Безбожные истины

      Ожидание затягивалось подобно петле на шее. Такая ужасная ассоциация приходила в голову Фаенона сама собой, когда он снова и снова слышал, как толкуют охемцы на площади о грядущем наказании грешника. Эти слова резали ему сердце, но он старался сдерживаться. Последние несколько дней он то бродил по городу в компании Мидея, который словно чуял его нестабильное состояние и всеми силами старался его поддержать, то собирался где-нибудь в укромном уголке с Гиациной и Касторией, чтобы обсудить их действия на суде или вместе почитать что-нибудь из программы их курса. Иногда Мидей оказывался с ними и бесконечно ворчал на то, каким занудством они заняты, а они только посмеивались над ним. Это были вполне спокойные несколько дней, не омрачённые никакими новыми неприятностями.       Они ждали суда и обратили все свои надежды на Аглаю, умоляя всех возможных богов о том, чтобы её власти хватило для предотвращения ужасной казни профессора. Фаенону не терпелось вытащить его на свободу и как следует во всём разобраться. Ему смертельно хотелось увидеть его снова, но ещё одну встречу ему бы никто не дал, Аглая не пожелала больше тратить своё время на его ребяческие желания. Впрочем, ему достаточно было и того короткого разговора, что состоялся в прошлый раз. В его сердце поселилось тепло, которое теперь наполняло его необъяснимым приятным чувством всякий раз, когда он думал об Анаксагоре, даже несмотря на то, что тот всё ещё был в опасности. Он помнил ощущение его холодных пальцев, его пронзительный взгляд и его слова, произнесённые низким безразличным голосом, слова, среди которых не было ни принятия, ни отторжения. Фаенон до безумия жаждал его присутствия, и с каждым днём он всё больше убеждался в том, что он нисколько не ошибся в том, что чувствует к нему.       Все вокруг, казалось, догадывались об этом. И если своим друзьям он признался в этом сам, и они приняли его без возражений, то окружающие словно чувствовали его настрой. Он не ввязывался в споры с охемцами, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, однако люди были слишком чуткими, чтобы не заметить, как яростно он бросается защищать профессора-богохульника, оправдывая это тем, что он очень уважает своего учителя и считает несправедливым казнить его. Он не думал о том, как выглядит со стороны. На удивление, ему было плевать. Может быть, его репутация и оказалась под угрозой в тот момент, когда он связался со столь скандальной личностью весьма неоднозначными отношениями, но он не волновался об этом. Анаксагор был для него важнее того, что подумают о нём другие, и он не против был бы открыто признать его своим партнёром, даже если бы это шокировало охемскую публику.       Мидей по-настоящему гордился им, когда услышал от него рассказ о том, как прошёл разговор с профессором. Конечно, без его вмешательства Фаенон вряд ли решился бы на него, потому он был его благодарен за эту поддержку. В остальном… в остальном он был всё тем же Мидеем, который насмехался над ним безо всякого намёка на стыд по любому поводу, с которым они в шутку дрались и устраивали тренировочные поединки по вечерам, которому, на самом деле, ужасно хотелось помочь ему и вытащить из этого подавленного состояния.       Тот самый день наступил, когда пришёл его черёд. На рассвете охемцы стали собираться на площади под тенью могучего тела Кефала, что присматривал за миром с высоты своего роста. Для них это было не только зрелищем, развлечением, они могли напрямую повлиять на исход суда, каждый из них, отдавая свой голос за ту или иную сторону.       Фаенон, его товарищи по Роще муз и Мидей прибыли на Рассветную вершину в числе первых. Златиусам полагались места в первых рядах, на них недовольно косились другие горожане, но всё было мирно. Должно быть, они были взбудоражены грядущим судом — в конце концов, даже не раз за сотню лет здесь судили потомка золотой крови, и это было для них невиданным зрелищем. Фаенон едва сдерживал гнев и напряжение — если бы не какая-то настойка, которую его заставила принять Гиацина прежде, чем они направились сюда, наверное, он не смог бы стоять в стороне и подрался бы с кем-нибудь из этих глупцов, что с злорадным видом пророчили профессору гибель на костре.       Костёр для Анаксагора, впрочем, уже был возведён в самом центре. Высокий постамент, столб, тянувшийся к непроницаемым небесам, охапка дров, хвороста и сухой травы рядом, факелы наготове. Вид этого погребального костра ужасал, Фаенон то и дело тревожно переглядывался со своими друзьями, и в глазах каждого из них видел такой же неподдельный страх. Он понимал, что они приготовили его только для того, чтобы запугать профессора в надежде сломить его дух, что они не посмеют ничего ему сделать до вынесения окончательного приговора, но ему всё равно страшно было глядеть на это. Что-то зловещее было в образе эшафота, ожидавшего своего единственного суженого.       Вскоре привели и виновника торжества. Анаксагора вели под руки двое стражников, он шёл гордо и непринуждённо, высоко задрав голову, как всегда, словно его душу совсем не волновал вид сооружённого для него места казни и исполненных жестокого предвкушения охемцев, сотни и тысячи взглядов которых направлены были на него, словно его руки не были скованы и он не был безоружен и беззащитен. Позади него торжественно следовали учёные из Рощи муз, не менее высокомерные и важные, и представители Сената во главе с Кенидой. Аглая присоединилась к ним последней с таким мрачным выражением лица, что её вид внушал страх.       Тишина повисла над площадью. Такая страшная тишина, что можно было услышать шелест ветра, особенно сильного в тот день. Охема замерла в тревожном молчании. Такое событие случалось нечасто, это было по-настоящему грандиозное мероприятие, которое вызывало у жителей вечного города небывалый интерес. Они готовились лицезреть дебаты между обвиняемым в ереси опальным учёным и советом мудрецов Рощи под независимым надзором Сената и общества. Но их интересовал один конкретный исход: они жаждали казни как можно более впечатляющей и зрелищной. Победа Анаксагора должна была стать разочарованием для публики, и это в том числе могло стать причиной для того, чтобы уничтожить его.       Фаенон нервно смотрел на профессора, взглядом схватившись за его хрупкую, но такую уверенную фигуру. В какой-то момент он столкнулся с взглядом Анаксагора, когда тот посмотрел в его сторону. В этом коротком взгляде Фаенону показалось сожаление, но вместе с ним он видел и безграничную гордость, что выдавала его настрой. Он уже чувствовал себя победителем и совсем не выглядел взволнованным. Профессор всегда был таким — ничуть не сомневался в себе и своей позиции даже тогда, когда его жизнь висела на волоске.       Ощутив лёгкое тёплое прикосновение чужой ласковой ладони к своей нервно сжатой руке, он отвлёкся и посмотрел на Гиацину, что пыталась его поддержать. Мидей с другой стороны положил руку ему на плечо и крепко сжал, выражая сочувствие и участие. Фаенон слабо улыбнулся им обоим. Он знал — его друзья поддержат его, что бы он ни сделал. А он сделает: если вдруг Анаксагору вынесут смертный приговор, он вырвет его из лап палачей силой, но не позволит убить его.       Когда все собрались, Кенида огласила начало суда и преувеличенно вежливым жестом предложила мудрецу из школы почитателей, тому самому, у которого было больше всего претензий к Анаксагору, произнести те самые торжественные слова, что знаменовали бы начало дебатов. Публика затаила дыхание.       — В этот славный день я рад приветствовать каждого из вас здесь, под тенью властителя мира, оберегающего всех нас, могучего Кефала, отца всего сущего! — развернувшись лицом к титану и подняв руки к небу, с благоговейным восторгом громко заговорил мужчина. Фаенон судорожно пытался вспомнить, как его зовут. — Народ Охемы, я, Евтифрон из Рощи муз, преклоняюсь перед твоей отвагой и справедливостью и прошу разрешить этот спор! — продолжил он с прежним пафосом. Жители города ответили ему дружными ликующими возгласами и аплодисментами. Молчали только златиусы, явно привлекая к себе негативное внимание. Аглая была мрачна как никогда, Фаенон и вовсе представлял из себя облачённую в плоть и кровь живую ярость. Но в тот момент они не были никому интересны, все взгляды устремлены были на Анаксагора. Он стоял невозмутимо, смотря на всех этих людей прямо и без страха, словно он гордился тем, что был главным героем этого представления.       — От лица Сената и народа Охемы я приветствую тебя, господин Евтифрон из Рощи муз, и прошу огласить причину, что привела тебя сюда, — не менее высокомерно и торжественно обратилась к нему Кенида, бросив едкий злобный взгляд на Аглаю. Та даже не посмотрела на неё, оставаясь непроницаемой.       Евтифрон отвесил ей и жителям города благодарный поклон со всем присущим почитателям наигранным изяществом, а затем продолжил:       — Сегодня я здесь, чтобы предать суду еретика и богохульника Анаксагора из Рощи муз, учёного из школы нуспористов, чьи возмутительные идеи оскорбляют взор богов! Уверен, вы все знаете этого бесстыжего человека, потому я надеюсь на твою мудрость и справедливость, о, славный народ великого священного полиса! Публика ликовала, Евтифрон упивался вниманием людей, что так жарко и страстно поддерживали его, а после, когда их голоса вновь смолкли, повернулся к своему сопернику и обратился к нему:       — Прежде, чем мы начнём, я оглашу обвинения, которые я от имени Рощи муз готов выдвинуть тебе, господин Анаксагор, я хочу спросить: готов ли ты сам сознаться в своих преступлениях?       Анаксагор бросил на него небрежный презрительный взгляд и ответил, ничуть не сомневаясь в себе:       — Прежде, чем в чём-то сознаваться, я должен знать, в чём меня обвиняют. Всё-таки тебе виднее, в чём я виновен.       