Жерло

Сознание с трудом очнулось ото сна. Мышцы ломило и сдвинуться было невозможно. Было безумно жарко, каждая клетка тела горела, доставляя жуткий дискомфорт. Открывать глаза нет ни сил, ни желания. Не говоря о том, чтобы ещё и встать... Но надо работать. Без меня там всё туго. Хотя там Урауме, значит всё впорядке. С усилием, он все же приоткрыл веки. Наглое, яркое солнце выжигало сетчатку, даже через жалюзи. Раздражая не только воспаленные глаза, но и шаткую нервную систему. Всё как вчера. И как позавчера. И как, вероятно, завтра. И всё как по круговороту сансары. Где пробуждение – это не привычное начало, а повтор вчерашнего сюжета. Встал, суставы неестественно скрипят, мышцы воют протестом. Неохотно поплёлся и принял душ. Насильно, под влиянием сопляка, засунул в себя завтрак. Горло натужно сжимается, хочется блевать, желательно всё что съел и вместе с органами. Снова встал, перед глазами мутно. Ушёл обратно в комнату, лёг на этот раз на бок, уткнув голову в подушку с несвежей наволочкой. За новой порцией таблеток к психиатру ехать не хочется, хоть увольте. Сон не идёт, мысли текут, противнейшее чувство. Протянул руку к мобильнику, тот с отчётливым звоном грохнулся с тумбы на пол. Пришлось выпутаться из защитного кокона, комфортной позы и двух слоёв одеяла – достал. Желание что-то слушать вообще не было, ни свой обычный плейлист, ни классику. Зашёл в чат с Урауме, тот заботливо скинул ещё в прошлом году плейлист на подобные случаи, ещё и закрепил. Надо будет договорится о премии ему. Нет ни за личную заботу о состоянии друга, это вне зоны любых наработанных годами благодарностей. Он и работает отлично. Поговорить с директором. Новая заметка, что пиликнет через два дня. Ещё два дня... Наконец-то незамысловатый сборник спокойных мелодий включается. Мобильник кладётся под подушку. И сознание на удивление, заглушённое музыкой от потока нескончаемых мыслей, отключается. Очередное пробуждение, дело сопляка. Хочется сорваться. Нельзя. — Рё, одиннадцать вечера уже... я щас если что ужин готовить буду. Ты должен поесть. Обед ведь сегодня пропустил... — говорит Итадори тихо, знает каково состояние брата, не хочет беспокоить. — Щас приду, обожди, — выдавил, будто выплюнул комок проклятья, голос хриплый, лишённый интонации. Мелкий уходит, глазами по непривычно неухоженной комнате бегая, лицо поникшее. Рёмен через прищур это видит. Приходится опять прокручивать очередной круг ада. Открыл глаза, уставился в окно. Темно, тихо, скучно. Встал, шатаясь, пошёл в душ. Короткий, ледяной, чтобы прогнать остатки дремоты. Потом – на кухню. — Я в кабинете, поработаю, как закончишь позови, — бросил в пространство, а далее тихий звук закрывающейся двери в кабинет. Юджи шуршит и копошится на кухне. Отдать должное, а сопляк готовит не плохо, естественно не так хорошо как он, но успехи имеются. Может быть когда тот закончит универ, Сукуна приберёт его к себе на стажировку. Будет наклейки от бананов отклеивать. Мысль была почти шуткой, уголки губ слегка дрогнули. Значит, идёт на поправку. Стены в кабинете давят, сжимаются. Делать вообще ничего не хочется. Приходятся садиться за стол. Характерный звук жужжания продувки ноутбука разрезает давящую тишину. Думать сейчас вообще не хочется, но он обещал Урауме заменить четверть меню. Уволился второй повар холодного отдела и кондитер, дело худо. Урауме работает за троих, и все десерты в стопе... ужас. Но, хвала фортуне, концепция европейской кухни для Рёмена была самой лёгкой со времён университета. Особенно итальянская, чем к счастью и славится их заведение. Составить новую часть меню, исходя из сочетания с остальными позициями и схожестью с прошлым