон, нарушая провозглашённую её высокомерными словами тишину. Аглая снова потеплела и с улыбкой ответила:       — Да, но мы почти не говорили, только обменялись парой фраз. Анакса… не слишком-то похож на приговорённого к казни, только и знает шутить и ёрничать. Что-то меняется, а что-то остаётся неизменным. Если хочешь, я могу попробовать договориться о посещении.       — О, я был бы очень благодарен, — впервые за эти дни Фаенон совершенно искренне улыбнулся, услышав это предложение. Разумеется, он очень хотел увидеть Анаксагора и убедиться, что у него всё в порядке — настолько, насколько всё могло быть в порядке у узника, ожидающего смерти.       — В таком случае, я поговорю о том, чтобы тебя пустили к нему, — ответила она с хитрым прищуром, заметив, что он как-то особенно засиял от возможности встретиться с Анаксагором. — Правда, я не думаю, что он будет в восторге. Ты и сам знаешь, какой Анакса человек.       — Профессор не любит показывать другим свои слабости, — подтвердила Гиацина. — Спасибо, госпожа Аглая.       — Не любит показывать слабости? По-моему, он просто напыщенный гордый идиот, — проворчала Аглая в ответ, но её невидящие глаза искрились весельем. — Не будь он вашим учителем, я бы не стала тратить своё время на то, чтобы вытаскивать его из неприятностей, которые он сам себе создал. Только ради вас.       Кастория со сдержанной улыбкой отвесила ей благодарный поклон, Фаенон неловко поправил растрёпанные волосы, проведя по ним рукой, а Гиацина тихо захихикала, потрепав по шёрстке довольно урчащую Ику, что любопытно высунулась у неё из-за пазухи. Аглая улыбнулась и сказала напоследок:       — На этом всё, можете идти отдыхать, завтра я сообщу, если появится какая-нибудь новая информация. Я уже распорядилась приготовить вам купальни и подать ужин, вам стоит немного расслабиться.       Они поблагодарили её и на том разошлись. Фаенон вместе со спутницами последовал за молчаливой Швеёй. В купальнях златиусов они к своему удивлению никого не встретили — должно быть, Трибиос были слишком заняты — потому они остались там втроём. Оказавшись в ставшей почти родной за годы, проведённые в Охеме, горячей воде, Фаенон понял, что смертельно соскучился по этому прекрасному расслабляющему ощущению за время пребывания в Роще. Пока его подруги болтали о чём-то своём, он мог снова погрузиться в мысли о своих непонятных чувствах и об их отношениях с профессором.       Если ему позволят встречу, что он скажет? Ему не хотелось ударить в грязь лицом и сказать что-то не то, но он вообще не представлял, о чём ему говорить с Анаксагором. В голову не приходило ничего, что тот не поднял бы на смех. Впрочем, угодить ему всё равно было невозможно, потому бессмысленно было что-то задумывать. Профессор был слишком сложным и непредсказуемым человеком, а Фаенон — открытым и наивным мальчишкой, у которого все его мысли написаны на лбу. Именно потому, сколько бы он ни старался, ему не удавалось переспорить его даже в самых яростных дебатах. Он всегда подходил не с той стороны, не понимая, что правильной просто не существует. Теперь он был в замешательстве: он не знал, как показать Анаксагору своё участие, не выставив себя последним идиотом. С ним сложно. Слишком сложно. Но это был интересный вызов.       После столь приятного завершения дня, Фаенон сумел кое-как поспать хотя бы несколько часов, растянувшись на своей большой удобной кровати, по которой он тоже ужасно скучал. Его тревога немного утихла после разговора с Аглаей, у него стало чуть больше определённости, которая помогала ему держаться в строю. Он понимал, что следующие семь дней до суда он будет беспокойно отсчитывать каждую минуту до неизбежного и едва ли сможет обрести покой. Но он действительно очень надеялся на то, что Аглая исполнит своё обещание и сумеет всё уладить.       