Тот в ответ насмешливо хмыкнул и принялся оглашать список преступлений оппонента, длинный и абсурдный. Он намеренно делал паузу после каждого, давая волю чувствам охемцев, что тут же разражались раздражительными и гневными возгласами, порицая злодея, что стоял перед ними с непоколебимой гордостью. Среди них было, помимо известных ереси и богохульства, много чего ещё: непочтительное отношение к титанам и отрицание их божественности, нарушение данной Роще клятвы, преступления против науки и личное оскорбление Керкес и её заветов, запретные опасные эксперименты, попирание законов жизни и смерти, преступное и греховное самоповреждение и нарушение правил воспитания учеников Рощи муз, отказ от традиций и нравственных идеалов, гордыня и бесстыдство. Анаксагор слушал так, словно оглашали список его доблестных подвигов, смотря на Евтифрона и всех этих людей с таким высокомерием, что казалось, будто он стоял в тот момент даже выше Кефала и выше всего мира. Фаенон смотрел на него с гордостью, испытывая страшное раздражение оттого, что его учителю вменяли всевозможный вздор.       — Итак, господин Анаксагор, признаёшься ли ты в своих злодеяниях? — снова торжественно обратился к нему Евтифрон. На его лице отражалось нетерпение и раздражение: его явно выводило из себя хладнокровное высокомерие соперника.       — Признаюсь, — к всеобщему удивлению, сдержанно ответил Анаксагор с лёгкой ухмылкой. Он явно что-то задумал и явно знал, что делает.       — Готов ли ты раскаяться перед лицом сотворителя жизни и всеми этими людьми, поднявшимися сегодня на Рассветную вершину?.. — несколько сбитый с толку его коротким и простым ответом спросил Евтифрон.       — Прежде, чем мы будем говорить об этом, я хотел бы спросить, что есть преступление из того списка моих достижений, что ты озвучил, — спокойно возразил Анаксагор и усмехнулся. — И по какому закону в Охеме судят за «грехи».       — Ты!.. — Евтифрон побелел от злости и возмущённо уставился на него, услышав его дерзкий ответ. Кенида молча покачала головой, признавая, что судебная система вечного города не знает статей о грехе, и большая половина этого списка скорее подходит для общественного осуждения, чем для казни.       — Остальное же, что ты называешь «преступлением», куда правильнее обозначить словом «познание», — с важным видом продолжал Анаксагор. Отстаивать свою позицию и спорить он умел лучше, чем что-либо ещё, и теперь, когда ему дали слово, он пользовался этим в полную силу. — То, что ты называешь «преступлением» — лишь твои домыслы, основанные на личной неприязни ко мне, господин Евтифрон, и не подкреплённые никакими аргументами. Разве справедливо судить меня только потому, что я не нравлюсь одному консервативному почитателю? — с притворным сожалением спросил он, обращаясь к охемцам. Никто не решился ему что-либо ответить, люди лишь растерянно переглядывались между собой и пожимали плечами.       — Ты хочешь аргументов, Анакса? — тут же вспыхнул Евтифрон и подошёл к нему ещё на пару шагов ближе, сократив расстояние между ними до минимума. — Что ж, будут тебе аргументы. Будешь продолжать спорить и выкручиваться? В твоём положении это самоубийство. Ты только всё усугубляешь.       — Пожалуй, я хотел бы увидеть твои аргументы. Давай разберём мои преступления по порядку. Начнём, пожалуй, с обвинения в том, что я отступил от клятвы Роще муз и нанёс оскорбление Керкес, — заговорил он с прежней уверенностью. — Я поклялся быть верным познанию тогда, когда ещё даже не заслужил носить ученическое одеяние, и в отличие от вас, почитателей, никогда не прятался за страхом разгневать богов, за нелепыми ритуалами и правилами, которые бы ограничивали меня в возможности исследовать мир. Если и существует кто-то, кто уважает заветы Керкес и следует по пути Фалеса, что проложил путь к свету знаний, то это я, — услышав его самоуверенное заявление, толпа недовольно загудела, а Евтифрон, казалось, разозлился ещё больше. Фаенон усмехнулся, выслушав весь этот диалог, полный яда и взаимной ненависти. Его учитель был неисправим, но в тот момент он по-настоящему восхищал его своей смелостью.       — То, что ты называешь верностью идеалам богини разума — лишь твоя непомерная гордыня, Анакса! — подхватил кто-то из стоявших позади них учёных, видя, что Евтифрон уже не справляется в одиночку. — Ты не верен милостивой Керкес, ты ставишь себя выше её!       Ещё больше возмущения от простых охемцев тут же обрушилось на него, но Анаксагор только усмехнулся и небрежно пожал плечами.       — У вас нет доказательств, чтобы это утверждать, — беспечно парировал он. — Если только у вас нет способа влезть мне в голову и прочесть мои мысли. Вам могут сколько угодно не нравиться мои эксперименты и мои теории, но вы не можете утверждать, что какое-либо из направлений познания более правильное, чем то, которое не останавливается у преград надуманной морали и бессмысленного слепого поклонения. Пока почитатели бесцельно рассуждают о нравственности и божественной морали, и в страхе расшибают лбы в молитвах, я ищу настоящий, физический способ спасти Амфореус от чёрного течения, тот самый, который не требует вмешательства нестабильных тщеславных богов и их ограниченных фанатиков.       — Анаксагор, ты переходишь все границы! Сейчас же закрой свой поганый рот! — вспылил Евтифрон и крепко схватил его за воротник, чтобы встряхнуть как следует.       — На костёр его! — воскликнул кто-то из его последователей, и охемцы, один за другим, подхватили его слова. Требование немедленно предать еретика огню разносилось над площадью сотнями голосов, сливаясь в единое пожелание. Анаксагор молчал, выжидая, пока они успокоятся, чтобы продолжить. Он не испытывал ни капли страха, сомнения или раскаяния, и это лишь ещё больше распаляло гнев его оппонентов и граждан Охемы.       Шум голосов смолк, гнев утих, и Анаксагор вновь заговорил:       — То, что вы называете ересью, лишь базовая алхимия. Когда я принял решение основать свою школу, никто не возражал. Напротив, многие были согласны с тем, что мои идеи — новый взгляд на привычные вещи, которого так не хватало науке все эти годы. Но когда я углубился в исследования и начал говорить правду о том, как устроен мир, вы все резко изменили своё мнение и стали ненавидеть меня и всячески пытаться мне помешать. Мы, смертные дети титанов, сумели покорить землю, воду, растения, зверей и птиц, так почему же мы не можем подчинить своей воле саму жизнь? Мне удалось выяснить, что вся её суть лежит в душе — и если бы мы только научились работать с этим удивительным материалом, мы сумели бы всё изменить.       — Вздор! — гневно перебил его Евтифрон. — Как ты смеешь называть саму жизнь, дарованную нам титанами-творцами, материалом? Как ты смеешь надеяться на то, что кто-то позволит тебе творить такое святотатство и надругаться над самой сутью жизни, оскорблять богов и вмешиваться в процесс, подвластный лишь божественной воле?       — Если богов оскорбляет то, что их творения пытаются спастись от их ошибок, то они — величайшие глупцы! — возразил Анаксагор. — Однако откуда нам знать, что именно оскорбляет богов, если мы даже не можем спросить их об этом? Вы, почитатели, слишком многое на себя берёте, когда трактуете божественную волю, опираясь только на собственное учение, так, как вам заблагорассудится. Разве это не оскорбляет богов в не меньшей мере, чем моё стремление постичь суть мира?       — Заткнись, — резко бросил Евтифрон. Любопытная публика, затаив дыхание, слушала их ожесточённый спор и между сторонами, симпатизировала то одной, то другой. Анаксагор умел защищаться словами так, что даже те, кому он не нравился, невольно проникались к нему сочувствием и пониманием, когда он казался более рациональным, чем его оппонент. В тот момент в нём говорила чистая логика, что спорила с абсолютной верой почитателя. Фаенон жадно глотал каждое слово профессора и кивал, соглашаясь с ним. Все ждали исхода этого спора. — Ты смеешь утверждать, что потомки титанов могут и должны использовать их божественность для своих низменных целей, ты смеешь презирать священную волю нашего отца Кефала, берегущего мир, что велел всякому живому существу под его тенью хранить безопасность плоти и духа, ты смеешь играть с жизнью и смертью — и этого уже достаточно для того, чтобы такой нечестивец, как ты, уже сегодня поджарился до золотистой корочки!       — Верно! — подхватил другой учёный. Фаенон повернулся к нему и попытался вспомнить, какой школе он принадлежит. Внимание публики также обратилось на него. — Роща муз слишком долго терпела твои богохульные выходки, Анакса! Роща дала тебе пищу и кров, Роща воспитала тебя, а ты вот так отплатил своим учителям! Это самое бесстыдное из всего, что мне приходилось видеть на своём веку! — в голосе этого старика слышалось искреннее, неистовое разочарование, он обращался к нему с такой ненавистью, словно Анаксагор нанёс какое-то великое оскорбление лично ему.       — Вы ошибаетесь, — холодно ответил профессор. Показалось, будто эти слова несколько задели его, но выглядел он так же непринуждённо. — Я благодарен Роще муз за то, как сложилась моя судьба, и никогда не выказывал никакой неблагодарности по отношению к месту, что стало мне приютом, по отношению к своим учителям, что дали мне дорогу к знанию. О, я благодарен своему великому учителю, Эмпедоклу из почитателей, что наставлял меня, и этим хочу почтить его память. Ваши обвинения беспочвенны!       — Ах да, Эмпедокл… — проворчал Евтифрон с нескрываемым скепсисом. — Я не хочу говорить о нём дурно, но он был таким же еретиком, как и ты, просто имел честь не выставлять это напоказ так же бесстыдно, как это делаешь ты. Неудивительно, что его любимый ученик стал таким! Не стоит ждать ничего доброго от тех, в чьих жилах течёт проклятая кровь, жажда конкурировать с божественным — неотъемлемая часть этого зла!       Охемцы дружно подхватили этот глас ненависти к златиусам и уставились на них, безмолвно наблюдавших за этим спором. Фаенон с силой сжал руки в кулаки, едва сдерживаясь, Мидей едва не зарычал от отчаянной злости, Аглая мрачно нахмурилась, Гиацина печально покачала головой, на лице Кастории отразилась тоска, и только Трибиос оставалась спокойной и приветливой. Анаксагор же смотрел на них всех с вызовом, словно он пытался быть одновременно и за, и против преследующих пламя. Его упрямство воистину не знало никаких границ. Он был по-настоящему задет за живое словами оппонента и теперь точно не собирался сдерживаться. Фаенон видел, как в его взгляде вспыхнул огонь, такой сильный и страстный, что это грозило навлечь ещё больше бед на его голову.       — Мой учитель был достойным человеком, — с нескрываемым презрением ответил Анаксагор так жёстко и резко, что его невозможно было бы просто проигнорировать. — Он был самым достойным почитателем из всех, которых я знаю, и в отличие от вас всех, кучки глупцов и трусов, он не боялся бросать вызов неизведанному. Наставник Эмпедокл — пример истинного последователя Фалеса, и ты не посмеешь порочить его память!       — Ты!.. Твоя дерзость вот-вот коснётся небес, и вместо того, чтобы раскаяться и вернуться на путь благочестивой науки, как подобает учёному, ты продолжаешь всё дальше и дальше уходить по тёмной кривой дорожке! — Евтифрон едва не задохнулся от возмущения, выслушав его. Терпение почитателя явно было на исходе. Он повернулся к делегации из Рощи и обменялся со своими спутниками парой взглядов, прежде чем огласить своё решение. — Совет семи мудрецов требует перерыва для вынесения окончательного приговора! — обратился он к народу Охемы и представителям Сената. Кенида согласно кивнула ему, и тогда он повернулся к Аглае — проигнорировать полубогиню, в чьих руках находилась власть над городом, он просто не осмеливался. Она лишь небрежно махнула рукой, не желая вступать с ним в полемику по этому вопросу. Евтифрон просиял. — Пока мы будем совещаться, славный гордый народ священного города может принять своё решение!       Публика радостно загудела. Получив право на перерыв, толпа зашевелилась, люди стали разбредаться в разные стороны, активно обсуждая увиденное. Фаенон с тяжёлым вздохом повернулся к Гиацине в безмолвном отчаянии, она только покачала головой. Аглая жестом велела ему подойти, и он не мог ослушаться её.       — Я уверена, что они будут настаивать на казни, — мрачно заговорила она. Однако её выражение вопреки этому оставалось спокойным. — Я уверена и в том, что все эти люди поддержат их. Ты сам знаешь, для них главным фактором станут не преступления Анаксы, а золотая кровь в его жилах. Эти прихвостни Сената нас бы всех вместе с ним на костёр отправили, если бы могли, — злая усмешка мелькнула на её губах, отчего Фаенону стало не по себе.       — И что же делать? — растерянно спросил он. Отчаяние остро заныло где-то в груди, когда он выслушал её. Казалось, будто профессор в любом случае обречён.       — Они согласятся его пощадить только если предложить им равноценную альтернативу, — бесцветно ответила Аглая, по-прежнему слишком беззаботно.       — Но какую?.. — Фаенон видел, что она что-то задумала, но совершенно не понимал, что, и её загадочная улыбка его настораживала.       — Тебе это не понравится… но, боюсь, это единственный выход, — она продолжала говорить загадками, и от этого предупреждения ему стало ещё хуже. Он нервно обернулся и посмотрел на профессора, чья фигура всё так же гордо и невозмутимо возвышалась над землёй. Что-то зловещее и угрожающее уже маячило над ним. Сердце ушло в пятки при мысли о том, что он не сумеет его спасти. — Я могу предложить им другое наказание вместо казни. Они не хотят смерти, они хотят зрелищ и хотят… страданий ненавистного златиуса. И если сторона обвинения согласится заменить зрелищную казнь на не менее зрелищное наказание, то этот болван будет жить… по крайней мере, если его сил хватит, чтобы выдержать.       Фаенон почувствовал, как перед глазами на мгновение потемнело от отчаяния и осознания, а затем — как ласковая ладонь Гиацины легла ему на плечо, а крепкая рука Мидея схватила его под локоть для надёжности. Он смотрел на них непонимающим взглядом, а они на него в ответ — с сожалением. Они всё знали.       — Лучше кнут, чем костёр, — с выражением горького участия заговорил Мидей, обращаясь к нему. Он выглядел искренне обеспокоенным, хоть ему и не было особого дела до судьбы опального учёного. Он волновался о друге, который выглядел так, словно вот-вот или в обморок свалится, или бросится крушить всё вокруг.       — Нет… это слишком… — в ужасе почти шёпотом отозвался Фаенон и протестующе покачал головой. — Он не заслужил такого жестокого наказания…       Мидей тяжело вздохнул на его ожидаемое упрямство. Аглая пристально посмотрела на него невидящими глазами, и этот взгляд был даже более выразительным, чем у любого зрячего.       — Это единственный способ сохранить ему жизнь, Фаенон. Мы ничего не можем с этим поделать. Учитывая, сколько он натворил, это и без того слишком мягкий приговор, и я всё ещё сомневаюсь, что мне удастся убедить этого индюка-почитателя… — прохладно сказала она, не выражая особой причастности. Но от неё Фаенон и не ждал понимания. — Не буду скрывать, что я бы настаивала именно на таком наказании при любых обстоятельствах, у нас с Анаксой есть некоторые разногласия и… не помешало бы немного усмирить его гордыню. Однако я не желаю его смерти и не желаю надругательства над его честью златиуса и учёного, я не желаю ничего, что может помешать исполнению пророчества. Пусть теперь этот безумец будет должен мне жизнь.       Злость всколыхнулась в его груди, когда он слушал её хладнокровные доводы, но он тут же умерил её, осознавая, что в словах полубогини абсолютная истина. Он знал, что для гордого профессора унижение было участью куда худшей, чем смерть, однако он хотел, чтобы Анаксагор продолжал жить любой ценой. Ему было страшно осознавать, что его возлюбленному профессору придётся пережить что-то настолько ужасное, мучительно хотелось оградить его от всех опасностей, забрать подальше от всех этих людей, желавших ему зла. Но он не мог. Он не мог совершенно никак ему помочь, и всё, что было ему доступно — смотреть, бессильно наблюдать за тем, как его низвергают в ад. Это был самый страшный день в жизни Фаенона.       — Всё будет хорошо, Фаенончик, — Гиацина, не менее встревоженная и испуганная, постаралась улыбнуться ему, чтобы утешить. — Не стоит недооценивать профессора. Он справится.       — Как будто что-то мешает им забить его до смерти, — мрачно ответил Фаенон, неотрывно глядя на профессора. Тот, будто почувствовав его внимание, повернулся к нему и бросил на него взгляд, такой острый и решительный, что ему всё-таки пришлось признать его силу. Анаксагор всегда был очень самоуверенным, однако он всё равно сомневался, что в его тощем хрупком теле достаточно сил, чтобы выдержать нечто подобное. Предстоящее казалось ему воистину устрашающим, и смотреть на профессора без болезненной тяжести в груди он не мог.       Жители Охемы медленно собирались снова, отчаянно споря между собой и обсуждая это грандиозное событие. Вернулись и учёные из Рощи муз, важно прошествовали к центру площади и встали наравне с представителями Сената. Они обменялись парой фраз с Кенидой, которая тут же расплылась в улыбке. Это не предвещало профессору ничего хорошего.       — Что ж, час суда подходит к концу, почтенный мудрец из Рощи муз готов озвучить своё решение, — торжественно огласила она, предоставляя слово Евтифрону. Тот выступил вперёд, самодовольно задрав голову, и произнёс, чётко и жёстко:       — От имени всей Рощи муз я, Евтифрон из почитателей, приговариваю еретика к смерти.       Публика загудела на разный лад. Анаксагор язвительно усмехнулся, сверля его взглядом. Кенида вскинула руку, приказывая всем замолчать. Тишина снова повисла в воздухе.       — Сенат принимает вашу волю. Теперь же я прошу граждан Охемы голосовать! Окончательное решение за вами, славные сыны и дочери вечного города!       Она огласила первую сторону: за жизнь. Фаенон нервно оглядывался по сторонам, пытаясь примерно сосчитать, как много людей желают сохранить Анаксагору жизнь. Секретарь Сената тщательно подсчитывал их голоса, записывая волю каждого. Златиусы голосовали последними. Фаенон, подойдя ближе, посмотрел полным ненависти взглядом на Евтифрона и, как ему показалось, на его лице на мгновение показалась невесомая насмешка. Аглая воздержалась. У неё был свой замысел, она вела свою собственную игру, которую понимала только она сама.       Закончив с этим этапом, Кенида объявила вторую сторону: за смерть. Фаенон горестно осознал, что желающих казнить профессора вместе с представителями Рощи муз оказалось куда больше. Аглая всё так же воздержалась.       — Остался только ваш голос, госпожа Аглая, — ядовито произнесла Кенида, и все взгляды вмиг обратились на полубогиню. Анаксагор тоже с хмурым видом повернулся к ней, догадавшись, вероятно, что она готовится к какой-то уловке.       — Я прошу Сенат сперва огласить результат, ведь он и так всем известен, — ледяным тоном отозвалась Аглая. В этот момент она казалась такой недостижимой, словно стояла над всеми этими людьми подобно цезарям прошлого.       — Что ж, — Кенида насмешливо фыркнула, — тогда я готова сказать. Охема… приговаривает отступника Анаксагора из Рощи муз к смерти через сожжение на костре.       Реакция публики оказалась неоднозначной: кто-то сокрушался об излишне жестоком приговоре, кто-то радостно подхватил «На костёр!». Большая часть ликовала и с нетерпением дожидалась исполнения приговора. Фаенон в отчаянии смотрел на профессора, который даже теперь оставался спокойным, словно ничего страшного не произошло.       — Думаю, я могу предложить кое-что поинтереснее, — вдруг огласила Аглая самым непринуждённым образом. Голоса охемцев тут же смолкли, и все уставились на неё. — Разумеется, богохульник заслуживает наказания, и я согласна отдать свой голос за то, чтобы он понёс его, как полагается. Но его преступления не настолько серьёзны, чтобы казнить его. Внутренние распри Рощи муз не имеют никакого отношения к Охеме. А раз уж вы решили судить его здесь, то следует делать это в соответствии с законами вечного священного города. Богохульство не входит в перечень преступлений, за которые полагается смертная казнь, однако на усмотрение судьи возможно… подвергнуть виновного наказанию плоти.       Взбудораженная её неожиданным предложением публика снова заголосила. Лицо Евтифрона исказилось от бессильного гнева, когда он понял, что жители Охемы готовы поддержать её, а значит у него не выйдет настоять на казни. Он тут же возмущённо воскликнул, сверкая злобным взглядом:       — Что бы ни предложила госпожа Аглая, я требую голосования!       На губах Аглаи заиграла ехидная улыбка, она повернулась к Кениде и сказала спокойно:       — Я поддерживаю желание господина Евтифрона и настаиваю на голосовании.       