Горькие сады Киринеи

«Не молчи».

Наши дни. Воздух в Киринее не движется. Он тяжёлый, прилипает к коже. Висит между землёй и небом, и давит, застывая в грудной клетке. Даже в тени нет спасения: под навесом жара становится меньше, почти не ощущается, но никуда не уходит. Сад внизу неподвижен и выцвел, листья там не шевелятся и не шелестят, и всё живое — как затаилось, чтобы не растратить остатки влаги. Я стою на балконе, облокотившись на перила рукой, которую почти не чувствую. Запястье оттянуто тканью пиджака, ворот рубашки мокрый и стягивает горло. Левое плечо привычно болит уже лет двадцать, если не больше. Внизу — узкий клочок земли между садом и запущенным внутренним двориком: пара старых кадок, одна перевёрнута, другая лопнула от солнца. В ней — выжженный куст розмарина с бурыми листьями. Его запах тянется шлейфом и слышен даже оттуда. Сухой и терпкий, отдающий горечью на языке. Чего? Воспоминаний, наверное. Хотя чёрт их разберёт. Такой же запах был у нас в коридоре — когда мама натирала стены, чтобы «отогнать дурное». Она говорила это в шутку. Но я знал — она верила. Я тогда тоже верил. Между плитами пробивается трава — тонкая, седоватая по краям. Её не срезали годами. Она не растёт, а так, цепляется за жизнь. Сад больше не живой — он упрямый. Я, похоже, тоже. Застрял — между жарой и стеной. Назад не хочу. Вперёд — не умею. Даже воздух не в силах проглотить: всё, что вдыхаешь, тухнет внутри. На металлическом столике в тени — старая газета. Та самая, которую я привёз из Барселоны, когда ещё думал, что мы можем всё удержать. Бумага выцвела, и не из-за того, что лежала на солнце — просто дешёвая серия, рекламный выпуск со скупо отпечатанными чернилами и склеенным корешком. Не то чтобы он заслуживал лучше. Хотя… На обложке — он. Эммануил. Мой строптивый бывший — скрипач из Барселоны. Первый человек за десятилетия, к кому я допустил себя ближе, чем позволял другим. На нём костюм— тот самый, что я подарил ему тогда в Риме, пытаясь подогнать под свой мир. Мы спорили тогда, нужен ли ему галстук. Он не хотел. На фото — конечно же без галстука. Лицо закрыто светом, вспышка сожгла часть щёк, глаза видно плохо, зато скулы — идеально, и он всё также красив. Заголовок: «Талант года. Эммануил Амадео.» Я смотрю на него секунд десять. Может, больше. «Эммануил» Я положил газету лицом вниз и остался сидеть. С запахом розмарина, пылью под ногтями — и сердцем, которое всё ещё не выбрало, кого из вас я потерял сильнее. Рядом, на тени от подоконника — шершавая открытка. Когда-то белая, сейчас — серая, как школьная доска, по которой кто-то водил пальцем. Она осталась от другого имени. От Мурата — моей первой любви, ещё тут на Кипре. С ним всё было иначе: не деньги и сцены, а стихи и тайные прикосновения. На обороте: «Всё, что цветёт, требует заботы. — М.» Буква «М» выведена с нажимом. Я не трогал эту открытку лет двадцать, даже не вспоминал, где она лежит. И сегодня утром — она выпала из книги, из «Улисса». Даже не знаю, зачем я держу Джойса, ведь всё равно никогда не дочитаю. Я присаживаюсь на корточки, потом сажусь на плитку. Спина скользит по раскалённой стене. Пиджак натягивается на плечах. Под ногами хрустит — не знаю, пыль это или песок. Солнце медленно обходит балкон по дуге, оставляя на полу жгучие пятна. Пахнет пылью и лимонной кожурой. Один лимон валяется в траве — жёлтый, недозревший. Остальные уже сгнили, а этот упрямо держится. Я смотрю в сад, но вижу не его. Я вижу спину. Его спину — в темноте, у двери. Сумка перерезает плечо, одна половина тела тонет в тени, другая обжигает светом. Он уходит так, что каждая деталь, складка ткани — врезается в память сильнее слов. Я — молчу. Я не сказал «стой». Я вообще тогда ничего не сказал. Не знал, можно ли. Нужно ли. Или уже поздно. Теперь — точно поздно. — Я не могу потерять второго, — говорю я сам себе тихо. Голос звучит ровно. Так, как учил отец: без дрожи и лишних слов. Кричать я разучился давно. Голос отца всегда был сухим, звучал приказом даже тогда, когда он спрашивал. Щёлкнет пальцами — и ты обязан быть рядом. Ни сомнений. Ни возражений. Я до сих пор ловлю себя на том, что вздрагиваю, услышав щелчок в ресторане или на улице. Глупо, но тело помнит быстрее, чем разум. А теперь этот тон живёт во мне и глухо отдаётся внутри, шагами по мраморному полу его кабинета. Я чувствую, как горло перехватывает тесный ворот. Провожу пальцами по шее. Что-то в этот раз всё же откололось. Открытка, лежащая на колене, соскальзывает. Я ловлю машинально её ладонью. Пальцы сжимаются слишком быстро, и край мнётся. Мелькнула мысль — написать Эмму сейчас. Не «вернись». Не «прости». Только одно: Я не родился таким. Я стал. Из нужды. Я достаю телефон. На экране висит значок — «нет сети». Здесь она то появляется, то пропадает, сбивая все сообщения в кучу. Я видел их, когда они разом вываливались на экран с опозданием в часы и всё равно не открывал. Даже если бы написал сейчас — он бы увидел слишком поздно. Но всё, что приходит — всегда слишком поздно. Только это: Прости. Я уже однажды не позвал. Я тогда молчал — и мне хватило на всю жизнь. Внизу тихий порыв ветра. Лимон перекатывается в сторону забора. И я завороженно смотрю, как он катится. Как я тогда.