Он не чувствовал себя отдохнувшим после этого непродолжительного сна, но определённо ощущал себя чуть лучше, чем до этого. Голова безбожно болела, делать ничего не хотелось, но он понимал, что, на самом деле, должен был всё-таки подняться. Фаенон с трудом встал и привёл себя в достойный вид. Он слишком сильно привык к распорядку жизни в Роще муз, и теперь чувствовал себя потерянно. Но о возвращении в Рощу без профессора для него и речи быть не могло, потому, чтобы не терять время зря, он решил, что отыщет Мидея и предложит ему потренироваться вместе, как в прежние времена. Его компания должна была помочь ему немного скоротать время и отвлечься.       За дверью его поджидала Швея. Для Фаенона её визит был неожиданностью, он сразу понял, что с планами придётся повременить, и первым делом направился к Аглае. Он чувствовал, как его снова охватывает беспокойство, он опасался, что случилось что-то непредвиденное. Однако Аглая лишь сообщила, что ей удалось договориться о том, чтобы Фаенон навестил пленника и объяснила ему условия этого визита. Он был беспредельно счастлив это слышать, и был согласен на какие угодно условия, чтобы только увидеть Анаксагора. На крыльях радости он выпорхнул из дворца на рыночную площадь в надежде найти Мидея и заглянуть к другим своим старым знакомым.       Фаенон мельком заглянул к Хартонусу, что всегда был особенно рад видеть его, успел поболтать с Деметрой и выслушать несколько её историй и даже встретился случайно с Гиациной, которая торопилась в лавку аптекаря. Всё выглядело так, будто ничего не произошло, будто это был просто очередной отмеренный Охеме день, который каждый смертный проживал так, как умел. И только прислушиваясь к разговорам прохожих, Фаенон понимал, что было не так.       Они обсуждали предстоящее заседание Сената. Среди жителей города злости и презрения было не так много, как в Роще — многих из них не слишком интересовали злодеяния учёного-еретика — но он всё равно слышал довольно нелестные замечания о нём, и это глубоко ранило его. Фаенон понимал, что Охема не встанет на сторону Анаксагора. Он был златиусом и отрицал божественность титанов, а для преданных Сенату и крайне набожных горожан это были едва ли не самые страшные преступления. Слушая их, Фаенон понимал, что они будут настаивать на казни.       Отчаяние снова переполняло его, и он свернул в узкий переулок, пытаясь скрыться от шумной площади с десятками голосов, выносящих его профессору приговор. Каково было его удивление, когда он, не ступив и пары шагов, почти в лоб столкнулся с тем, кого искал.       — Эй, ты там в своей Роще совсем забыл, как по сторонам смотреть? — раздражённо прошипел Мидей, поддержав его под руку до того, как он неизбежно свалился бы с позором. Фаенон смущённо улыбнулся, поправляя на себе одежду, чтобы справиться с неловкостью. — Ты чего тут шатаешься, придурок? — требовательно продолжил наследник Кремноса, с самодовольной ухмылкой скрестив руки и смотря на него таким взглядом, что хотелось как следует с ним подраться.       — Вообще-то, тебя ищу, — обиженно ответил Фаенон и невольно скопировал его упрямую самоуверенную позу. Мидей на это презрительно закатил глаза.       — Только не говори, что соскучился, ни за что не поверю, — сказал он и шутливо пихнул его локтем в бок, а потом схватил под локоть и потащил за собой. — Пойдём, поговорим наедине.       — Ещё чего, — Фаенон насмешливо фыркнул на его дурацкое замечание и решил поддеть его в ответ. — Сам-то небось соскучился, но боишься признаться, — он послушно последовал за ним, посмеиваясь над его хмурым выражением.       — В кремносском словаре нет такого слова, — по привычке ответил Мидей знакомой фразой и замолчал, игнорируя его смешки. Встреча выдалась именно такой, какой Фаенон и ожидал — такой же, как и всегда. Но весь вид друга показался ему слишком серьёзным, и он даже догадывался, почему.       