Кенида призвала народ к тишине и объявила новое голосование: физическое наказание против казни на костре. Многие из тех, кто изначально настаивал на смерти учёного, теперь изменили своё решение и выбрали сохранить ему жизнь и наказать так, как предписывал закон Охемы. Фаенон с тяжёлым сердцем проголосовал за наказание, преисполненный злости и тоски. Анаксагор тоже имел право голоса, и, к всеобщему удивлению, он проголосовал за казнь с такой лёгкостью, словно именно этого он желал. Фаенон понимал, почему его решение было таким. Профессор предпочёл смерть унижению, как он и предполагал, и ему хотелось выть от отчаяния. Это всё казалось ему неправильным.       Голосование было завершено, и Кенида вновь огласила результат: Охема готова смягчить приговор богохульнику и пощадить его, заменив казнь на другое наказание. Учёные из Рощи муз поникли окончательно, но Евтифрон вдруг зло усмехнулся и спросил прямо у Аглаи:       — И что же вы предлагаете?       Она только изящно взмахнула рукой, и из-за её спины показалась Швея. Она проследовала к центру площади и протянула ему длинный кожаный кнут, такой же, каким погоняют скотину и подстёгивают невольников. Фаенон с ужасом наблюдал за этим; от его взора не могло укрыться то, как вмиг побледнел его учитель, когда понял, каков был вынесенный ему приговор. Это было не выражение страха, это была оскорблённая гордость.       — О, вот как, — Евтифрон, кажется, был удовлетворён. Он вновь улыбнулся такой дьявольской улыбкой, что Фаенону стало не по себе. Этот человек жаждал причинять Анаксагору боль, и методы, кажется, были для него вопросом второстепенным.       Анаксагор вдруг рассмеялся, наблюдая за этой сценой.       — Надо же, кто бы мог подумать, что меня будут пороть, как раба, — насмешливо заговорил он с таким гордым и презрительным выражением, что было ясно — он защищается и отрицает неизбежное, которое, несомненно, пугало его. — Госпожа, ты настолько ненавидишь меня?       Аглая с досадой покачала головой.       — Ты сам виноват во всём, что с тобой происходит. Если бы не твоё упрямство, ты бы здесь не оказался, и мне не пришлось бы спасать тебя от смерти, — с холодным высокомерием ответила она, явно издеваясь. Они могли бы, вероятно, ещё долго спорить, но Евтифрон вмешался и перебил их:       — Хватит болтать. Я больше не могу смотреть на твои возмутительные выходки и слушать твой богохульный вздор, Анакса. Само твоё существование оскорбляет эту священную землю, но раз уж уважаемые жители Охемы решили проявить к тебе снисхождение… — он повернулся к Кениде, чтобы получить её молчаливое поощрение. — Я прошу привести приговор в исполнение немедленно.       Публика требовала зрелища. Аглая дала добро безмолвным пустым взглядом, и Швея послушно передала кнут одному из стражников, что охраняли Анаксагора. Кенида небрежно махнула рукой, передавая все права на предстоящее наказание представителю Рощи муз. Евтифрон злорадно засиял и тут же принялся раздавать распоряжения по подготовке к основному действу. Стража тут же схватила Анаксагора под руки и под командованием почитателя сопроводила его к возведённому специально для него помосту с позорным столбом; он шёл настолько ровно и уверенно, насколько это было возможно, и не переставал ухмыляться. Другие учёные только закатывали глаза и тяжело вздыхали, наблюдая за тем, как он вёл себя откровенно напоказ.       Его привели к уготованному ему месту и принялись снимать с него тяжёлые цепи, чтобы приковать к столбу. Евтифрон подошёл ближе, посмотрел на него взглядом, полным тёмного жестокого удовлетворения и наклонился к стражнику, тихо что-то ему объясняя. Тот понятливо кивнул, и как только они освободили руки пленника, переглянувшись с товарищем, сдёрнул с него накидку. Анаксагор возмущённо попытался закрыться руками, догадавшись, что для большего унижения они хотят, чтобы он предстал перед всеми этими людьми обнажённым, но, разумеется, ему не позволили сопротивляться. Фаенон с трудом сдержался от того, чтобы броситься туда и оттолкнуть прочь их всех, чтобы никому не позволить прикасаться к профессору и наносить такой серьёзный ущерб его гордости.       Несмотря на то, насколько ужасно он себя чувствовал, оказавшись нагим и беззащитным под сотнями жаждущих его страданий взглядов, Анаксагор держался достойно, сохраняя привычную уверенность. Должно быть, почитатели думали, что им удастся сломать его и заставить отступить от своих убеждений, но Фаенон знал, что профессор скорее умрёт в муках, чем откажется от того, чему посвятил всю жизнь. Он с сожалением наблюдал за тем, как они безжалостно раздевают его, выставляя на всеобщее обозрение его тощее угловатое бледное тело, на котором местами даже издалека угадывались очертания старых шрамов, а ещё — россыпь тёмных синяков. Ну конечно, это никак не могло обойтись без насилия, и Фаенон ещё после того самого разговора догадался, что происходило в заключении. Он знал, что профессор терпелив и упрям, но ему всё равно не хотелось думать о том, что его избивали, пользуясь его беспомощностью, возможно — добиваясь от него желаемого результата.       — А вот это, — Евтифрон подошёл ближе и сдёрнул с его лица повязку, привычно закрывавшую левый глаз и почти всю щеку. Анаксагор поспешил упрямо отвернуться, под руки удерживаемый стражей, но его оппонент крепко схватил его за подбородок и вынудил поднять голову, демонстрируя ужасный шрам на месте отсутствовавшего глаза, некрасиво растекавшийся на щеку. Ожидавшие зрелищ жители Охемы встревоженно ахнули в один голос, разглядев его лицо. — Вот это — главное свидетельство совершённых этим человеком преступлений против божественного. Насколько мне известно, он осмелился сам сделать это с собой, осквернив данное ему творцами тело ради тёмного ритуала. То, что ты считаешь алхимией, Анакса… это просто грязное мерзкое колдовство!       — У тебя нет доказательств того, что я получил эту рану именно так, как ты утверждаешь, — насмешливо выдохнул Анаксагор, смотря на него с вызовом, прямолинейно и высокомерно. Евтифрон с видом великого оскорбления скривился, не желая признавать этого, а после несдержанно ударил его по лицу.       — Заткнись, пока я не решил вырвать тебе твой змеиный язык, — прошипел он, снова, ещё крепче, вцепившись пальцами в его челюсть, чтобы он не мог отвернуться. В глубинах единственного глаза профессора горела такая злость, такое презрение, что Фаенон невольно поёжился, наблюдая за этим зрелищем. Руки нервно сжимались в кулаки, ему отчаянно хотелось просто придушить этого почитателя, который посмел прикоснуться к его учителю. Мидей крепко сжал его плечо и покачал головой, будто предостерегая его от необдуманного поступка. В нём полыхала ярость, такая страшная ярость, что тьма медленно затапливала его изнутри, отчего он сам себя начинал бояться.       Его всегда волновало, что именно скрывается под повязкой Анаксагора, он догадывался, что профессор просто прячет последствие какой-то очень серьёзной травмы. Однако он никогда бы не допустил мысли, что кто-то из живущих на свете добровольно пошёл бы на то, чтобы так себя изуродовать. Он слишком хорошо знал профессора и понимал, что тот действительно мог это сделать, если бы это оказалось необходимым для каких-то из его странных исследований. Фаенон внутренне содрогнулся от ужаса, представив себе, как Анаксагор своими руками… это должно было быть ужасно больно, и он не представлял, как профессору вообще удалось это пережить, если обвинения правдивы. О, как сильно он хотел вырвать его из рук этих людей и увести, спрятать, не позволить им больше причинять ему боль… но он не мог. Это и без того было снисхождением, на которое Роща муз пошла так неохотно.       Пленника за запястья привязали к столбу, развернув спиной к публике. Анаксагор стоял прямо и гордо, как победитель, а не побеждённый, и даже не подумывал склонить голову. Это, должно быть, страшно злило Евтифрона — он выглядел крайне недовольным и раздражённым, и, казалось, уже совершенно не радовался предстоящему.       — Может быть, ты готов раскаяться и отречься от ереси сейчас, пока мы ещё не начали? — ехидно спросил он, грубо схватив Анаксагора за волосы и вынудив повернуться к себе. Тот только с холодной ненавистью прошипел в ответ:       — Нет.       — Что ж, я всё равно заставлю тебя покориться, Анакса. Любого можно сломать, — с не меньшей ненавистью в преувеличенной театральной манере произнёс Евтифрон. Он намеренно выждал какое-то время, затягивая тревожную, угнетающую паузу, а после махнул стражнику рукой, приказывая приступать.       Фаенон затаил дыхание, когда стражник отошёл на достаточное расстояние и примерился с ударом. Чёрный кожаный кнут с узелком на конце змеился по земле у его ног. Когда он со свистом взвился вверх, Фаенон зажмурился так, словно этот удар должен был получить он сам. Впрочем, он предпочёл бы вынести это наказание вместо профессора, если бы только у него была такая возможность. Спустя мгновение кнут хлестнул его учителя по спине с такой силой, что тот всем телом вздрогнул, а верёвки, сдерживавшие его запястья, натянулись сильнее. Но Анаксагор стерпел этот удар и не проронил ни звука. Фаенон не мог видеть его лица, но был уверен в том, что он продолжал самоуверенно улыбаться даже сквозь боль. Зрители радостно заголосили, начав собственный подсчёт нанесённых ему ударов, когда первая красная полоса легла на бледную кожу.       На лицах товарищей отражалось не меньшее смятение. Гиацина с обеспокоенным видом вздрогнула так, будто сама получила этот удар, Кастория оставалась привычно холодной снаружи, но её взгляд выдавал её истинные чувства, Мидей только нахмурился с видом человека, которому было не в новинку наблюдать подобные зрелища. Аглая оставалась спокойна, и её за столетия надёжно выверенная выдержка не позволяла угадать, о чём она думала. На лицах Трианны, Тринноны и Трибби отражалось разной степени волнение, они нервно заламывали пальцы, наблюдая за этим с нескрываемым сожалением. Фаенон чувствовал на себе неясный взгляд, цепкий и внимательный, хоть и не видел источника этого ощущения — но он догадывался, что воровка из Долоса не могла пропустить такое мероприятие. Наследники пламени титанов, даже те, кто совсем никак не был связан с профессором, были на его стороне и поддерживали его безмолвным присутствием, и их хмурые лица резко выделялись на фоне радостных и воодушевлённых охемцев. Фаенон не мог злиться на всех этих людей — в конце концов, каждый из них был занят своей жизнью, и они были слишком далеки от дел Рощи муз и златиусов, для них это было в самом деле мимолётное развлечение, о котором они вскоре забудут в рутине шумного города; они в большинстве своём не желали зла самому Анаксагору, они с тем же успехом развлекались бы наблюдением повешения вора или убийцы, хотя, разумеется, наказание златиуса было для них тем ещё событием.       