Горькие сады Киринеи

32 года назад. Киринея. Северный Кипр. Когда тебе шестнадцать, летняя жара кажется не просто вечной — она кажется бесконечной. Она стоит с утра до ночи, и через несколько дней уже перестаёшь помнить, каково это — дышать свободно. Майка прилипает под лопатками. В сгибах локтей собирается пот. Волосы на затылке мокрые, ворот царапает шею, сколько его ни оттягивай. К полудню жар оказывается везде. В комнате. Под кожей. Во рту. Потеют даже колени. Пальцы сами постукивают по столу, цепляются за край страницы, водят по холодному узору кафеля — ищут хоть что-нибудь, что ещё не нагрелось. Но нагрелось всё. Воздух давит на глаза. Стены придвигаются ближе. Мысли ворочаются медленно, слипаются, и уже невозможно понять, о чём ты думал минуту назад. Остаётся только это глупое детское ощущение: лето теперь будет всегда. И ты из него не выйдешь. Но всё же, изредка приходит ветер с моря — и он не спасает, а лишь напоминает, что где-то есть что-то новое. Что за этим забором, за отцовским кабинетом — есть мир, в котором всё по-другому. Хочется отвернуться — но от чего? От стен? От воздуха? От самого себя? Ты сидишь и никуда не идёшь, ожидая, чтобы что-то сдвинулось. Хотя бы где-то. В тот август, в шестнадцать лет я читал учебник по экономике. Это был не настоящий учебник, а английская брошюра, которую отец привёз из Лондона. «Если хочешь вырасти — вырасти туда, где ценят мозг, а не фамилию.» Он часто повторял это. Хотя сам был фамилией. Я читал в холле, устроившись на низком диване, с которого был виден сад. Двери за моей спиной были распахнуты — тяжёлые, деревянные, со вставками из мутного стекла. Они выходили прямо на лимонные деревья. Сад был двухуровневый: верхняя площадка переходила в ступени из жёлтого камня, вытертого и гладкого от солнца. Между плитами кое-где пробивалась выжженная солнцем трава. По краям — узкие клумбы с розмарином. Кусты не подстрижены, ветки спутаны, но пахли сильно: терпко, почти горько. Запах заползал в дом вместе с редким движением занавесок и оставался в комнатах. На границе второго уровня торчали два фонарных столба. Днём они были железом без толку. Слева — терраса соседей. Низкий дом с пустым балконом. Белая штукатурка выцвела, по краю бежала тонкая трещина. Дом принадлежал двоюродной тёте, которая большую часть года жила в Анкаре. На балконе не было ни растений, ни даже стула. Сначала я не заметил. Потом боковым зрением уловил: качнулась простыня, серая, с узором, висевшая на верёвке между стеной и трубой. На простыне — светлое пятно. Солнце пробивалось сквозь складку и рисовало эллипс. В этом пятне мелькнула человеческая тень. Я приподнялся, вглядываясь. Он стоял боком, с книгой в руке и сигаретой, слегка опершись о перила. Книга была толстой, с красной обложкой, загнутой на углу. Он держал её небрежно своей смуглой рукой с длинными пальцами. Не как у моего брата и не как у отца. Тоньше. Сигарету он держал непривычно, не между указательным и средним, а иначе — казалось, что это и не сигарета вовсе. Когда он перелистнул страницу, я заметил, как показалась кость под запястьем. Линия была чистая, напряжённая. Такие бывают у людей, которые знают, как держать инструмент. Я подумал: «а может, что-то другое», но не смог придумать что. Он прижал страницу пальцем. Снова затянулся. И вдруг — пристально посмотрел на меня. Я сразу отвёл глаза. Щёки вспыхнули, и я не знал, видно ли это через полумрак коридора. Пот стекал по спине, майка тянулась на коже, я дёрнул ворот. Мне показалось, что я выгляжу глупо. Что он видит — что я весь красный, как мальчишка, а не как сын фамилии. Сердце ударило как-то глупо — в живот. Я не знал, куда себя деть. Сделал вид, что смотрю в книгу, хотя и не видел ни слова. Потом — медленно, с вызовом — вернулся к нему. Взгляд в взгляд. Он всё ещё смотрел. Но теперь — с лёгкой улыбкой уголком губ. Казалось, мы оба участвовали в каком-то тайном диалоге, о котором я не догадываюсь. — Ты выглядишь весьма