Часть 4
8 августа 2025 г., 20:00
Он продолжал шагать, почти не ощущая под собой ног, пока не набрёл на заброшенную шахту. Воздух здесь был спёртым и пыльным, но странным образом он пробивался в лёгкие легче, чем выхлопная ядовитая яркость того мира снаружи. Майкл, почти падая от изнеможения, прислонился к прохладной каменной стене и медленно сполз на землю. Ноги, налитые свинцом, наконец-то отказались служить ему, и в этом была своя горькая победа.
Он сбросил с плеча потрёпанную сумку, которая с глухим стуком упала рядом. Из её незастёгнутого горла тускло блеснули собранные часы — немые свидетели чужих жизней. Он видел их всех — от первого и до последнего. Каждую смерть, каждую слезу, каждое прерванное мгновение счастья. Сначала это разрывало его на части, наполняя яростью и ненавистью к себе. Но теперь внутри осталась лишь выжженная пустота, густая и безразличная, как смола. Его душа, измождённая и истерзанная, не хотела ничего, кроме одного — тихо и по-человечески умереть. В полном одиночестве. Чтобы никто и никогда не нашёл.
Майкл горько выдохнул, запрокинув голову на холодный камень. Ему было уже абсолютно плевать на этот проклятый мир. На пиксели, мерцающие в воздухе, словно помехи на разбитом экране. На навязчивое окно с надписью «Неразрушаемый объект», раз за разом возникавшее перед глазами, словно злая насмешка. На монстров, что с шипением выползали из теней в надежде поживиться его болью, но обращались в пыль от одного лишь взмаха его топора. Ему было плевать даже на собственное раздвоенное сознание, медленно сползавшее в небытие.
Он просто существовал. Был ещё одним винтиком в этой чудовищной симуляции, над которым кто-то свысока ставил свой заумный эксперимент. Майкл даже пытался когда-то вникнуть в подобные системы, работать с ними, но через месяц сбежал — обратно к живым механизмам, к запаху машинного масла и металла, к работе, которую когда-то, очень давно, любил так же самозабвенно, как и его отец.
Отец... Уильям Афтон. Интересно, как он там? Что с ним теперь? Но какая, в сущности, разница? Майкл Борис Афтон официально мёртв. Наверное, ему доставили похоронку. И его принцессе, Ванессе, тоже... Эта мысль вызвала у Майкла надрывный, хриплый хохот, который отдался болью в сведённых скулах. Он с силой прикрыл глаза, пытаясь сдавить подступающую волну истерики.
Рядом лежала его сумка с грузом чужих судеб, и топор, чьё красное лезвие отсвечивало в полумраке тусклым, зловещим блеском. Но сейчас было тихо. На удивление спокойно.
Он прислушался к себе. Его сердце билось глухо и медленно, и каждый удар отдавался ноющей болью во всём теле — настолько непривычной и живой, что ему хотелось разорвать свою грудную клетку, вырвать этот неустанный мотор и швырнуть его в самый тёмный угол. Он отвык чувствовать биение собственного сердца за двадцать лет в гниющей оболочке, где не было ни боли, ни тепла. А когда-то, в другой жизни, он мог обнимать людей просто так, по-детски, ища в их прикосновениях спасение и любовь.
Теперь же у него не было сил даже на слёзы. Они все давно вышли, оставив после себя лишь солёную корку на щеках и пустоту за веками. Его руки, по локоть перемотанные грязными тряпками, ныли под бинтами. Под этими импровизированными повязками скрывалось столько ран и шрамов, что, скажи он кому-нибудь, что от его рук остались одни кости, — это было бы чистейшей правдой.
А что там его младшие? Гаррет... Элизабет...
Эту мысль он яростно вышвырнул за борт сознания,без права на возражение. Они сами отреклись от него, отвернулись. Значит, и он не обязан о них думать. Хотя он до сих пор помнил, какие конфеты они любили: Гарет — вафельные, а Лизи — леденцы.
Сознание поплыло. Наконец-то, превозмогая боль и моральную усталость, он провалился в сон. Но это не были ни кошмары, терзавшие его каждую ночь, ни сладкие грёзы о прошлом. Это была благословенная, абсолютная пустота. Без мыслей, без чувств, без воспоминаний. Лишь тихий, чёрный вакуум, в котором он, наконец, мог просто быть.
Он так и не заметил, как его голова бессильно упала на плоский холодный камень, напоминавший надгробную плиту. Не почувствовал, как топор с глухим лязгом соскользнул на каменный пол. И не увидел за поворотом туннеля знакомый блеск ещё одних часов, терпеливо ожидавших своего часа.
Но сейчас это не имело значения. Впервые за долгие-долгие годы Майкл Афтон смог по-настоящему выдохнуть.