Второй удар обрушился на тело профессора с беспощадной силой, а он, совершенно одинокий против всех этих людей, ликовавших оттого, что он страдал, продолжал стоять ровно. Фаенон видел, как он напряжён, как мелко дрожат его плечи от сдерживаемой боли, и холод пробегал по телу несмотря на дневной зной. Это было невыносимо видеть, и он не хотел думать о том, как долго это продлится. Эта пытка казалась ему вечностью.       Третий удар был, наверное, сильнее предыдущих, кнут рассёк кожу, кровь поползла по его спине книзу, а Анаксагор болезненно выдохнул, всем телом вскинувшись прочь от этой муки. Фаенон зажмурился и отвернулся, не вынося вида такой жестокости. Хватка Мидея на его плече стала крепче.       — Я не могу на это смотреть… — взмолился он, повернувшись к лучшему другу. Тот утешительно потрепал его по плечу.       — Неприятно, я понимаю, но… знаешь, он сильнее, чем я предполагал, и куда терпеливее многих из тех, кого я знаю. Не такой уж он и хилый учёный… — Мидей постарался его успокоить, но его слова прозвучали не слишком уместно, потому он тут же замолчал.       — Рано или поздно и его терпение закончится, и я не думаю, что… смогу это выдержать, — мрачно ответил Фаенон, и поморщился, услышав новый взмах кнутом и новый удар. — Вряд ли ты понимаешь.       — Эй, я не такой бесчувственный мудак, как ты думаешь! — возмутился Мидей и пихнул его локтем в бок, пытаясь отвлечь его от ужасной сцены. Фаенон старался не прислушиваться к шуму восторженных голосов вокруг, взглядом цепляясь только за одинокую фигуру профессора, такую же несгибаемую и гордую. Ему было больно, с каждым новым следом от кнута на его теле — ему становилось всё хуже и хуже. В голове стало так пусто, что он не узнавал самого себя. — Слушай, я знаю, что ты любишь его, я знаю, что ты думаешь об этом и что ты чувствуешь… я понимаю тебя, придурок, прекрасно понимаю! Но ты должен успокоиться. Ему не станет лучше, если ты тут будешь так нервничать. Ты нужен ему, Спаситель, и ты должен быть сильным ради него.       Слова Мидея были истиной, с которой он не мог спорить. Фаенон действительно должен был сохранять самообладание, чтобы вовремя вступиться за профессора, если это потребуется. Он должен был быть внимательнее и осторожнее, он должен был умещать в себе высокомерное хладнокровие Аглаи, тревогу Гиацины и Трибиос, жёсткость Мидея и свою собственную обжигающую любовь, он должен был это пережить, чтобы для Анаксагора быть опорой, щитом и мечом. И в тот момент что-то внутри него намертво оцепенело. Он замер в тревожном напряжённом ожидании, чувствуя безмолвную поддержку друзей рядом с ним.       Профессор получал всё новые и новые удары кнутом, то и дело оказывавшиеся слишком жестокими. Вот очередной из них вспорол кожу безобразной кровавой полосой, вот — упал на бёдра, вот на спине Анаксагора уже не осталось живого места, вот его терпение дало слабину, и он вскрикнул, когда новый удар пришёлся по нанесённой ранее ране. На лице Евтифрона засияла злорадная улыбка, он жестом велел приостановить наказание, стражник отступил, пропуская его. Он схватил профессора за волосы и вынудил посмотреть на него, а после сказал весёлым и непринуждённым тоном:       — Я же говорил, что я тебя сломаю, Анакса. Может быть, ты наконец-то надумал вернуться на праведный путь?       Анаксагор в ответ хрипло рассмеялся, сохраняя остатки гордости, хоть он и едва стоял на ногах и испытывал ужасную боль во всём истерзанном теле, а после чётко и холодно прошипел ему в лицо:       — Никогда.       Это был ожидаемый ответ. Он предпочёл бы смерть покорности, и даже если это приносило ему такие страдания, он ни за что не пошёл бы на поводу у чужой глупости и жестокости. Евтифрон отошёл и велел продолжать. Наказание затягивалось, и публика начинала терять интерес даже несмотря на то, что теперь, когда вся спина и бёдра учёного были сплошь изранены, он был наиболее уязвим. Фаенон замечал, как охемцы, вдоволь насмотревшиеся на это, разворачиваются и уходят, и внутренне торжествовал. Это означало для палачей поражение. Однако они сдаваться и отступать не намеревались.       С каждым новым ударом новый стон срывался с губ Анаксагора, его силы закончились, и он безвольно повис на привязанных к столбу запястьях, уронив голову на грудь. Его спина представляла собой сплошное ужасающее кровавое полотно безумного художника, не осталось ни единого кусочка кожи, что была бы не тронута кнутом. Его кровь жидким золотом стекала по его телу к земле и собиралась в небольшую лужу, на которой он то и дело поскальзывался, пытаясь подняться. Фаенон не чувствовал ничего, кроме боли. Публика больше не считала вслух, остановившись где-то на пятидесяти пяти; он же сбился со счёта на семидесяти восьми. Немыслимо было то, что профессор продолжал упрямо держаться и всё ещё даже не потерял сознание.       Стражник выбился из сил, паузы между ударами затягивались всё больше и больше. Евтифрон, чувствуя, что время его кровавого спектакля истекает, выхватил кнут из его рук и со всей накопившейся у него яростью принялся хлестать оппонента без разбора, словно вконец обезумев, с такой злостью, что кровь брызгами разлеталась во все стороны. Профессор кричал и выл, не замолкая, это было до того безобразное зрелище, что оставшаяся публика притихла в растерянности, а остальные учёные переглядывались, порываясь остановить ослеплённого ненавистью почитателя. Этого Фаенон больше не мог вынести.       Мидей не сумел удержать его — он вырвался и бросился туда, с силой оттолкнул Евтифрона с помоста, отчего тот не удержал равновесия и позорно свалился, и заслонил Анаксагора собой.       — Довольно! — абсолютно ледяным тоном воскликнул он. Должно быть, он выглядел в тот момент настолько угрожающе, что стража не осмелилась его остановить, а представители Рощи муз попятились подальше. — Велите это прекратить! Я не позволю продолжать это безумие!       — Фаенон, остановись! — холодно позвала его Аглая, но он даже не думал слушать её. Он, не дожидаясь никакого позволения, повернулся к профессору и принялся нервно дрожащими руками развязывать его руки. Тот, потеряв опору, безвольно осел ему на руки, и он опустился на землю вместе с ним, придерживая его. Анаксагор тяжело дышал, так рвано и неровно, словно каждый вдох причинял ему страдания. — Немедленно вернись на место! — с тонкой угрозой продолжала Аглая, коснувшись золотых нитей, чтобы удержать его силой. Но его уже ничто на свете не могло удержать.       — Нет, — Фаенон осторожно подхватил профессора на руки, прижав к своей груди, как величайшую драгоценность. Его выражение оставалось таким же пугающе отстранённым, но его прикосновения к телу Анаксагора были такими бережными и нежными, что это создавало диссонанс в умах людей, наблюдавших за этим резко переменившимся представлением. — Суд окончен. Больше никто из вас никогда его не коснётся. Он получил своё наказание. Вы все свободны.       — Ты слишком много себе позволяешь, Фаенон из Элизии Эйдес, — мрачно отозвался Евтифрон, поправляя на себе помятое одеяние. Фаенон не удостоил его даже взгляда и презрительно усмехнулся.       — Нет, это вы слишком много себе позволяете, — бросил он в ответ, крепче перехватив свою бесценную ношу под плечи и под бёдра. До крови истёртые грубыми верёвками руки Анаксагора сомкнулись на его шее, он уткнулся лбом ему в плечо с таким мученическим выражением, что в груди снова защемила испепеляющая ненависть. — Это вы, неспособные принять перемены ослы, слишком много на себя берёте, считая, что имеете право судить, где ложь, а где истина. Это вы — богохульники и мерзавцы, это вы попираете честь Рощи муз и самой милостивой Керкес, возомнив, что имеете право решать, какой путь в науке верен, а какой нет. Можете исключить меня из Рощи, можете попытаться обвинить в ереси и судить меня, но я больше не позволю вам вредить этому учёному и становиться у него на пути. Клянусь, ваши костры будут гореть ярче, чем тот, который вы уготовили для профессора, проклятые идиоты!       Привыкшие к дебатам опытные учёные не сумели найти подходящего ответа. Фаенон вновь вышел из спора победителем и с уверенным видом направился прочь вместе с Анаксагором на руках. Толпа молча расступалась перед ним, пропуская его. Никто больше не решался произнести ни слова. Он чувствовал, как их взгляды — растерянные, озадаченные, восхищённые и гневные, понимающие и несогласные — провожают его, пока он спускался по лестнице, не оглядываясь. Даже его друзья остались стоять на месте, словно им трудно было поверить в то, что он бросил вызов не только всей Роще муз, но и всей Охеме. Он слышал, как у него за спиной Кенида объявляет завершение суда и раздаёт распоряжения, как граждане священного города разбредаются, жарко обсуждая возмутительную выходку молодого героя и увиденное зрелище, но ему было всё равно. Фаенон слышал только один-единственный голос, слабый и тихий, но по-прежнему твёрдый и уверенный.       — Я горжусь тобой… Фаенон из Элизии Эйдес, — профессор редко хвалил его, даже когда он того заслуживал, и вся его похвала всегда звучала, как насмешка. Но в этот раз он сердцем чувствовал его искренность. Фаенон заметил едва уловимую улыбку на его бескровных губах и слабо улыбнулся сам.       — Здорово я их уделал, правда? — он усмехнулся, понимая, что должен увлечь его разговором, чтобы он оставался в сознании. Состояние Анаксагора очень тревожило его. Было ясно, что он испытывает невыносимую боль, хоть и упрямо держит все чувства при себе, как и всегда. Было ясно, что это был серьёзный удар по его гордости, куда более серьёзный, чем по плоти. Профессор был смертельно бледен и выглядел крайне плохо. — Потерпите немного, клянусь, я никого не подпущу к вам и… я буду рядом.       