Мидей привёл его к террасе с навесом около лавки старого винодела, к той самой, где они нередко выпивали вместе по вечерам после напряжённых тренировочных поединков. В это время здесь редко бывали посетители, и это было очень кстати. Фаенон уселся за стол в углу и дождался, пока приятель о чём-то потолковал со стариком-хозяином и вернулся к нему с кувшином и парой чаш. Он хотел начать протестовать, но Мидей одним взглядом дал ему понять, что это не обсуждается, потому он молча смирился и притих на своём месте.       — Не стоило… — тихо проворчал он, пока товарищ разливал вино по чашам.       — Я тебя так давно не видел, а ты хочешь лишить меня удовольствия выпить с тобой за встречу, Спаситель? — скептично отозвался тот в ответ, поглядывая на него весёлым взглядом. — Я тебя поколочу за такое непочтительное отношение. В Кремносе такое не прощают.       Фаенон усмехнулся, выслушав его, и сказал с явным вызовом:       — О, ещё посмотрим, кто кого поколотит. Не забывай, что ты не в Кремносе, и тут твои правила не работают!       Он действительно чувствовал, как преследовавшая его тревога отступает. Именно за это он безмерно ценил Мидея — своими небрежными грубыми шутками и вызовами он помогал отвлечься от ужасных мыслей и хотя бы немного расслабиться. Кто бы мог подумать, что такой высокомерный и беспощадный с виду человек может оказаться по-настоящему хорошим и понимающим другом даже несмотря на свои царские замашки.       — Да-да, вот и посмотрим, не растерял ли ты умений, — Мидей усмехнулся и уставился на него, подперев щеку ладонью. — Ну, а теперь рассказывай, чего там натворил этот учёный. Вижу же, что ты сам не свой и тебя это очень беспокоит.       — Что, по мне так сильно заметно? — Фаенон неловко посмеялся и опустошил свою чашу. Он изо всех сил старался казаться беспечным, как и всегда, но его измождённый вид выдавал его, да и Мидей был слишком внимательным, чтобы не заметить его истинное состояние.       — Выглядишь так, будто привидение увидел, — насмешливо ответил тот, окинув его оценивающим взглядом. — Сколько ты спал за эти дни?       — Ну, честно говоря, почти нисколько. Это… ты прав, я был очень расстроен, когда узнал.       — Ха, ты называешь это «очень расстроен»? Я удивлён тому, что Роща всё ещё стоит на своём месте, учитывая, как твоё состояние мне описала Гиацина.       — Я был… очень-очень расстроен.       — Ну хватит дурачиться, рассказывай, как есть.       Фаенон тяжело вздохнул, не выдерживая его чрезмерной проницательности и беспощадных издёвок, и опустил голову.       — Я боюсь, что они всё-таки решат убить профессора, — выдержав продолжительное молчание, уже серьёзно заговорил он. Мидей слушал его молча с таким мрачным видом, словно и сам готов был прямо сейчас отправиться громить эту обитель мудрости, что так жестоко обошлась с душевным благополучием его друга. — Я не хочу бросать учёбу, но не хочу и учиться у кого-то другого, я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось. Кто бы что ни говорил, профессора Анакса хороший наставник, и я не хочу никого другого, понимаешь? Я не считаю, что это справедливо…       — Знаешь, если тебя со стороны послушать, покажется, что ты к нему неравнодушен, — с лёгкой насмешкой ответил Мидей, выслушав его. Фаенон снова опустил взгляд, старательно рассматривая узор на дне своей опустевшей чаши для вина, как будто нашёл в нём что-то крайне интересное. Мидей неудовлетворённо хмыкнул и налил ему ещё, и, к счастью, не стал никак это комментировать. — Если так, то это дело становится ещё сложнее… В любом случае, что бы ни случилось, ты можешь рассчитывать на меня.       — Спасибо, — Фаенон слабо улыбнулся и выдохнул с облегчением. Он и сам не понимал, почему вмиг его охватило такое невыносимое напряжение, когда товарищ свернул в эту сторону и коснулся того, что заставляло его чувствовать себя неловко.       — Эй, ты что, думал скрыть это от меня? Ты думал, что я буду против? — тут же обиженно выпалил Мидей, показательно надувшись. Это было до того забавно, что Фаенон не смог сдержаться и посмеялся, чувствуя себя последним идиотом.       — Ну, я думал, ты будешь разочарован. Мне кажется, многие будут разочарованы… — с печальным видом ответил Фаенон и уставился на свои нервно переплетённые пальцы. Он и сам догадывался об иррациональности своего страха, но не мог отделаться от него так просто. В конце концов, он даже самому себе боялся признаться в том, что он любит Анаксагора.       — Ты придурок, Спаситель, — рука Мидея в железной перчатке, напоминавшей когтистую львиную лапу, легла поверх его рук в жесте утешения. — Редкостный придурок.       — Я знаю, — Фаенон покачал головой и постарался выдавить из себя улыбку. В груди потеплело. Он был благодарен Мидею за поддержку, за то, что он просто был другом, настоящим другом, за то, что он был на его стороне несмотря ни на что.       — Не волнуйся, что-нибудь придумаем и вытащим этого твоего… ты хоть ему самому сказал? — с выражением усталости от его наивности спросил Мидей.       — Конечно нет! Профессор до конца дней своих будет надо мной смеяться, если я это сделаю! — с абсолютно искренним ужасом и смущением воскликнул Фаенон, тревожно оглядываясь по сторонам. Они по-прежнему были одни, и никто не мог услышать их нелепый разговор, но ему почему-то казалось, что вся Охема должна была его услышать.       — А если нет? — в голосе Мидея ему показался какой-то азарт, словно он снова пытался бросить ему вызов. — Хватит тебе смелости принять это, если Анакса тебя не оттолкнёт, а?       Подумав немного над его словами, Фаенон отрицательно покачал головой:       — Я не думаю, что это возможно.       — Ты всегда думаешь о худшем раньше, чем оно произойдёт. Дурацкая привычка, — Мидей с раздражённым видом откинулся на спинку стула, смотря прямо на него так, что ему стало неуютно от его пристального внимания. — Думаю, тебе стоит поспешить с таким важным разговором, пока ты ещё можешь с ним поговорить. Сам понимаешь, у тебя не так много времени, и… мы попытаемся ему помочь, но это не значит, что всё получится.       — Я понимаю, но мне… мне не хочется показаться навязчивым.       — Ты неисправимый идиот, — Мидей, казалось, готов был уже зарычать от отчаяния. — А как ты собираешься с ним в чувствах объясняться? Или ты предпочтёшь всю жизнь держать это в себе и молча страдать вместо того, чтобы просто поговорить и всё выяснить? На месте Анаксы я бы смеялся над тобой до конца своих дней потому, что ты нерешительный болван.       Фаенон отвернулся, отмахнувшись от его язвительных замечаний с выражением смертельной обиды. Он понимал, что приятель прав, но просто не мог представить себе обстоятельств, в которых он мог бы открыть профессору свои чувства. Больше всего его пугало то, каким должен был быть его ответ. Но, возможно, Мидей прав, и он напрасно надумывает то, что может быть совсем иначе?..       — Ты думаешь, мне стоит поговорить с ним об этом сегодня? — неуверенно спросил он, искренне желая услышать его мнение. В этот момент он отчаянно нуждался в его совете и поддержке, и без него вряд ли вообще способен был на что-то решиться.       — А когда ещё ты собрался с ним поговорить? — язвительно парировал Мидей. — Не думаю, что до суда вам дадут ещё одну встречу. У тебя остался только один шанс. Его нельзя упускать. Ну же, Фаенон, смелее, разве ты хочешь вот так сдаться только потому, что боишься насмешек этого проходимца?..       