вариантом, не должно составить труда. Дело лёгкое, но это когда Сукуна в порядке, а сейчас явно не тот момент. И по ощущением он не настанет и за световые года. Гундёж ноутбука, до этого являвшийся спасением, начал сливаться с нарастающим гулом в ушах. Стены давят, будто смотрят в спину и сжимают, сжимают, сжимают. Вот комната уже совсем мала, шириной со стол. Со спины давит, приходится придвинуться ближе к ноутбуку, сверху давит - пригнуться. Мышка со скрежетом о поверхность стола, стремительно летит на пол, голова в коленях, поджатых к груди. В глазах щиплет, горячая волна обжигающим комом подкатила к горлу, но влаги ещё пока нет. Раздаётся стук в дверь – один раз, второй, третий – стены вернулись в исходное положение, как и тело, лишь только руки нервно дрожат на рабочем столе, стеклянный взгляд устремлён в него же, а на вид в никуда. — Входи, — себя даже не слышит, голос дрожит или нет, не поймёт, но внутри всего трясёт. — Опять? Рём... — тихий разочарованный вздох. Юджи тоже от этого не сахар. — Иди ужинать… — Дай мне десять минут, — последняя фраза их диалога. Сопляк уходит, оставляя старшего отходить от очередного приступа. Десять минут, чтобы собрать из себя что-то наподобие человека.

***

Токио был поглощен весенним ненастьем. Холодный, пронизывающий до костей дождь хлестал по асфальту, превращая тротуары в бурлящие реки. Запотевшие окна такси, где Сукуна сидел, съежившись на заднем сиденье, превратили огни ночного города в смазанный калейдоскоп. Неоновые вывески караоке-баров, кричащие ярко-красными и ядовито-зелеными иероглифами, размывались в лужах на асфальте, смешиваясь с мерцающими экранами гигантских рекламных щитов и желтым светом фар бесконечного потока машин. Редкие бумажные тётин, подвешенные у входа в какой-то старый идзакая, качаются под порывами ветра. Их мягкий теплый свет едва пробивается сквозь завесу дождя. Всё это превращалось в расплывчатые, дрожащие пятна цвета. Пронизывающий ветер гнал по улицам обрывки газет и пластиковые пакеты, кренил дождь, заставляя редких прохожих с зонтами кутаться в дождевики и бороться за равновесие. В салоне пахло влажной одеждой, дешевым освежителем с морским бризом и едва уловимым табачным дымом, въевшимся в обивку. Сезонное аффективное расстройство тянуло Сукуну на дно, словно в трясину. Состояние транса, приодолимое лишь фармацевтическим путём. Апатия сковала все, делая даже простую поездку к Сёко почти невыполнимой задачей, к исполнению которой приходится прикладывать просто титанические усилия – как моральные, так и физические. А под ней, глухо клокотало постоянное раздражение: каждый резкий тормоз, каждый нелепый объезд пробки водителем вызывал волну бессмысленной злости, которую Сукуна сжимал в кулаках до побеления суставов, сдерживая порыв, что мог вырваться в любой момент. От такого аж ностальгия пробирает, сразу вспоминается беззаботная молодость, со стёртыми костяшками от постоянных драк. А сейчас мир казался серым, скучным и раздражающим. Его мысли путались и застревали в голове порочным кругом, не находя ни развития, ни решения. Кабинет Сёко располагался на втором этаже старого, но весьма ухоженного кирпичного здания, в тихом переулке района Янака. И вот уже лестница скрипит под ногами. Дверь в приемную, обитая потертым темно-зеленым дерматином, тихо открывается в маленькую комнатку, встречая путника как оазис. Теплый воздух пахнет сушеными травами, старым деревом и такими же старыми пыльными переплетами книг по психотерапии и восточной философии, что тянулись плотными рядами до потолка. Этот запах мягко обволакивал, успокаивал. На окне – лёгкая тёмно-зелёная портьера в цвет двери и кремовая кружевная занавеска – приглушают шум ливня и превращают его в далекий, монотонный фон. Тусклый свет настольной лампы с абажуром из цветного стекла выхватывал из полумрака потертый кожаный диван, два кресла и заставленный бумагами и папками стеклянный письменный стол Сёко. Сукуна едва кивнул, как только врач вопросительно на него посмотрела. — Не справляюсь уже. — голос, обычно низкий, хриплый, но громогласный, сейчас звучал тише. Сёко наблюдала за ним своим привычным спокойным внимательным взглядом. Она видела заторможенность в его движениях, заметила бледность лица и легкую дрожь в его обычно таких твердых, уверенных руках. — Весна била по тебе сильнее в этом году, — констатировала она, открывая свою толстую потрепанную тетрадь. — Основные лекарства уже не дают нужного эффекта? — Ноль внимания, кило презрения, — пробормотал Рёмен. Мысли о необходимости создавать новые блюда, управлять кухней вызывали лишь приступы той же немой ярости и внутреннего протеста. — Не могу отравлять атмосферу на кухне этим. Риск для репутации, да и для посуды. — Попытка шутки прозвучала бессмысленно, но всё же уголок губ снова слегка дрогнул. Сёко кивнула, принимая решение, и достала рецептурный блокнот из белоснежного халата. — Тогда скорректируем терапию, попробуем более сильные таблетки дополнительно. Другой тип. Они помогут стабилизировать настроение, снизить внутреннее беспокойство и хоть немного вернуть тебе силы. Она подробно объяснила дозировку, график приема, возможные побочные эффекты, подчеркивая важность деталей. — Это не панацея, Рёмен. Но это поддержка, которая поможет тебе снова работать в экстренных случаях. Главное не перебарщивай. Сукуна молча взял рецепт, поблагодарил кивком и ушёл. Аптека находилась в соседнем переулке – маленькая, залитая ярким искусственным светом, с длинными рядами коробочек и флаконов. Внутри пахло лекарствами, спиртом и чем-то сладковато-химическим. Фармацевт, пожилая женщина в белом халате, внимательно изучила рецепт, перезвонила для подтверждения, и только потом выдала небольшую коробочку с товарным наименованием, уточнив что инструкция внутри. Сукуна купил терпкий, горячий кофе в ближайшем автомате и принял первую таблетку сразу. На всякий случай. Эффект пришел не мгновенно, но через пару часов, пока он выискивал в своём подсознательном архиве рецепты и варианты для нового меню. И что-то, наконец, начало меняться. Тяжесть в руках и ногах, давившая все утро, начала отступать. Появилось ощущение, что мышцы наконец могут расслабиться. Туман в голове понемногу рассеивался. Мысли, до этого вязкие и беспорядочные, стали чуть яснее. Наконец появилась возможность их удержать. Постоянный фон тревоги и злости наконец начал стихать. Очередной раз исправляя ошибку в составе блюда, Рёмен не ощутил вспышки гнева. Он просто исправил, а не захлопнул ноутбук до следующего сообщения друга. Пропало ощущение, что каждое движение требует сверхусилий. Мысль о необходимости придумать новую часть меню перестала вызывать панику, а стала просто... рабочей задачей. Сложной, но выполнимой. Мир не засиял вдруг красками. Но способность чувствовать хоть что-то приятное слегка вернулась. Запах свежего базилика, который он неосознанно разминал пальцами, дошел до него. Такое правильное и знакомое чувство. Сукуна глубоко вдохнул. Груз перестал душить. Новые лекарства начали свою работу, успокаивая. Он посмотрел на свои руки – дрожь ушла. До возвращения на кухню оставалась только одна ночь. Он выпрямил спину, взял свой любимый нож. Работа ждала, дёргая даже успокоившиеся нервы. И сейчас, возможно, он попробует что-нибудь приготовить на своей домашней кухне. С желанием и без тупой агрессии на что-либо.