скучающим — наконец сказал он. Я сначала даже не понял, он мне это или кому-то ещё, но никого рядом не было. Только я, книга, и он. — Я учу, — тихо ответил я. И тут же пожалел, что сказал так глупо. Можно было придумать что-то умнее. Но слова всегда застревали у меня в горле, и выходило вот это. Он поднял бровь. — Это тоже звучит скучно. Что — учишь? — Микроэкономику. — промямлил я. — О. Слова с приставками всегда выглядят солидно. Особенно в жару. Я покраснел, думая, что он смеётся надо мной. Но в его голосе не было злобы, только игра. Турецкий у него звучал иначе: не чистый, с тенью чужого произношения. Я не мог понять — то ли Стамбул, то ли совсем другая страна. Голос низкий, с мягкой нотой, будто прохладная вода из глиняного кувшина. Тогда я не понимал, что этот чужой голос окажется тем, что я запомню сильнее всего из того лета. Я закрыл книгу и встал, подходя к дверям. — Тебе жарко? — спросил я. Он усмехнулся. — Всем здесь жарко. Кроме Аллаха. Но он давно не заходит. Он кивнул на сад. — Видишь, как высох виноград? Это знак. Я посмотрел туда, куда он указывал. На железной решётке, вьющейся по стене, висели высохшие, чёрные грозди. — Это не знак. Это только жара, — сказал я и тут же почувствовал, как по спине скатилась липкая капля пота. Он приподнял голову, и посмотрел сквозь меня — в сторону, где раскалённый воздух дрожал над плиткой. Затянулся, щёлкнул пеплом. — Всё может быть жарой. Или знаком, — выдохнул он, и дым прошёл мимо моего лица, оставив резкий, сухой запах. — Зависит от того, хочешь ли ты что-то почувствовать. Он снова затянулся. Я заметил, как пальцы дрогнули. И снова — длинное молчание. Я смотрел, он — на меня. Он что-то собирался сказать, но не сказал. — Ты живёшь здесь? — наконец спросил он, прищурившись. Голос был ниже, чем я ожидал. Не мальчишеский. Он говорил вбок, лениво, не встречаясь со мной глазами. — Да, — ответил я. Горло пересохло. Я переставил ноги, боясь, что заметно, как колени дрожат. Мне хотелось выглядеть серьёзным. Мужчиной. Но внутри я чувствовал себя школьником, которого застали с дневником. — Богатый дом. — потянул он, оглядываясь вокруг. — Я не выбирал. — буркнул я в ответ. Он кивнул. На мгновение солнце скользнуло по его щеке, легло на воротник. Потом — быстрая усмешка: — И это — честный ответ. Он положил книгу на перила, развернул её корешком ко мне. Nazım Hikmet. Поэт. Коммунист. Заключённый. Моя бабушка бы плюнула. Или перекрестилась — на турецкий манер, кулаком по сердцу. Я запомнил красную обложку, тонкие швы на рубашке и тень от простыни, скользнувшую по его щеке. И ещё палец на странице — с коротким бликом под ногтем. Запомнил, как он кивнул и сказал: — Я Мурат. В его голосе проскользнула какая-то лёгкая насмешка. — Ибрагим, — выдавил я. И в тот же миг сглотнул, чувствуя, как пересохло горло. — Ты как пророк, — он улыбнулся уголком губ, пробуя, как моё имя будет звучать на его языке. Я хотел улыбнуться в ответ, но испугался, что получится по-дурацки. Вместо этого просто сглотнул, горло пересохло ещё сильнее. Я откашлялся. — Иногда. — Не верю. — Я тоже. И мы оба замолчали. Цикады трещали громче, чем раньше. Где-то хлопнула дверь. Я поймал себя на том, что тереблю край страницы, ноготь царапает бумагу. Сердце билось слишком близко к шее. Я вдруг испугался — не его взгляда, а того, что мне может понравиться. Слишком. Он докурил, выбросил окурок через балюстраду. Тот упал без звука на плитку рядом с розмарином. Пахло жаром, табаком и — почему-то — курагой. Может, потому что где-то в доме варили компот. Я отошёл и снова открыл книгу. Но уже не читал. Он тоже отвернулся и вернулся в тень. Я видел только край его плеча. Линию ключицы. Открытый ворот. И в голову лезла дурацкая мысль — если смотреть ещё дольше, можно увидеть больше. Глупо. Но я не отвёл глаз. Я запомнил это сильнее, чем слова из учебника. Ничего другого в памяти не осталось. И, кажется, это была первая строчка другой книги, которую я ещё не умел читать.