Анаксагор на это сентиментальное бахвальство усмехнулся и ответил с очевидным злорадством:       — Ты здорово их уделал. Я не жалею о том, что я твой учитель…       — Ну-ну, не время для таких разговоров, профессор, — продолжал болтать Фаенон, изображая беспечность, за которой пытался утаить то, насколько он на самом деле нервничал. Он, не оглядываясь, бежал в сторону дворца, в сторону своих комнат, желая обеспечить раненому профессору достойные условия. Это было небезопасно, но он намеревался охранять его покой даже ценой своей жизни, а это значило, что он будет стоять до конца. К тому же, Фаенон не сомневался в том, что его друзья будут с ним, на его стороне, особенно Мидей, что всегда обещал ему верность.       Анаксагор замолчал и с утомлённым видом прикрыл единственный глаз, как будто полностью доверив себя и своё беззащитное тело своему ученику. Это доверие было для него крайне важно, Фаенон крепко, но бережно прижимал его к себе, игнорируя взгляды любопытных горожан на себе. Он бежал по лестнице вверх так быстро, что даже не успел ощутить подъёма, нисколько не задохнувшись. Пинком открыл дверь в свою спальню, и она поддалась без затруднений. Комната встретила его душной пустотой и чрезмерным убранством, что всегда было слишком чуждо для простого выходца из далёкой деревни. Фаенон наспех сдёрнул покрывало со своей тщательно заправленной постели и аккуратно переложил профессора туда, уложив на живот, так, чтобы не задевать его израненную спину. Он взглянул на перепачканные золотом рукава своего светлого одеяния и лишь отмахнулся. Это было далеко не самое важное.       — Ну ты даёшь, приятель!.. — раздражённый голос Мидея вернул его к реальности, и он развернулся, чтобы взглянуть на него. Тот стоял в дверном проёме, пытаясь отдышаться. Следом за ним вбежала Гиацина, она выглядела ещё хуже — в конце концов, она и не была тренированным выносливым воином. — Так полетел, что за тобой не угнаться. Не все, между прочим, умеют так бегать по лестницам, — насмешливо выдохнул он, явно намекая на свою спутницу. Та смутилась от этого замечания, однако вид её оставался столь же решительным.       — Мы здесь, чтобы помочь, Фаенончик, — Гиацина подошла к ним и посмотрела на него со своим привычным неотъемлемым состраданием. Фаенон, сперва не желавший их впускать, чуть смягчился. Он взглянул на неподвижно лежащего на его постели Анаксагора и крепко зажмурился, пытаясь решить, что ему делать дальше. Он знал, что сам не справится — ведь он совершенно не представлял, что ему делать дальше. В конце концов, он согласно кивнул, пропуская подругу к их учителю. Та присела к нему и осторожно взяла за руку, привлекая его внимание. Анаксагор приоткрыл глаз и заметил её. — Профессор, как вы себя чувствуете?.. — обеспокоенно спросила она. Её ладонь легла ему на лоб, Гиацина мельком оглядывала его раны, пытаясь определить, насколько опасно его состояние.       Мидей в это время подошёл к товарищу и за шиворот потащил его за собой в коридор. Фаенон так растерялся от его настойчивости, что даже не стал сопротивляться. Закрыв за ними дверь, наследник Кремноса отпустил его и проворчал:       — М-да, крупно ты влип, конечно. Аглая в бешенстве, эти недоумки-учёные из Рощи в бешенстве, народ недоволен… натворил ты дел.       — Я должен был позволить им убить его?.. — в отчаянии ответил Фаенон, бросив на него не менее раздражённый взгляд. — Ты сам всё видел. Этот негодяй Евтифрон попросту ненавидит профессора, и он явно намеревался лишить его жизни даже без костра. Я не мог больше стоять и смотреть, как последний трус.       — Эй-эй, успокойся, — Мидей примирительно замахал руками перед собой, а потом по-дружески пихнул его в бок, встав рядом с ним. — Я не сказал, что ты не прав. Какое бы решение ты ни принял, я буду на твоей стороне, Спаситель. Мне тоже его рожа не понравилась, и если бы ты не вмешался, клянусь, я бы сделал это сам и оторвал бы ему башку. Даже для меня это было слишком… по правде говоря, в Кремносе не принято устраивать зрелища из чужих страданий, у нас больше ценится достойная смерть в бою, чем такой жалкий спектакль. Только в сытой и праздной Охеме могли до такого додуматься, — он презрительно скривил губы, особенно выделив это различие между своей родиной и Охемой. Фаенон понимающе покачал головой. — По правде говоря, твой Анакса действительно очень сильный. Это… не всякий достойный сын Кремноса бы вынес это.       Фаенон мрачно усмехнулся, коснувшись плечом его плеча. Как и всегда, присутствие друга выручало его.       — Он из тех, кто никогда не признается, что ему больно, кто ни при каких обстоятельствах не откажется от того, что для него важно… вы с ним одинаково упрямые идиоты, но профессор, наверное, даже ещё упрямее, чем ты, — насмешливо фыркнул он и сам толкнул Мидея в плечо. Тот закономерно закатил глаза. — Я сделаю всё для того, чтобы с ним больше ничего не случилось. Иначе… иначе я никогда себе этого не прощу, понимаешь?..       — Понимаю. Но тебе придётся объяснять это не мне, а Аглае. А пока пойдём посмотрим, не нужна ли Гиацине какая-нибудь помощь.       Они вместе вернулись обратно в его спальню. Фаенон догадался, что он вывел его только для того, чтобы не устраивать сцен перед раненым Анаксагором и не волновать его сверх меры, и был благодарен ему за предусмотрительность. Гиацина пообещала вылечить профессора и попросила помочь ей с его ранами, и они оба охотно согласились. Фаенон мало смыслил в этом, потому только носил и подавал ей всё, что она просила, стараясь отбросить лишние мысли. Он с трудом наблюдал за тем, как она сосредоточенно работает: ему мучительно и горько было видеть, как Анаксагор вздрагивает и шипит от боли, уткнувшись лицом в подушку, всякий раз, когда она аккуратно касалась его спины, обрабатывая особенно значительные следы от кнута и накладывая швы. Мидей, видя его подавленное состояние, хотел выставить его за дверь, чтобы он приходил в себя там и не мешал, но ему кое-как удалось его переубедить. Он ни в коем случае не хотел больше оставлять профессора одного, даже если рядом с ними и были те, кому он доверял.       Гиацина дала ему несколько рекомендаций и ушла, как только убедилась, что её помощь больше не понадобится. Профессор прикрыл глаза в подобии беспокойного сна, измученный всеми событиями этого безумного дня, и Фаенон видел, как наконец-то он немного расслабляется, а его напряжённые черты разглаживаются во сне, а потом на его лице снова мелькает мимолётное выражение боли. Он пообещал обеспокоенной подруге, что будет заботиться о нём и сообщит ей, если в его состоянии что-нибудь изменится, и тогда с ним остался только Мидей. Тот смотрел в задумчивости на спящего учёного, на его раскрашенную страшными ранами спину, и только хмурился, раздумывая, должно быть, о чём-то своём. Фаенон же сидел рядом с профессором и осторожно гладил его по голове, смотря на него с таким вниманием и нежностью, что даже слепой бы догадался, какие чувства связывают его с этим человеком.       — Я попробую поговорить с Аглаей, — заговорил Мидей. Его голос разорвал удушающую тишину, которая затопила собой спальню, впитав в себя тяжёлый навязчивый запах крови. Фаенон кивнул, принимая его предложение. — Тебе не стоит высовываться, будь тут, с ним. Если будет что-нибудь нужно, ты всегда можешь написать мне.       — Спасибо. Ты… замечательный друг, Мидей, — Фаенон слабо улыбнулся и пожал ему руку на прощание. Он видел, как на лице Мидея на мгновение мелькнуло что-то похожее на неловкость прежде, чем он отмахнулся от него, и он догадался, что для него, должно быть, было непривычно такое прямое и откровенное выражение дружелюбия и причастности. Но он говорил то, что чувствовал, а Фаенон был ему по-настоящему благодарен за его участие.       Товарищ тоже ушёл, и как только дверь за ним закрылась, он остался наедине с профессором. Чувства захлестнули его, и он, избавившись от свидетелей, обессиленно сполз на пол, опустившись рядом с постелью и прислонившись к подушке, на которой покоилась голова Анаксагора с растрепавшимися мятными волосами, что беспорядочно рассыпались на ней. Фаенон спас его, вытащил тогда, когда больше нельзя было медлить, но он всё равно чувствовал себя бесконечно виноватым — в том, что вообще допустил это, что не помешал, не защитил, не оградил от всей той боли, что профессор вынес. Он уткнулся лбом в испачканный его кровью рукав и больше не мог сдерживаться. Фаенон не помнил, когда в последний раз рыдал так отчаянно, поглощённый одиночеством, виной и сожалением, но в тот момент ему казалось, что вся тяжесть мира легла на его плечи, словно он сам занял место подпирающего небо Кефала. Теперь его миром был Анаксагор, которого он не уберёг. Это было чувство, которое он не мог доверить Мидею, Гиацине или кому-либо другому, это было чувство, слишком личное, слишком его, чтобы кто-либо имел право видеть его таким.       Он не выдержал. Не выдержал той боли, что досталась возлюбленному профессору, не выдержал зрелища его унижения и страдания, не выдержал обрушившейся на него несправедливой ненависти. Он сломался на том, что не сломило Анаксагора — Фаенон попросту оказался не готов к тому, что вынужден был наблюдать. Может быть, это было проявлением слабости, за которую ему тоже стоило себя порицать — чувств оказалось слишком много, и он не справлялся с ними.       Осторожное, почти невесомое прикосновение отвлекло его. Рука профессора легла поверх его растрёпанных волос, чуть пригладив их, и Фаенон тут же встрепенулся, утёр слёзы рукавом и поднялся, чтобы встретиться с ним взглядом. Он крепко сжал его ладонь в своих руках, покрывая её отчаянными поцелуями. Анаксагор слабо усмехнулся, и он услышал его язвительный голос:       — Глупый мальчишка…       Ему и самому хотелось посмеяться над собой, но он сумел только выдавить лёгкую улыбку. Фаенон потянулся к нему и ласково погладил его по щеке кончиками пальцев.       — Профессор, я… я идиот, — выдавил он обессиленно, опустив голову. — Я не хотел, чтобы всё получилось вот так. Мне… мне ужасно жаль, что вам пришлось это пережить.       — Это мелочь, Фаенон, со мной случались вещи и похуже, — возразил профессор, и его пальцы сжались на ладони Фаенона. Его голос звучал тихо, глухо, ему трудно было говорить, он то и дело морщился, когда боль вспыхивала в его теле, но казался нестерпимо решительным и независимым. — Конечно, если бы мне предоставили выбор, я выбрал бы смерть, но знаешь… мне понравилось наблюдать за реакцией Евтифрона и всех этих напыщенных дураков, когда они поняли, что и в этот раз не выйдет от меня избавиться. Мой позор был не напрасен, ведь я всё равно снова выиграл этот спор.       — Я не думал, что госпожа Аглая предложит такой выход… если бы я знал, я бы придумал что-нибудь другое… — продолжал Фаенон, словно вовсе не слыша его.       — О, Аглая… думаю, она предложила именно такой выход не просто так, ей просто захотелось поиздеваться надо мной и отомстить мне за старые обиды, — он снова усмехнулся, так беззаботно, словно не вынес из-за этих старых обид ужасную пытку совсем недавно. Фаенону всегда было любопытно, какое такое напряжённое прошлое связывало этих двоих, но он не решился спрашивать. — В любом случае, это не твоя вина. Ты сделал всё, что было в твоих силах и… ты поспособствовал моей победе. Последнее слово было за тобой. Я горжусь тем, как ты вырос над самим собой за время, проведённое в Роще. Ты достойнейший из моих учеников.       Фаенон чувствовал, как по его щекам снова текут слёзы, как бы он ни пытался успокоиться и вернуть самообладание. Он знал, что выглядит глупо, но его это уже не волновало.       — А вы — достойнейший из семи мудрецов, — ответил он, снова наградив его поцелуем, который он оставил на тыльной стороне его кисти. Фаенон разглядывал узор замысловатых татуировок на его руке и едва заметные мелкие шрамы, которые любопытно обводил пальцами. — Профессор, вам лучше всё-таки отдохнуть. Я могу побыть рядом, если вы хотите, или…       — Останься, — тихо перебил его Анаксагор и крепче уцепился за его руку, показывая, что не хочет его отпускать. Фаенон снова улыбнулся и погладил его по голове.       — Хорошо, я останусь. Я буду защищать вас, клянусь, я никому больше не позволю причинять вам боль. Вы можете спать спокойно, пока я рядом, профессор, — он наклонился и поцеловал его в макушку. Тень неясного смущения мелькнула на лице Анаксагора, и он самодовольно усмехнулся, прогоняя её. — Я сделаю всё возможное, чтобы вы смогли вернуться в Рощу, продолжить заниматься своими исследованиями и учить нас. Меня восхищает ваша преданность идеям, и раз уж вы готовы пойти на смерть ради них, вам ни в коем случае нельзя отказываться от того, что для вас важно. А то, что важно для вас — важно и для меня, — серьёзно продолжил Фаенон, по-прежнему крепко сжимая его ладонь.       — Ты невыносим, — насмешливо проворчал профессор. Он лишь ещё самодовольнее заулыбался.       — Я просто люблю вас.       В этот раз Анаксагор всё-таки уснул, Фаенон убедился в этом и, на удивление, ему самому стало легче. После этого непродолжительного разговора он почувствовал, как спадает с его плеч напряжение, не покидавшее его все эти дни. Профессор умел его переубеждать даже без тёплых слов и ласки, в своей особенной манере. Он всё ещё не до конца понимал, принял ли тот его чувства, но он видел его доверие — а зная, как трудно такому замкнутому и отстранённому человеку, как он, кому-либо доверять, он догадывался, что в этом была доля принятия.       К вечеру в состоянии Анаксагора ничего не изменилось. Он всё так же мирно спал на его постели, до пояса укрытый лёгким покрывалом, но Фаенон не мог не смотреть на раны от кнута у него на спине. Ужасные глубокие следы местами пересекались, петляя по бледной коже; он понимал, что они оставят такие же ужасающие шрамы, когда заживут. Не то чтобы это могло как-то повлиять на его отношение к профессору, однако ему невыносимо было думать о том, что ему придётся снова и снова видеть последствия этого дня. Это были следы его гордости, следы его уверенности и его преданности своим идеалам, но вместе с тем — следы чужой жестокости и несправедливости. Конечно, путь златиусов — это путь страданий, но произошедшее с Анаксагором было чересчур. Ему хотелось высказать Аглае всё, что он думал о её решении, хотелось вцепиться в глотку этому Евтифрону, хотелось на весь мир кричать о несправедливости, но это всё равно не могло изменить того, что уже произошло. Невыносимое горькое сожаление переполняло его.       Самое страшное было позади. Фаенон должен был держаться, чтобы профессору было легче. Теперь его жизнь зависела только от него, и он намеревался заботиться о нём до тех пор, пока тот не сумеет позаботиться о себе самостоятельно. Конечно, Анаксагор явно не слишком хотел бы, чтобы с ним возились, словно с тяжелобольным, он был слишком гордым для того, чтобы признать свою слабость. Но пока он был не в состоянии спорить и упрямиться, Фаенон полностью посвятил себя ему. Он ещё раз тщательно обработал его раны, следуя всем наставлениям, что ранее дала ему Гиацина, пользуясь тем, что профессор крепко спал и не почувствовал бы боли от его манипуляций. Закончив с этим, он подумал о том, что было бы неплохо его накормить, когда он придёт в себя, потому, вопреки сомнениям в своих кулинарных талантах, он отправился на кухню, не желая никого беспокоить. Ему просто не хотелось ни с кем говорить, он чувствовал, что совершенно к этому не готов.       К его собственному удивлению, получилось вполне сносно. Фаенон попробовал сам и убедился, что профессор должен быть удовлетворён, и вернулся к нему. Он оставил поднос с супом на столе, подошёл к нему и хотел было его разбудить, но тот вдруг приоткрыл глаз и уставился на него с некоторым недоумением, ещё не до конца придя в себя. Анаксагор попытался пошевелиться, но тут же замер, морщась от боли. Фаенон утешительно погладил его по голове и заговорил с лёгким беспокойством:       — Тише, не надо, лежите спокойно, профессор. Я принёс ужин, сейчас я помогу вам подняться, и… вам нужно поесть, чтобы поскорее восстановить силы.       Тот ничего не ответил и никак не отреагировал на его слова, словно ему было совершенно всё равно, что с ним будет. Фаенон помог ему устроиться так, чтобы им обоим было удобно, поправив ему подушку, и принёс тарелку поближе. Он ухаживал за раненым учителем так бережно и увлечённо, как только мог, он хотел помочь ему забыть о всём том кошмаре, который тому пришлось вынести, он хотел, чтобы Анаксагор выздоровел как можно скорее.       Всецело сосредоточив своё внимание на нём, Фаенон не сразу заметил, как дверь у него за спиной открылась, а на пороге появилась Аглая. Он ощутил чужое присутствие и нервно обернулся, но поняв, что ему ничего не угрожает, просто отвернулся обратно к профессору, крайне неуважительно игнорируя её присутствие. Ему не хотелось её видеть и говорить с ней.       Фаенон понимал, зачем она пришла. Она хотела поговорить с ним о том, насколько безрассудно и опрометчиво он поступил, хотела, должно быть, отругать его, но он не стал на неё отвлекаться. Аглая молча стояла напротив и наблюдала, как он с ложки кормит профессора тёплым бульоном, кое-как уложив его так, чтобы не тревожить его совсем свежие раны. Может быть, эта сцена впечатлила её настолько, что она не решалась его отвлекать, или ей просто любопытно было это видеть, но она не вмешивалась. Её присутствие нисколько не смущало Фаенона, ему было всё равно, о чём она подумает. Позаботиться о профессоре для него в тот момент было важнее, он не спешил и не принуждал его, давая ему время на передышку, когда он вымученно опускал голову на подушку. Анаксагор ел без особого аппетита, но не отказывался и не спорил, покорно принимая его помощь.       — Если ты хочешь что-то сказать, госпожа, говори, — он всё-таки не удержался и заговорил первым, испытывая неясную неловкость из-за того, что она вот так стояла и смотрела, не произнеся ни слова. Голос Фаенона прозвучал так глухо и холодно, что он и сам удивился. Он помог Анаксагору улечься обратно и отставил посуду, укутал его снова до пояса покрывалом и сжал его ладонь в жесте поддержки.       — Я надеюсь, ты понимаешь, что это было лучшее, что я могла предложить, — наконец отозвалась Аглая. Она направилась к нему и осторожно присела рядом с ними, избегая смотреть на Анаксагора. Её ладонь легла на плечо Фаенона в удивительно ласковом жесте, но он не пожелал удостоить её взглядом. Он был обижен, хоть разумом и осознавал бессмысленность своих обид. — Они бы не согласились на меньшее, этот почитатель прибыл в Охему с намерением расправиться с Анаксой любой ценой, и я не надеялась на успех. Это… правда всё, что я могла сделать.       — Конечно, я понимаю, — мрачно ответил Фаенон, поглаживая костяшки пальцев профессора в тяжёлой задумчивости. Тот вдруг усмехнулся и весело уставился на Аглаю, повернув голову набок.       — Признай, госпожа, ты испытала невероятное удовольствие, наблюдая за моим унижением. Ты же давно мечтала мне отомстить, — выдохнул он ядовито, чуть прищурившись. На губах Аглаи показалась улыбка.       — Может быть, отчасти. Ты прав, я хотела поставить тебя на место и унять твою гордыню, но я никогда не хотела, чтобы с тобой случилось нечто подобное. Я знала, что однажды ты попадёшь в неприятности, из которых мне придётся тебя вытаскивать, это было неизбежным закономерным исходом всего того, что ты себе позволяешь.       — О, правда? Если память меня не подводит, то за так называемое «богохульство» в Охеме не положено карать кнутом. Ты обманула этих дураков, но не меня, Аглая. Я знаю, почему ты приняла такое решение.       — Они бы не согласились просто так пощадить тебя! Ни эти учёные, ни народ Охемы не отпустили бы тебя целым и невредимым! Думаешь, это был блеф? Да они всерьёз собирались сегодня сжечь тебя, болван! Да, это было жестоко с моей стороны, но я должна была предпринять что-нибудь, чтобы все стороны оказались удовлетворены и оставили тебя в покое. Я вообще не обязана разгребать проблемы, которые ты сам себе создал, но я не могу позволить кучке глупцов лишить меня ценного союзника…       Анаксагор усмехнулся, выслушав её. Фаенон молча наблюдал за их спором, не вмешиваясь. Его жгучая обида на Аглаю чуть утихла. В конце концов, она действительно могла отказаться помогать, и её вмешательство было жестом величайшего милосердия.       — Думаешь, если ты спасла мне жизнь, о чём я тебя, кстати, не просил, то я соглашусь признать весь твой вздор про пророчества, предназначение и эру воскресающей земли? Ха, не дождёшься!       — Ты слишком много болтаешь для того, кто получил больше сотни ударов кнутом. Не выводи меня из себя, Анакса!       — Как видишь, даже это не заставило меня замолчать. И ничто не заставит. Ни кнут, ни костёр не заставят меня уважать глупых богов и пресмыкаться перед их глупыми фанатиками!       — Ты самый сумасшедший упрямец из всех, которых мне приходилось встречать!       — О, ты мне льстишь, госпожа…       Фаенон больше не мог слушать этого. Он поспешил их перебить:       — Хватит! Замолчите оба, прошу. Госпожа, профессору стоит отдыхать. Профессор, вы слышали, что я сказал.       Они в самом деле оба прекратили спорить и уставились на него. Аглая явно была недовольна и намеревалась сказать, что он слишком много себе позволяет, однако Фаенон оставался непреклонен. Он больше не был тем самым Фаеноном, которым был прежде. Сцена суда и наказания изменили его, она стала точкой невозврата, преодолев которую, он больше не мог вернуться к прошлому. Ему пришлось отбросить свою прежнюю неуверенность и покорность, чтобы встать на защиту Анаксагора. Больше он не хотел идти у кого-то на поводу, будь то Аглая, семь мудрецов Рощи или единая воля народа Охемы.       — Будь осторожен, — мрачно ответила Аглая, подавив своё недовольство. — Ты привлёк слишком много внимания своей бездумной выходкой. Боюсь, тут даже я бессильна. За связь с осуждённым еретиком они тебя не простят.       — Если потребуется, я всем объявлю, что я люблю профессора и что я больше не дам его в обиду, — проворчал Фаенон. — Пусть знают, что за этого еретика есть кому вступиться.       — Кажется, теперь я понимаю, что значит «развращение молодёжи», — Аглая усмехнулась, припомнив один из многочисленных проступков учёного. — Это абсолютное безрассудство, и ты сам знаешь это. Мне нет дела до твоей личной жизни, однако это может привести к необратимым последствиям. Ты не можешь нас всех подвести.       — Я не хочу никого подводить, я просто хочу, чтобы профессора и меня оставили в покое! Он уже получил своё наказание, и теперь, я надеюсь, они сочтут его искупление достаточным.       — По моим данным, в Роще сейчас нестабильно. Многие сторонники Евтифрона отказались от него и считают, что он превысил свои полномочия и сам нарушил законы Рощи. Кажется, там теперь планируется какое-то внутреннее расследование, вмешиваться в которое, конечно, я не смогу. Но это ваш шанс. Теперь это ваша борьба.       Фаенон и Анаксагор переглянулись, когда их посетила одинаковая мысль. Это действительно был шанс. Фаенон должен был заручиться поддержкой недовольных и сделать всё возможное для того, чтобы профессор мог вернуться в Рощу муз и очистить свою репутацию. Он поблагодарил Аглаю за столь ценные сведения, и она ушла, холодно пожелав Анаксагору скорейшего выздоровления.       — Профессор, я… я обещаю, я заставлю этого Евтифрона заплатить, — уверенно произнёс Фаенон, когда они вновь остались одни. Он был полон решимости продолжать сопротивление.       — Мы не сможем противостоять ему в одиночку, это правда. Даже я готов это признать. Его влияние стало слишком велико, но, если верить Аглае, среди почитателей тоже есть недовольные. Тебе стоит разыскать Касторию и Гиацинтию и попробовать что-нибудь выведать. Я уверен, что они уже владеют информацией, если не причастны к этому расколу.       В словах профессора звучала такая же решимость и уверенность. Фаенон и без того знал, что его подруги поддержат недовольных и станут щитом для учения Анаксагора до его возвращения в строй. Гиацина начала свою борьбу ещё тогда, когда это всё только начиналось. Обе его напарницы только казались слишком тихими и нерешительными, а в их груди пылали воистину бунтарские сердца, исполненные огня стремления к истине. Они были истинными нуспористами, самыми преданными последователями Анаксагора, они были достаточно смелыми, чтобы бросать вызов зазнавшимся почитателям.       — Профессор, я… я уверен, что они причастны к этому. Гиацина начала подпольную борьбу ещё тогда, когда вы были в заключении в Роще, а теперь, когда Евтифрон показал себя не с лучшей стороны и оттолкнул какую-то часть своих последователей, остаётся только объединить их и… сделать всё возможное для того, чтобы с вас сняли обвинения.       — Я беспокоюсь не о себе, а о своём учении и своих теориях, Фаенон. Они слишком важны для всех нас, понимаешь? Я пока не могу тебе объяснить, я никому не могу объяснить, пока не получу весомые доказательства. Но я обещаю, это изменит всё.       Фаенон выслушал его объяснения и кивнул, не желая устраивать допрос, хоть такое желание и возникло на задворках сознания. Он знал, что профессор занимается чем-то запрещённым, чем-то, что меняло все представления о мире, всю фундаментальную науку, и перечёркивало все её достижения. Конечно, другие учёные чувствовали угрозу, и это было главной причиной их непринятия. Анаксагор желал раскрыть глаза на истину всему миру, поэтому его сторонились, боялись, ненавидели. Но мир был важнее. Мир и его благополучие, борьба с чёрным течением, тысячи жизней, что зависели от их противостояния. Фаенон был уверен в том, что вопреки язвительным насмешкам над всем, во что они верили, профессор имел целью то же, что и все они — просто смотрел на это с другой стороны, не веры, а разума. И если он потерял левый глаз в поисках истины… это нельзя считать богохульством, это — жертва, очень большая жертва, как и все другие жертвы, что он принёс на алтарь спасения мира. Анаксагор приносил ему жертвой свою собственную боль, и сердце Фаенона сжималось от ужаса осознания того, насколько безразлично ему было своё благополучие перед благополучием Амфореуса.       Теперь он должен был стать его опорой, его крепким партнёрским плечом, тем, кто стал бы его заслоном от не ведающего истины беспощадного мира, пока он бьётся над поиском правды. Он хотел защитить, хотел оградить от боли настолько, насколько мог, хотел быть его теплом и домом, его светом, его огнём. Фаенон любил его так, как не любил мир, любил его так, что за него вынес бы любые муки, даже если бы знал наверняка, что профессор никогда не ответит ему таким же чувством.       Это было насмешкой Мнестии, что играла судьбами смертных на своё усмотрение только из любопытства. Фаенону хотелось смеяться ей в лицо. Он держал любовь всей своей жизни за руку и клялся в верности, клялся бороться до конца, и в этом был его собственный выбор. Он не мог заглянуть в душу Анаксагора так же, как это доступно было тому, но он чувствовал, он знал, что в его душе для него есть особенное место.       — Профессор, я… я хочу, чтобы это скорее закончилось, — сказал он, уставившись в окно напротив. Он говорил обо всём и ни о чём одновременно. Но профессор его понимал даже без конкретики.       — Я знаю. Я тоже этого хочу. И я обещаю тебе, что это закончится, — голос Анаксагора показался ему почти ласковым. — Это закончится, а ты получишь желаемое.       С нескрываемым изумлением Фаенон уставился на него, не решаясь предполагать, что он имеет в виду. Он растерянно застыл на месте, словно окаменев, его взгляд метался по лицу профессора, хотелось задать ему бесконечно много вопросов, но у него не получалось заговорить. Анаксагор видел его потрясение и не переставал улыбаться ему той самой улыбкой, в которую он до беспамятства влюбился.       — О чём вы, профессор?.. — неуверенно переспросил он, не решаясь задавать вопрос с предположением напрямую.       — Я у тебя в долгу, негодник. Я должен исполнить твоё желание в обмен на свою жизнь, — пояснил профессор, уставившись на него пристальным взглядом, в котором Фаенон видел сияние далёких звёзд. Он тут же протестующе вскинулся и затараторил:       — Нет-нет-нет, профессор, так не пойдёт! Мне не нужно от вас никакой благодарности, я забочусь о вас бескорыстно, потому что мне так хочется! Я не буду требовать от вас ничего взамен!       Ладонь Анаксагора легла на его предплечье, поверх безобразного пятна его же крови на рукаве, и Фаенон тут же умолк.       — Мне нужен союзник в этой борьбе за мир. Ты перестанешь спорить, если я скажу, что… я хочу, чтобы этим союзником был ты, а не кто-либо другой? — серьёзно ответил профессор, сжимая его руку. Фаенон нервно сглотнул, слушая его.       — Союзник с привилегиями, да? — он усмехнулся, пытаясь подавить беспокойство, но тут же заткнулся, поняв неуместность своей шутки.       — Называй это как хочешь, — Анаксагор закатил глаза с самым презрительным выражением на свете, но в нём не было ни капли злости. — Если ты предпочитаешь называть это проклятие Мнестии союзничеством с привилегиями, пусть будет так.       — Я не… боже мой, профессор, вы невыносимы! — Фаенон тут же отвернулся и закрыл лицо руками, чувствуя себя так неловко, словно его застали за чем-то постыдным.       — Ты хотел услышать что-то другое? Думал, я тоже начну рассыпаться в глупых признаниях и сентиментальных клятвах? Не дождёшься!       Фаенон поднялся с места и стал беспокойно расхаживать по комнате из одного её конца в другой, раздумывая над тем, какими теперь должны были стать их отношения. Он растерял всю свою смелость в тот момент, когда Анаксагор вот так просто и с неотъемлемой насмешкой принял его чувства и предложил ему нечто большее. Он был смущён, счастлив и растерян одновременно, в его голове блуждали сотни бессвязных мыслей, но когда он сумел вернуть себе контроль над ними — он тут же бросился обратно к постели профессора.       Тот приподнялся на локтях, наблюдая за его метаниями, потому он без затруднений набросился на него, не касаясь его тела, только обхватив его лицо и покрывая его щёки рваными поцелуями. Фаенон чувствовал губами грубый шрам на его левой щеке, он ласково гладил его, обводил пальцами, не решаясь прикоснуться. Ему так сильно хотелось задать трепещущий в его груди вопрос, но он не стал. У него теперь было много, очень много времени, чтобы узнать Анаксагора получше.       Впереди ещё маячили разбирательства с Евтифроном и восстановление попранной репутации главы нуспористов, долгое и мучительное выздоровление и последствия нанесённых ему травм, однако теперь, когда Фаенон без страха и сомнения держал профессора за руку, это всё не имело значения. Он знал, что они справятся.