Они посидели вдвоём ещё немного, обсуждая какие-то другие вещи. Фаенон чувствовал себя так, словно его вывернули наизнанку, а потом собрали заново, но это чувство отнюдь не было ему в тягость. С Мидеем всегда было так. Он обладал той уверенностью, которой иногда недоставало ему самому, и подталкивал его делать то, на что он никогда не осмелился бы сам. Он знал, что тот желает ему добра, а за его насмешками скрывается стремление помочь ему. Он просто был таким человеком, и Фаенон давно привык к его невыносимому характеру. После безжалостной волны его критики он неожиданно обретал внутренний покой. Он решил, что признается Анаксагору в своих чувствах, и теперь ожидание вечера стало ещё тягостнее, ещё мучительнее — время несло его к неизбежному, с которым он не знал, как справляться.       Тем не менее, после долгожданной встречи со старым другом ему стало немного легче. Мидей на прощание похлопал его по плечу и пожелал удачи, пригрозив, что сам оторвёт башку этому Анаксе, если он посмеет отказать такому хорошему парню, как Фаенон. Разумеется, это был блеф, его привычное самоуверенное хвастовство, он пытался поддержать Фаенона, и на удивление это помогало. Когда к вечеру Швея разыскала его, чтобы сообщить о том, что пришло время, он подавил в себе все лишние тревоги, которые вели его все эти дни, и с уверенным видом направился за ней. Что-то внутри него трепетало от волнения, когда он думал о том, что наконец-то увидит профессора, и он молился всем возможным богам о том, чтобы с ним всё было в порядке.       У порога мрачных охемских подземелий он довольно долго ждал, пока стража согласует его визит. На него странно косились, но он старательно игнорировал эти взгляды, сохраняя достоинство. Швея сопровождала его, словно Аглая опасалась за его безопасность и хотела присмотреть за ним любой ценой; к тому же, для неё это была ещё и информация, которой она так жаждала. Фаенон сжимал руки в кулаки, чтобы не чувствовать, как дрожат руки. Он смотрел на всех этих людей, с хладнокровием провожавших его по тёмным коридорам, что нагоняли на него только тоску и ужас, и едва мог сдерживать злость. Им всем было всё равно, и это злило, так страшно злило его. Он не хотел, чтобы Анаксагор находился здесь, в этих стенах и среди этих людей, он заслуживал лучшего. Это было ужасно несправедливо. Он должен был это исправить.       С каждым шагом сердце Фаенона билось всё быстрее. Он чувствовал, что у него начинается паника. Вот он уже видел вдали нужную камеру. Вот — конец распластанной на полу тёмной мантии учёного. В конце концов, он увидел его сжавшуюся у стены фигуру, и дыхание перехватило. Анаксагор поднял голову и посмотрел на него таким страстным пронзительным взглядом, что он застыл на месте, как вкопанный.       — Вы можете говорить. Я подожду вон там, позовёте меня, когда закончите, — равнодушно отчеканил стражник и удалился до поста чуть дальше по коридору, оставив их наедине. Швея осталась стоять рядом, но её присутствие нисколько не смущало его.       — Фаенон из Элизии Эйдес, — прохладно произнёс Анаксагор, неотрывно смотря на него. Он продолжал сидеть на полу и так и не поднялся, потому Фаенон без раздумий опустился на пол у решётки, разделявшей их. — Зачем ты пришёл?       — Добрый вечер, профессор, — спокойно заговорил он, хоть внутри него и бушевала буря. Он изо всех сил старался держать себя в руках и не показывать своего беспокойства.       — О, значит уже вечер, — как-то слишком безразлично ответил профессор и опустил взгляд в пол. — И всё-таки, зачем ты пришёл?..       — Я… просто хотел поговорить.       Анаксагор в задумчивости замолчал. Он был так близко и одновременно так далеко, Фаенону мучительно хотелось коснуться его, но он не сумел бы дотянуться через решётку. Он не решался начать тот самый разговор.       — Как вы себя чувствуете? — неуверенно спросил он. — С вами здесь нормально обращаются?..       В ответ профессор тихо усмехнулся, и он не знал, как ему стоит расценивать этот смешок. Это заставило его ещё больше напрячься.       — Тебе не стоит беспокоиться о моём самочувствии, — отозвался наконец Анаксагор и снова посмотрел на него. — Здесь чуть лучше, чем было в Роще. По крайней мере, кормят и не бьют.       — Профессор… — взволнованно начал было Фаенон, но тот покачал головой, вынуждая его умолкнуть. — Мне так жаль…       — Тебе не о чем сожалеть, Фаенон. Твоё дело сейчас — продолжать учиться, а не заниматься всякой ерундой, не забывай об этом, — по-прежнему отстранённо продолжал профессор, пресекая любые его попытки выразить сожаление по поводу случившегося с ним несчастья. — Тебе не стоит вмешиваться. Мои проблемы — всего лишь мои проблемы, и я сам с ними разберусь.       Фаенон протестующе замахал руками, не желая больше слушать его холодный самоуничижительный вздор. Если нужно было надавить, он готов был сделать это.       — Я не хочу больше этого слышать, профессор! — выпалил он и схватился за решётку, чтобы оказаться ближе к нему. Анаксагор удивлённо уставился на него, скрестив руки на груди. На его лице отражалась смесь любопытства и раздражения. — Я здесь, чтобы сказать вам, что я на вашей стороне, и я не позволю сделать с вами ничего из того, что они грозятся сделать. Что бы ни случилось, я буду защищать вас. И я не собираюсь продолжать обучение у убийц моего учителя, если с вами что-то случится! Прошу, профессор… прошу, доверьтесь мне…       Он протянул ему руку между прутьев решётки и посмотрел на него умоляющим взглядом. Он, казалось, готов был вечность вот так сидеть напротив него, протягивая ему руку помощи, до тех пор, пока его наставник не сдался бы и не уступил. Анаксагор задумчиво посмотрел на него, тяжело вздохнул и взялся за его ладонь. Фаенон тут же просиял и крепче сжал его руку, а после поднёс её ближе к себе и осторожно поцеловал тыльную сторону ладони профессора, пользуясь тем, что он был без перчаток. Тот с ещё большим изумлением взглянул на него, но ничего не сказал, только усмехнулся.       — Я знал, что так будет. Ты ведь слишком упрямый, чтобы прислушаться к мнению своего учителя, — насмешливо отозвался Анаксагор, наблюдая за ним. Фаенон продолжал держать его за руку, чувствуя, как всё большее смущение охватывает его и отчётливо окрашивает его щёки румянцем.       — Вы сами учили меня слушать других, анализировать и идти своим путём, даже если этот путь будет идти вразрез с чужим мнением, — возразил он, мягко поглаживая острые суставы его пальцев, усеянных бесчисленными шрамами от мелких ожогов и порезов. Его изящная ладонь казалась слишком хрупкой в крепких руках воина Фаенона. — Я уважаю вас и ваше мнение, профессор, но в этом вопросе, увы, я не могу с ним согласиться. Я не позволю причинять вам боль.       — Ах вот как? — в голосе Анаксагора показалась доля яда, с какой он говорил тогда, когда в нём вспыхивал азарт от занимательного спора. — Очень любопытно, Фаенон. Я заинтригован.       Профессор даже не сказал ничего особенного, но от его насмешливого тона и простого выразительного вызова Фаенон тут же стушевался и неловко потупил взгляд. Он помнил разговор с Мидеем, он чувствовал нетерпение стражника, наблюдавшего за их встречей. Он видел неподдельный интерес Анаксагора, отражавшийся искрами в глубокой тьме его единственного глаза. Он не имел права больше молчать.       — Я… профессор, прошу, просто сперва выслушайте меня, — собравшись с силами, заговорил Фаенон, стараясь смотреть прямо на него и преодолевая свои стыд и страх. Анаксагор кивнул, принимая его волю. Он был не в том положении, чтобы спорить. — Наверное, вы сочтёте меня болваном, и я даже не буду это оспаривать. Я… действительно просто идиот. Но даже так, я всё равно буду стоять на вашей стороне, за вашей спиной, профессор, потому что я бесконечно уважаю вас и вы мне очень дороги. Вы научили меня искать свой путь, ваш пример для меня бесценен. Я… восхищаюсь вашей смелостью и упорством. Вы… невероятный человек, Анаксагор. Я не допущу, чтобы эти глупцы погубили ваш гений из зависти и трусости.       