(Без)сигаретная диета

В своё время, ещё в стенах Дома, который теперь был в голове Курильщика мутным невесёлым воспоминанием, похожим на сон, ему скормили такую кипу брошюр и буклетов о вреде курения, что он мог бы не то что лекции читать, а защитить научную диссертацию на эту тему. И ему всегда это казалось глупостью, а все слова, пытающиеся взывать к разуму и внушить опасения, откликались только раздражением. Когда Курильщику стали запрещать курить, дальше это становилось уже делом принципа — он курил всем на зло и всем в протест. Уже позднее — зависимость от никотина по классике жанра, как она есть, в чистейшем виде. Но Курильщих много лет не видел в этом никакой проблемы и бросать это дело в его планы не входило. Проклятие старой клички, так сказать. Можно, конечно, выпуститься из Дома и забыть о нём, как о сером и маловажном периоде жизни. Но данные в тех стенах клички ещё аукнутся их носителям. Что ж, Курильщик о подобном не думал, ничего не опасался и желания избавляться от пагубной привычки не изъявлял. Хотя, конечно, спорить с родным отцом и противиться ему гораздо сложнее, чем, например, кучке фазанов. — Ну не должен омега курить. Ты ведь даже не знаешь, захочешь ли в будущем детей. А уже себя губишь, — и самое страшное было то, с каким надрывом сокрушался отец. Тут любой ребёнок, что любит хоть немного своего родителя, хочешь не хочешь, а поддастся. Курильщик тоже поддавался и моментами проминался. — Да ладно тебе... Ну курю я одну сигарету в неделю. Это даже реже, чем тогда... в Доме, — неуютно мялся он и стыдливо прятал сигареты, — Ничего такого страшного со мной не случится. Ага. Не случится. Потом Курильщик очень ясно понял, что случается с теми, кто курит систематически годами, а потом вдруг бросает. Так ясно, что, если бы он знал, что с ним будет, заранее, он бы себе сам руку откусил в тот самый день, когда решился закурить свою первую сигарету. И ведь поначалу всё было не так уж плохо. День за днём пролетал очень быстро, а горделивая улыбка на его лице красовалась всё ярче и ярче каждый раз, когда он виделся с отцом. — Вот видишь! Я уже почти месяц не курю и всё в порядке. Бросил, и очень легко, когда мне только это понадобилось. Проще, чем сорвать ромашку, я тебя уверяю! И каждый раз эти его восторженные хвастливые речи становились всё увереннее, ведь каждый день без никотина был настоящей победой в его понимании. Каждый день шептал ему о свободе и Курильщик на эту свободу вёлся, как дитя. Только вот на второй месяц такой жизни энтузиазм речей перегорел, как лампочка накаливания, гордость сменилась растерянностью, а пьянящая свобода — скупым чувством обречённости. Организм, приученный к сигаретам, затребовал своё, законное, что изначально полагалось ему каждую неделю. Курильщику до невыносимого хотелось курить. Так сильно, что он готов был на стену лезть и выть побитой псиной. Ему казалось, что он, как омега, переживший не одну течку в своей жизни, никогда ещё так с ума не сходил, даже когда гормоны брали абсолютный верх. Настолько всё плохо с самоконтролем у него никогда не было. И это пугало до чертиков. Но Курильщик до последнего изображал "полный порядок". Ему это удавалось ровно до того момента, пока очередная задержка оказалась не очередной проблемой, вызванной стрессом, а ничем иным как беременностью. Тогда Курильщик слабо слушал врача, прикидывая, что делать дальше, пока уши не поймали страшные, но вполне ожидаемые слова: — Вам стоит воздержаться от сигарет, если не хотите неприятных последствий. Их Курильщик, понятное дело, не хотел от слова совсем. Он сам не понимал, чего именно хочет, а чего – нет. Просто выслушал, кивнул, перелез с кушетки на инвалидное кресло и поехал в сторону выхода, думая, как преподносить эту новость Чёрному. Они никогда не обсуждали рождение детей, да и брак толком тоже, в итоге расписались больше по