***
– Майк! – кричала на всю округу Кларис, заглядывая под каждый пиксельный кустик в надежде найти хотя бы его след. – Майки! Рядом с ней бежала Элизабет, спотыкаясь о корни деревьев, неудачно выступавшие из-под земли, но она поднималась и бежала снова, надрывая голос в зове старшего брата. Она уже почти сорвала его, перепачкала синюю юбку в яркой траве и продолжала бежать, всхлипывая от навалившейся усталости. – Майки-Вайки! – закричала Лиз, сложив ладони рупором. На секунду Кларис остановилась и заметила на одном из деревьев свежий след от топора, еще не успевший почернеть или запачкаться грязью. Сердце у неё упало. Майкл ушёл дальше, значит, искать его в лесу было бессмысленно. Она прислонилась к глянцевому стволу, пытаясь перевести дух, и повернулась к Элизабет: – Его здесь нет... Он прошёл дальше... Лиз наклонила голову, не веря словам невестки. Она вытерла пот с лица и озадаченно спросила: – А где же его искать? – Ну, явно не в лесу... – раздался голос одиннадцатилетнего мальчика в чёрном поло с серыми полосами. – Я добежал до причала. Там не хватает одной лодки. Скорее всего, он переправился на другой берег. Кларис потрепала Гарета по голове, с горькой нежностью глядя на него. Такой смышлёный мальчик... Жаль, он так и не успел повзрослеть, в отличие от своего старшего брата. Да что там, ей было жаль всех этих детей, оброненных жизнью. Они никогда не узнают вкус той юности, что им предназначалась, не получат образования, не построят своих семей. Она направилась к причалу, чтобы убедиться в словах мальчика, и застыла в ужасе, глядя на нежные поля, где бушевал сильный буран. Губы её сжались в тонкую нить, а на глазах выступили слёзы. Сжав ладони в кулаки, она обернулась к детям: – Гаррет, беги за ребятами. Майкл уплыл отсюда, и им движет что-то серьёзное. Чем быстрее мы его найдём, тем больше шансов спасти от непоправимого. – А смысл? – по-взрослому спросил Гаррет, глядя на неё своими огромными синими глазами. – Он уже совершил непоправимое. Сам разрушил свою жизнь. – Гаррет! – воскликнула Элизабет, но Кларис подняла руку, останавливая её. – Потому что мы не смогли спасти его тогда, – тихо, но твёрдо ответила Клара, вновь бросая взгляд на тот зловещий, заснеженный берег. – И поверь, он до сих пор считает, что лучшим исходом было бы застрелиться из пистолета, а свой труп бросить в канаву. Мы не можем позволить ему поверить, что он был прав.***
Он проснулся с ощущением, что этого сна ему было мало. Майкл поднялся на ноги, размял затекшие мышцы и осмотрелся. Заброшенная каменоломня пахла плесенью и пылью. Её своды едва освещались факелами, которые давно должны были догореть, но в этом мире они напоминали блоки из «Майнкрафта» — игры, в которую так любила играть его дочь, с гордостью показывая свои детские, но такие старательные постройки. В некоторых углах шахтных коридоров виднелись чьи-то могилы с замыленными надписями, словно на старой пиксельной приставке из его юности. Каждый его шаг отдавался гулким эхом, а с другого конца коридора доносилось противное капанье воды и шёпот старых труб. Свет из предыдущей локации всё ещё пробивался сквозь сумерки шахты, но был так далёк, что Майкл сравнил это явление со своей жизнью. Из светлого детства его швырнули во тьму взрослой жизни, а он так и не успел вырасти окончательно. Болезненное деревце не принесёт доброго плода. Майкл медленно вздохнул, поднял сумку и топор и заметил знакомый блеск, означавший одно — он нашёл новые воспоминания. Он двинулся на свет и вошёл в комнату, где монстр, заворожённый блестящей безделушкой, не сразу заметил его. Лязг... Монстр рухнул замертво, освобождая путь. Майкл протянул ладонь, готовясь к очередному погружению в мир грёз, к новым потокам воспоминаний, от которых его выворачивало наизнанку.***
– Майк, слушай. – М? Майкл взглянул на позвавшего и увидел Джереми, который едва оправился от событий 83-го года и теперь работал охранником в пиццерии «Фредди Фазбер». Он кивнул, давая понять, что слушает, и блондин продолжил: – Я послезавтра иду на кладбище к Чарли. Ты со мной? – Я пас, – ответил Майкл, опуская голову. – Я там навсегда останусь, если приду. Джереми насупился, а затем хохотнул, пытаясь разрядить обстановку, и обнял друга за плечи. Майкл попытался вырваться, но тому было плевать на его ворчание. – Она хотела бы тебя увидеть... – Увидеть урода, который убил собственного брата? Фитцджеральд отстранился, пытаясь поймать взгляд товарища. Но Майкл лишь опустил голову с самой печальной улыбкой, и карандаш вместе с чертежом выпали у него из рук. Джереми закусил губу, собираясь возразить, но лишь развёл руками: – Хорошо, ты убедил меня... Прости. Он развернулся и вышел из кабинета, а Майкл проводил его печальным взглядом. Даже несмотря на то, что вина за смерть Гаррета лежала на них четверых, Майкл будет винить только себя. Это стало частью его самого. Но Джереми так и не пошёл на кладбище. И не пойдёт ближайшие десять лет. Во время одной из его смен дневным сторожем на него напал аниматроник, нанёсший травму лобной доли мозга, что впоследствии привело к лоботомии, разрушившей все мечты парня. Майкл пытался разжать стальные челюсти, впившиеся в голову Джера, кричал, ругался, но робот не отпускал его и лишь рычал в ответ, будто пёс. Майкл выключил аниматроника, раскрыл пасть белой лисы, и Джереми унесли врачи, которые объяснили ему, что Фитцджеральд больше никогда не будет прежним.***
Майкл открыл глаза, понимая, что стены шахты не сменились больничной палатой, где он навещал Джереми. Перед ним всё ещё мелькали воспоминания, но они больше не могли ранить его сердце. Он стал таким чёрствым, что не мог ни кричать от боли — голоса не хватало, — ни плакать, как ребёнок, — слёз больше не было. Он убрал часы, на которых застыло время — восемь вечера. Именно тогда Джереми, которого он когда-то прозвал Чикой, отключили от аппарата жизнеобеспечения. И он ушёл одним из последних в их некогда дружной компании. Самым последним остался он сам...