***

Утро началось новой рутиной. Вкус основных горьких таблеток растворился во рту, сменившись лёгким завтраком, приготовленным наспех на этот раз не Юджи, а самим Сукуной. Струи прохладного душа смыли остатки сна. А последующая размеренная подготовка к работе, одежда, проверка ножей в футляре, настраивали на рабочий лад. За окном город медленно просыпался, его привычные серые тона постепенно разбавлялись золотом первых солнечных лучей, скользящих по крышам и асфальту. Двери «Cancilleria del Gusto», вымытые до зеркального блеска, широко распахнулись, впуская Сукуну. Строгий интерьер зала – темное дерево, мягкое освещение, бежевые скатерти – встретил его стерильной чистотой и легкой музыкой. Официантки в безупречной форме, администратор за стойкой, сам директор, на удивление появившийся сегодня здесь, все встретили его возвращение улыбками и приветствиями, звучавшими эхом в пока еще пустом пространстве. Нанами Кенто, директор и владелец, возник словно воплощение деловитости в своем безукоризненно сидящем костюме неизменного кроя и цвета. Вкуса в его выборе одежды Рёмен часто не понимал, но по крайней мере, костюм сидел безупречно, а раз так, то и говорить на эту тему нечего. — Иди встречай команду, чуть позже подойду... нужно будет поговорить, — быстро и как всегда чётко сказал Нанами и поспешно ретировался в сторону своего кабинета. Следующей преградой стали тяжелые, теплоизолированные двери, ведущие в сердце ресторана – на кухню. Их распахнули, нагло ворвавшись в пик подготовки к открытию, и Сукуну окутала знакомая стихия. Резкий контраст с тишиной зала: гул вытяжек, шипение масла на сковородах, звон посуды, приглушенные голоса. Его территория горела работой, слаженно и чётко, даже без него. Это радовало. Воздух, густой и влажный, был насыщен ароматами, терпкий дух свежесваренного кофе, сладковатый пар от бульонов, острый запах зелени и чеснока. Урауме, его верный су-шеф, с привычной железной дисциплиной отдавал распоряжения у плиты. При виде шефа движение на мгновение замерло, лица поваров отразили удивление, быстро сменившееся искренней радостью. Приветствия прозвучали хором над общим шумом. Поздоровавшись со всей своей командой, Сукуна прошёл в раздевалку, где сняв уличную одежду, он облачился в чёрный китель шеф-повара. Его отличительная черта. Возвращение на кухню было возвращением домой. В это царство огня, пара и точных движений, где каждый квадратный сантиметр был знаком, где его слово было законом, а авторитет – непоколебим. Здесь царил его порядок, его ритм. Это была его территория. По крайней мере, так было до того момента, пока в это пространство не ворвались с отвратительным заявлением, нарушив внутренний покой и идиллию. Рёмен, включившись в работу, уже делал заготовки, как со спины его окликнули. — Нанами, я слушаю, говори так, — шеф не прервал движения ножа, лишь слегка наклонил голову, демонстрируя внимание. Нанами, всегда прямой и лаконичный, на этот раз запнулся. Небольшая, но заметная пауза повисла в воздухе, контрастируя с привычной стремительностью его речей. Сукуна почувствовал это напряжение спиной. Он замер, положил нож на разделочную доску рядом с нарезкой и медленно, с нарастающей настороженностью, развернулся к директору. — Кенто, ты на себя аж не похож, — фраза была констатирующей, но в ней уже читался вопрос. — Говори прямо. — Сегодня сюда придёт сын Годжо Сатору и будет здесь на практике. И это не обсуждается. Тишина. Не полная, конечно, гул вытяжек и шипение где-то у плиты продолжали свой фоновый рокот, но пространство вокруг двух мужчин резко сузилось. Сукуна сделал медленный, глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль над дыханием и над мыслями в том числе. — Нанами, шутка не удалась. — Это не шутка, Сукуна. Разве я похож на клоуна? — На данный момент – да. — Отнесись серьёзно к этой теме, не строй дурака. Но равновесие было потеряно. Через секунду острый шефской нож с глухим стуком и коротким звоном вонзился в дерево разделочной доски рядом с овощами. Резкий голос Сукуны разрезал кухонный гул, из уст полилась гневная тирада, от чего все на кухне замолчали и замедлились. — Годжо Сатору?! Его сын!? Кенто, я думал ты аналитик, да и ты сам его знаешь! Неужели ты примешь его сопляка!? Да он мне кухню разнесёт, наверняка же весь в папочку?! Какого хера я должен терпеть на своей кухне это? — Сукуна сбавь пыл. Я лично знаком с мальцом, я в нём уверен. И я уже сказал, это не обсуждается. Прими это как разнообразие. Тяжёлый удар кулаком о стол, посуда на соседней полке задрожала. — Хаха, разнообразие? Привёл бы тогда клоуна, с ним хоть весело было бы! А этот пацан...