причине «надо», чем по причине «захотели». Неужели, с ребёнком будет примерно то же самое? Оставят, потому что «надо», потому что противопоказаний к аборту слишком много, потому что нужно уметь брать на себя ответственность, потому что нужно было раньше головой думать, а не просто трахаться... Мыслей много. Они подобно мелким острым иголкам протыкают сердце и лёгкие, вынуждают морщиться от боли, теряться и представлять наихудшие исходы событий. Чёрный вряд ли будет избивать, закатывать сцену, но его взгляд, тяжёлый, полный усталости, раскрошит сердце. Оно и так постепенно раскалывается и неприятно кровоточит. Нужно успокоиться. Нужно взять себя в руки. Нужно сказать Чёрному. Нужно бросить курить. Последнее почему-то разрывает сильнее остальных факторов. И Курильщик снова тянется за сигаретой, курит, потом ещё и ещё. Ему плевать, что это навредит ребёнку, что ему уже навредили вчерашние и позавчерашние сигареты. Ничего, потерпит, сейчас его папе слишком погано, чтобы послушно следовать рекомендациям врача. Плевать, что он прав, плевать, что на пачке сигарет красуется ребёнок, рождённый на раннем сроке, подключённый к монитору аппарата жизнеобеспечения. Это должно давить на чувство вины, но вместо этого злит, кусает, драконит и доводит до того, что Курильщик несколько истерично бросает пачку сигарет на дорогу и проезжается по ней сверху, плюнув, что там оставалось чуть меньше половины. Да, Курильщик уже давно не курит настолько яростно, носит сигареты с собой по привычке, но не курить было его выбором, а теперь он обязан отказаться, у него никто не спрашивал мнения, просто поставили перед фактом. Чёрный встретил его у подъезда, чтобы помочь добраться до квартиры, потому что чертов лифт опять не работал. Он вкатил его в подъезд, а потом поднял на руки и понес по лестнице, оставив внизу коляску на некоторое время. Авось не украдут. Никому в их доме и даром такое счастье не надо. Курильщик съёжился у него на руках, обнял за шею и притих. По нему было отлично заметно, что что-то не так. — Что в больнице сказали? Всё в порядке? — не поинтересоваться Чёрный не мог. Он не особо эмоциональный человек, но очень тонко чувствующий и восприимчивый. Тот факт, что он не стал сопровождать супруга до больницы или не названивал, не написывал ему, пока тот был там, вовсе не говорит о том, что он не волнуется за него совсем. — Скажем так: это не какая-нибудь очередная болячка, — неоднозначно пробормотал Курильщик. И не соврал на самом деле. Беременность — не болезнь, как бы сильно не хотелось её так назвать. — А в чём дело? Гормоны сбоят? — Черный давно уже дал понять, что догадываться или понимать намёки не умеет. А это было лишь очередным подтверждением уже установленных фактов. Курильщик замолчал очень выразительно, так, что переспрашивать Чёрный не стал. Добрались до квартиры они в тишине. Потом Курильщика временно посадили на стул в прихожей, чтобы спуститься вниз за его коляской. Чёрный даже дверь в квартиру оставил на распашку. И быстро побежал по ступенькам, оставляя за собой очень громкое и раскидистое эхо. Курильщик сидел, как кукла. Он всё не мог придумать, что сказать. Простое "Я беременн" звучало наиболее приемлемо, но вместе с тем шокирующе и резко. Такой острой фразой можно и до инсульта довести. Потому он пытался подобрать ей более мягкий и неоднозначный эквивалент. Но все варианты вызывали отвращение и казались просто позорными. Пока он устраивал самому себе интеллектуальное изнасилование, Чёрный успел вернуться. — Вот твоя коляска, — с лёгкой отдышкой проговорил он, поставив её вплотную к Курильщику, чтобы тот мог перелезть. — Возможно, нам придётся купить ещё одну коляску, — отрешённо сказал он, смотря в пустоту, и кивнул как самому себе. Сначала Черный очень непонимающе на него посмотрел. И одними глазами задал вопрос по типу: "У нас еще один инвалид в