Горькие сады Киринеи

29 лет назад. Стамбул. Мне было девятнадцать, и я не знал, зачем вернулся. Мать сказала: «У отца день рождения. Ты обязан.» Отец добавил: «Надо обсудить, где ты пройдёшь практику. Пора смотреть, как устроен мир.» Я сказал «хорошо», потому что это было проще, чем не говорить ничего. Я не хотел объяснять ни себе, ни им зачем на самом деле сел в самолёт. И почему не смотрел никому в глаза, когда вошёл в дом. Я знал, что он — Мурат — где-то в городе. Я слышал: его отпустили. Говорили: «вышел по амнистии», «сидел недолго», «теперь молчит, работает с музыкой». Кто-то из слуг шептал: «снова пишет». Кто-то — что « он сломался». Никто не знал точно. Но мне хватило даже этого. За всё это время я мог бы написать. Хотя бы строчку. Да, хоть записку бросить в ящик. Но не написал и даже ручку в руки не взял. Я проходил мимо стола, где лежала бумага, и каждый раз думал: «потом». Ждал, что кто-то другой сделает первый шаг. Всегда ждал. И потому вернулся — молча. С тем же комком в горле и с теми же дрожащими пальцами, что тогда, несколько лет назад у телефона. Я узнал, что он репетирует в маленьком театре в районе Фенер. Здание было старое, ещё дореволюционное — бывший армянский дом культуры. Теперь там оставалась только облупленная лепнина и узкие окна, в которых висели выгоревшие шторы, больше похожие на тряпки. На фасаде — старое табло, буквы перекособочены, половины и вовсе не хватало. Афиш не было. Названий тоже. Висели лишь пустые рамы, куда раньше вбивали гвоздики с программами. Я приехал туда в пятницу после ужина, сказав матери, что встречаюсь с друзьями. Шёл мелкий и вязкий дождь. Такой, что ползёт по щекам, а потом и по затылку. Влажный воротник лип к коже, ворот рубашки тёр горло. Волосы прилипли к вискам. Я встал у чёрного входа. Табличка с облезшей краской болталась на одном гвозде. Лестница была узкая, скользкая от дождя. Калитка немного приоткрыта и изнутри доносились звуки — казалось, кто-то двигал стулья, таскал ящики. Раздавались шорохи и скрежет. Я прислонился плечом к мокрой стене. Пальто промокло в том месте почти сразу, ткань тяжело тянула вниз. Плечо заныло от холода, и я сжал зубы, чтобы не переступить на другое место, не выдать, что дрожу. Левой рукой я держал папку. Внутри были ноты — подарок, что я купил на аукционе в Лондоне. Глупый, наверное. Листы под дождём начали скручиваться, бумага в углах мягко раскисала. Пальцы то и дело поправляли край, но это не спасало. Я держал и стоял на месте, доказывая самому себе, что я не сбежал тогда и что я теперь другой. Из одежды я специально выбрал что-то «простое», но я знал: она всё равно выдавала меня. Хорошие кожаные ботинки скользили по мокрой плитке, слишком новый ремень блестел в свете фонаря. В Лондоне я был взрослым. Здесь же мне снова шестнадцать. Я выглядел чужим в этом дворе — сыном фамилии из другого мира. Тем, кто может уехать, если захочет. И я ненавидел это в себе, пока стоял там. Пальцы в карманах мерзли, и я ощущал там шкурку от яблока — ту самую, что хранил ещё с шестнадцати. Сухую, сморщенную, но всё ещё пахнущую чем-то его. Я не выкинул её даже в Лондоне. Она лежала как фетиш и доказательство, что всё не придумано. Я сжал её сильнее, пока ногти не впились в ладонь. Я ждал. Минут двадцать. Потом тридцать. Время вязко тянулось. Я вслушивался в каждый звук — вдруг скрип двери, шаги. Мне казалось, что вот-вот он выйдет. Я даже поднялся на первую ступеньку и привстал, когда что-то скрипнуло внутри. Сердце ухнуло, но дверь осталась тёмной. За спиной проехала машина, фары скользнули по стене. В окне напротив загорелся свет, силуэт женщины поправлял занавеску. Я ждал, что вот сейчас и здесь — появится его тень. Что я увижу его плечи в дверном проёме. И скажу. Хоть что-то. «Прости». «Я не смог тогда». «Я помню». Любое слово. Но он не вышел. Я стоял, пока пальцы не одеревенели, а бумага в папке не распухла от дождя и не начала расползаться в углах. Ладони задубели, плечо горело от холода. Я кусал губу, чтобы не дрожать. Но внутри было хуже — всё это повторялось и уже было. Тогда, у телефона, с трубкой на коленях. Тогда я не нажал. Сейчас стучать было не к кому: за дверью — голая тишина пустого коридора; даже если бы я ударил кулаком, ответило бы только эхо и вода в водостоке. Но выбор всё равно оставался: обойти к парадному, позвать, войти, спросить хоть у сторожа. Я не сделал ничего и снова застрял в шаге. И тут я осознал: молчание живёт не за дверью — оно во мне. Я не плакал и не злился. Только лишь понял, что он не выйдет. Потому что однажды я промолчал. И теперь любое слово — опоздало. Я разжал пальцы. Папка согнулась, листья внутри смялись, пахли мокрой бумагой и чернилами. В груди всё опустело. Я спустился по ступенькам и пошёл к дороге. Такси подъехало быстро. Я сел внутрь, капли с волос стекали на воротник. Водитель взглянул в зеркало: — Ты откуда? — С театра. Он хмыкнул: — Ничего там нет. Закрыто всё. Я сжал губы. — Да, — сказал я. — Уже. Я ехал в промокшей одежде, чувствуя, как холод въедается в плечи, в колени. И всё время смотрел в окно, как будто дверь того театра могла всё ещё открыться. Но нет. Она так и осталась тёмной. С тех пор я больше не искал его. Но иногда, на чужих концертах, мне казалось, что он сейчас появится. В светлом свитере, с упрямым лицом. И что посмотрит на меня и пройдёт мимо.