Он замолчал, пытаясь решиться сказать самые главные слова. Анаксагор изумлённо смотрел на него, и казалось, что он был весьма впечатлён этим откровением. Фаенон молчал слишком долго, потому он коснулся его ладони второй рукой, подвинувшись к нему ближе, и тихо, без прежнего высокомерия, попросил:       — Продолжай, Фаенон. Я знаю, что ты пришёл сказать мне не это.       — Я… — он запнулся и тяжело вздохнул, не справляясь с собственным стыдом. Взгляд профессора на нём стал особенно внимательным и выразительным, словно он пытался им прожечь дыру в груди неловкого ученика. — Профессор, я думаю… я думаю, что я люблю вас. Нет, я уверен, что люблю. И поэтому я вытащу вас отсюда любой ценой. Я не могу вас потерять…       Фаенон ожидал чего угодно: насмешек, язвительных замечаний, отторжения и изощрённых оскорблений, презрения, в конце концов. Но на губах Анаксагора, бледных, бескровных, мелькнула мягкая улыбка. Он сам потянулся к Фаенону и коснулся его щеки, просунув руку между прутьями решётки. Она больше не была для них преградой.       — Ты неисправимый болван, Фаенон, — он беззлобно усмехнулся, очертив пальцами его скулы и линию челюсти, прежде чем отнять руку и отстраниться. — Ты же понимаешь, что тебя это погубит? Ты понимаешь, с кем ты связываешься? Я преступник, грешник, еретик и бесстыдник, а ты — надежда Амфореуса. Я без сожалений ступлю за край и лягу в свою могилу, но я не позволю тебе последовать за мной. Я не могу и не хочу губить тебя.       — Профессор, прошу… вы такая же важная часть пророчества, как и я. Я знаю, как вы относитесь к путешествию преследующих пламя и своей роли, знаю, что вы скептично смотрите на богов и судьбу, но это не значит, что вам можно так собой пренебрегать. У вас нет никакого права жертвовать собой ни за что!       — Что значит…       — Помолчите, профессор, — серьёзно перебил его Фаенон и за руку притянул к себе ближе, заметив неясное замешательство в его чертах. Только теперь среди полумрака он сумел рассмотреть его лицо и заметил небольшой синяк на скуле, но не стал ничего говорить, только мрачно нахмурился. — Я вытащу вас отсюда. Я не смею настаивать на том, чтобы вы ответили на мои чувства, в конце концов, я не могу вас принудить меня полюбить. Но вы будете жить — ради меня, потому, что я так хочу. Вы вернётесь в Рощу и продолжите свои исследования, и никто не посмеет вам помешать. Пусть только попробуют, клянусь, я… — его голос почти обратился низким рычанием, ненависть растекалась по венам, когда он говорил о тех, кто пытался навредить его учителю. Должно быть, он несколько переборщил — в глазах Анаксагора показался отблеск страха, — потому он тут же вернул себе самообладание и ослабил хватку на его запястье, и сдержанно улыбнулся. — Вот увидите, после суда вы покинете Охему вновь свободным, и мы все последуем за вами в Рощу муз, чтобы завершить обучение. Обещаю.       — Фаенон, это… — Анаксагор растерянно опустил голову, пальцы его свободной руки крепко сжали ткань его одежд. — Я верю тебе. Я знаю твои возможности и знаю, на что ты способен. Потому я верю тебе. Будь осторожен.       Фаенон сам ласково погладил его по щеке, стараясь не задевать ушибленное место, и добавил на прощание:       — Берегите себя. Помните, что я с вами.       Профессор снова усмехнулся, слишком беспечно для того, кому грозила казнь и кто остался по ту сторону решётки, и бросил на него последний взгляд, в котором читалась необъяснимая гордость и благодарность. Фаенон помахал ему рукой, поднявшись с пола и отряхнув одежду от пыли, и тот сделал то же самое в ответ, вынудив его широко улыбнуться. В последний раз обернувшись, чтобы взглянуть на него, сжавшегося у стены, он направился вслед за стражником и Швеёй прочь, уверенно расправив плечи. Он знал, что его ждал непростой разговор с Аглаей, но ему было всё равно. Свет в его сердце способен был ослепить и обратить пеплом всякого, кто осмелился бы ему помешать.