семье намечается? Или тебе твоя старая коляска надоела?" — А мне однозначно придётся бросить курить, — пришлось добавить для большей очевидности. Только потом он несмело поднял глаза на Чёрного. Чёрный чуть нахмурился и поднял глаза к потолку. Будто что-то сосчитал в уме. Потом его светлые брови вскинулись вверх и он очень тупо посмотрел на Курильщика, хлопая светлыми ресницами, но, кажется, прозрел. Потом кинул взгляд на его живот. Потом опять прямо в глаза. Курильщик кивнул. Вид у него был, как у утопленника. Еще чуть-чуть и посинеет. — Серьёзно? — и в этом слове нельзя было различить ни гнева, ни радости, ни потерянности. Ничего, — Это как мы так... умудрились? — вопрос скорее риторический. Черный лишь почесал затылок. Курильщик поспешил переместиться в коляску, будто это могло помочь ему пережить этот ужас. Но руки предательски затряслись, а потому он стал совсем беспомощным и жалким. Его дрожь была замечена сразу, а потому Чёрный быстро среагировал и помог. — Либо обойдёмся без второй коляски и избавления от курения, — пошёл на попятную Курильщик, — Хотя есть противопоказания к аборту, но сделать его ещё не поздно, в принципе, — протараторил он. — Не спеши, — Чёрный положил ему на плечо свою крепкую ладонь, и непонятно было, о чем он: не спешить говорить или не спешить принимать решение, — Сейчас всё обмозгуем вместе, обсудим, тогда и решится. Курильщик даже выдохнул. О лучшей реакции он и мечтать не мог, наверное.

***

А потом уже и Чёрный думает, что он мог и не мечтать о том, чтобы красиво готовиться к отцовству, потому что Курильщик превратился в настоящего диктатора-тирана, стоило ему официально отказаться от сигарет. И то, что ранее они бросались, не сыграло на руку. Конечно, тут намеренное ограничение, которое нельзя нарушать из-за последствий, а это давит. К сожалению, не только на Курильщика, но и на Чёрного. Он честно пытается быть хорошим альфой, выполнять все капризы, ходить на скрининги и изучать литературу о скором отцовстве. Чего уж там. Чёрный умудрился найти врача, согласного пустить его в палату во время кесарево сечения. Наверное, этого достаточно, чтобы иметь право называться хорошим альфой. Но даже при этом у Чёрного шарики за ролики укатываются, когда Курильщик начинает крутить излюбленную шарманку о том, как сильно хочет курить и как готов достать из себя ребёнка, затянуться и засунуть ребёнка обратно. Вроде смешно, но это если не знаешь, что Курильщик не шутит. Он не просит омаров в три часа ночи, не требует принести краденного шашлыка, но гундит о сигаретах часами. Не помогает и то, что пахнет Чёрный табаком, потому что Курильщик хочет другую марку нюхать, а не ту, которой пасёт его муж. Сам Курильщик понимает, насколько это тупо, потому периодически рыдает, искренне, навзрыд, постанывая. Пару раз соседи прижимали Чёрного на лестничной площадке и выпытывали у него, зачем он обижает своего несчастного омегу, которого и так «жизнь не пощадила». И не объяснить ведь, что беременный колясочник ревёт из-за ломки по сигаретам, а не из-за щедро отвешенного леща, например. Никто не поверит. Да и сам бы Чёрный себе не поверил, если бы со стороны послушал: решил бы, будто абьюзер оправдывается. Если кто и абьюзер в паре будущих родителей, так это Курильщик. Он некоторое время строил из себя воплощение самостоятельности, а потом вкусил, насколько приятно иметь под подошвой кроссовка личного раба. И началась песня. Теперь Чёрный стабильно таскает своего ненаглядного на руках и клянётся ему придумать способ, который поможет начать пахнуть его любимой маркой сигарет. Звучит глупо, но Курильщик в это свято верит. Не то от беременности омеги, действительно, тупеют, не то становятся преступно доверчивыми и не пытаются анализировать сказанное их альфами, не то это сам Курильщик настолько наивный, что не задаёт лишних вопросов. Курильщику приятно, что