он будет мешаться под ногами, портить твои же продукты, задавать тупые вопросы и смотреть этими жалкими щенячьими глазами Годжо, от которых меня блевать тянет! — Он осекся, тяжело дыша. — Ты же понимаешь, что он сам сбежит отсюда после первого же дня? Он просто не вынесет. Я ему жизни тут не-е да-ам. — Ну вот и посмотрим. Если уйдёт сам, я протестовать не буду. Разговор окончен. Не дожидаясь ответа, директор резко развернулся и вышел из кухни. Тяжелая дверь медленно со скрипом захлопнулась за ним, оставив Сукуну одного посреди внезапно притихшей кухни переваривать только что полученную информацию. Повара замерли, избегая прямого взгляда. Только нож, торчащий в доске, мелко дрожал от недавнего удара. Сукуна стоял неподвижно, его взгляд был устремлен в пустоту туда, где только что был Нанами. Но уже через пару секунд пришёл в себя, его плечи распрямились. — Работаем! — рявкнул Рёмен и с трудом выдернул нож из доски, осторожно вернулся к нарезке. Звук ножа снова заскреб по дереву, сливаясь с гулом приготовлений. Тишина исчезла, но напряжение продолжило висеть в воздухе.

***

Выпускной для Мегуми начался с того, что у него просто раскалывалась голова, будто кто-то туго затянул обруч вокруг висков и медленно его сжимал. Сегодня точно не в его планах научится читать мысли и идти сражаться с тальменами... Но мысли его развеял шум из знакомого лекционного зала. Там он оставил кучу часов своей жизни. Сейчас это место напоминало переполненный автобус в час пик, только в сто раз громче и душнее. Под высокими потолками стояла оживлённая суматоха, в которую постоянно врезались пронзительные визги радости откуда-то сбоку, дребезжащий лязг упавшего стула, истеричные взрывы хохота и, конечно же, оглушительные, заставляющие буквально зажмурится аплодисменты, обрушивающиеся после каждого имени или пафосной речи. Воздух был тяжелым и спертым, он пропитался целым коктейлем запахов: кисловатым дыханием после дешевого шампанского, застоявшейся пылью с бархатных штор, приторной сладостью чьих-то цветочных духов и едким запахом пота, пробивавшимся сквозь нарядные, но явно сковывающие костюмы в этой переполненной коробке. Духота, повышенная температура в комнате без кондиционера, шум который Мегуми ненавидел – всё слилось в монотонную жижу, липко оседавшую в глотке и тормозящую сознание. Рвотные позывы уже драли желудок, подбираясь к горлу, останавливаемые только с божьей помощью и последним не забытым чувством гордости, заставлявшим не выблевать всё съеденное в обед на близсидящего то ли абитуриента, то ли чьего-то родителя. Мегуми сидел, зажатый между однокурсниками, которые ликовали так, будто им только что объявили об отмене налогов. Или о всемирном потопе. Или о том, что они все выиграли в лотерею. Ему было всё равно. Он просто ждал, когда эта вакханалия закончится. Спина была искривлена от усталости. К общему удивлению не такая прямая, как всегда. Локтями оперевшись о колени, в попытках приглушить весь шум, закрыл уши ладонями. Сознательно пытаясь отодвигать весь этот тошнотворный беспорядок на задний план, переводя его в белый шум, он старался сосредотачиваться только на ровном ритме своего дыхания. Тошнота отступала, но не на долго. До ближайшей волны взвизгов и хлопков. Каждая речь ректора, декана, почетных гостей – напыщенная и набитая шаблонными фразами про "великое будущее" и "неисчерпаемый потенциал" – была для него просто очередным отрезком времени, который нужно было перетерпеть. Он не вникал в смысл, просто отсчитывал минуты до конца, как заключенный дни до освобождения. Одна полоска по вертикали, вторая полоска по вертикали, третья полоска по вертикали, перечеркнуть горизонтально....