к его персоне стало проявляться в два, а то и в три раза больше внимания от супруга. Хотя, конечно, это не компенсирует жажду к никотину и почти её не притупляет. Но, как бы много слёз не было пролито, сколько бы ночных истерик, рыданий и завываний не было пережито, а всё ж есть чем гордиться: Курильщик ни разу не сорвался. Он позволял себе все эмоции, на какие только был способен, не сдерживаясь вообще, но вот психануть и закурить — нет. Черный тоже своим омегой гордился и был готов стойко терпеть любой шторм и бурю с его стороны. Хотя ему и казалось порой, что к концу беременности Курильщика он поседеет весь целиком. Всё равно деваться было некуда. И Чёрный, за неимением другого выбора, просто проживал всё это вместе со своим омегой, надеясь, что этот сущий кошмар совсем скоро закончится. Курильщик попервой смотреть не мог на сигареты: как только они попадались ему на глаза, внутри все начинало чесаться и изнемогать от хотения. Потому он избегал всего, что напоминало о пагубной привычке. В том числе старался не принюхиваться к супругу. Потом он стал маниакально мусолить и терзать собственную зависимость: заставлял Чёрного покупать ему целые блоки сигарет, потом распихивал не начатые пачки по всему дому, раскладывал их на самых видных местах и перекладывал по сто раз на дню, потом потрошил пачки, перебирал в них сигареты, выкладывал их все и складывал обратно, нюхал, совал себе за ухо, жевал в зубах фильтр. В общем, как только не изощрялся. Один раз даже зажёг сигарету на балконе и тупо смотрел на то, как та дотлела до фильтра. Проделывалось это под строгим присмотром Черного, конечно. Потом, уже ближе к концу беременности, бзик стал сходить на нет. Курильщик просто везде и всюду таскал с собой одну единственную не начатую пачку. И с ней в кармане ему будто бы было чуть спокойнее. — Ты как будто правда по-другому стал пахнуть, — удивлённо выдал Курильщик, лёжа на боку в объятиях мужа. Запах того действительно стал намного приятнее и стал сильнее напоминать его любимые сигареты. — Невозможное возможно, — усмехнулся Чёрный. Он не стал говорить ничего ни о переменчивости восприятия запахов и вкусов во время беременности, ни о психосоматике и эффекте плацебо, ни о прочих прелестях. Пусть Курильщик думает, что Чёрный правда поменял свой запах. Так всем будет спокойнее. Курильщик довольно уткнулся ему в плечо, прикрыл глаза и улыбнулся котом. Мог бы и уснуть вот так. Чёрному казалось, что уснёт. Но потом он снова отпрянул и посмотрел прямо в глаза. — Это же как я тебя извёл, — вздохнул он и захлопал глазами. Так жалостливо, что Чёрному натурально плакать захотелось. И тут же все обиды на истерики Курильщика как по волшебству испарились. — Нормально всё. — Нет, я серьёзно, я тебя так замучил, мне кажется, ты мог сбежать уже на третьем месяце. — Ну не сбежал же, — Чёрный ласково погладил по щекам, — Как вас можно бросить? Если вы любимые. Хоть и очень капризные, — и огладил руками уже прилично округлившийся живот. — Так ты только из чувства долга не сбежал? — подозрительно щурится Курильщик. — Нет, дурачок, из того что люблю тебя и всё. Я и не хотел никуда сбегать, — тут немного Чёрный, конечно, приврал. У него пару раз фляга начинала так свистеть, что он сам был готов на стену лезть. Так что мысли о побеге проскальзывали. Но, как можно заметить, ни во что эти мысли не вылились, так что знать о них крайне обидчивому и крайне беременному Курильщику вообще не стоило. — Ах я ещё и дурачок? — восклицает омега, которому уже не к чему придраться. И начинает смеяться, потому что Чёрный очень щекотно целует в шею и ласково порыкивает в неё же. Курильщик обезоружен поцелуями, а Чёрный благодарен вселенной за то, что на этот раз удалось его так просто унять. Хорошее, видимо, настроение. Будь он в другом настроении от Чёрного бы и мокрого места не осталось, наверное.