первая полоска… пятая… перечеркнуть... Его взгляд, упертый в какую-то невидимую точку на полу, был отвлечением против всего этого назойливого жужжания, слепящих вспышек фотоаппаратов и всеобщего возбуждения. Он хотел стать камнем во всей этой бушующей реке шума и суеты, которая неслась куда-то в совершенно не его направлении. Остаться здесь и сейчас, чтобы его это не трогало. Хотя намёки на превращение были – голова всё сильнее тяжелела, а сила притяжения играла с его веками злую шутку. Когда наконец прозвучало его имя – "Фушигуро Мегуми" – аплодисменты прокатились небольшой, скорее вежливой тихой волной. Ну и отлично, уже можно считать как подарок. Хотя Мегуми был достаточно удивлён, что из толпы он не услышал визг:       "Это мой сын! Это мой Мегуми!" От Сатору. Второй подарок. Годжо всё-таки исполнил его желание не творить всякой вызывающей херни. Стоило быстрее пройти в проходе, дабы свести к минимуму время пребывания под лучами софитов. Сам свет на сцене был ослепительно-резким для и так уставших чувствительных зрачков, а жар от ламп усиливал желание сбежать с этого места как можно быстрее. Он видел улыбающееся лицо ректора, протягивающего красную корочку, слышал дежурные, заезженной пластинкой, слова про "отличника" и "подающего большие надежды". Все это было частью обязательного ритуала, правдивого лишь отчасти, как мытье рук перед едой без мыла – нужно сделать и забыть, а был ли смысл в этом действии неизвестно, микробы и так остались. Он принял диплом. Бархатная обложка под пальцами была гладкой, но чуть липковатой, сигнал к побегу дан, остались детали и можно незаметно ретироваться. Ответил чисто формальным кивком, как кивают кондуктору в автобусе. Еще одна волна аплодисментов накатила, ощущаясь скорее физическим давлением, звуком низко пролетающего самолета, чем как что-то приятное. Он замер на секунду, позволяя камерам щелкнуть, но его мысли были уже далеко-о отсюда, дома. Ни капли триумфа, только острое, как жажда, желание сойти со сцены. Возвращение на свое место в ряду – лёгкое облегчение и просто возвращение в состояние вынужденного ожидания финального звонка. Когда заиграл финальный гимн университета, для Мегуми это прозвучало ясным сигналом "отбой", началом к рывку. Едва последняя нота затихла, и толпа взорвалась, как вскипевший чайник – все начали вскакивать, орать, обниматься, смеяться, заполняя проходы – Мегуми был уже на ногах, как спринтер на старте. Он ловко лавировал между группами возбужденных людей, довольно быстро. Уже бесцеремонно скользя в людском потоке, он не обращал внимания на недовольные оклики тех, кого толкнул чуть сильнее, чем остальных. Он избегал протянутых для рукопожатий рук, игнорировал призывные крики. — Эй, Фушигуро! Айда с нами! Шампанское за наш счёт! Весь этот гвалт, визгливый смех, клубящаяся смесь духов и пота – все опять слилось в один сплошной раздражающий фон, как жужжащий неисправный динамик. От которого он рвался прочь, как от пожара. Наконец-то обнаружив малозаметную служебную дверь в боковом коридоре, ведущую в тишину и прохладу административных помещений, скользнул туда, позволяя мозгу на время расплыться от контраста желанной тишины и перенесённого акустического ада. На послепати – с его гарантированным бардаком детского праздника уровня яслей, грохочущей музыкой, от которой дрожат стены, фонтанами шампанского и натужным весельем до самого утра – Мегуми даже не подумал идти. Сама мысль об этом вызывала ощущение новой изощренной пытки. Для него выпускной был просто завершающей формальностью. Как сдача экзамена – препятствием на дороге, которое наконец-то осталось позади. Его настоящим "праздником" была прохладная тишина вечерних улиц. Дорога домой, где его ждал привычный порядок вещей, любимые собаки и возможно чуть менее надоедливое празднование от приёмного отца.