Горькие сады Киринеи

Наши дни. Я нашёл это место не сразу. Сад — или то, что от него осталось. Теперь, в сорок восемь лет, он встречал меня иначе. Тропа, которую я помнил мягкой, пружинящей от травы, теперь была пожухлой и выжженной. Когда-то по ней ступни тонули в зелени, теперь — каждый шаг отдавался хрустом сухой земли и шуршанием ссохшийся травы. В ноябре здесь уже не было летнего пекла, но воздух всё ещё стоял густой и липкий а ветер приносил запах сухих листьев, смешанный с пылью. Кожа на спине зудела от мокрой рубашки, а пальцы скользили по телефону в кармане — я то и дело на автомате проверял, что он на месте. По привычке хотелось за что-нибудь зацепиться. Камень под ногами был очень тёплый, даже сквозь подошвы чувствовался жар, и хотелось переступать с ноги на ногу. И я поймал себя на мысли, что ощущаю его так же, как когда-то в шестнадцать. Я остановился и вслушался. Раньше в этом саду был шум: шелест листьев, стрёкот кузнечиков. Теперь — затхлая и тяжёлая тишина. Практически мёртвая. Я помнил деревья. Апельсин, что тянулся к солнцу, немного в стороне от тропинки. Инжир, разлапистый, у стены — его тень спасала от жары, и запах молочного сока застревал в носу. Теперь их не было. Никаких ветвей, никаких запахов. Только перекрученный куст, один-единственный, с жёсткими, как проволока, ветками. И камни. Фонтан — тот самый, возле которого мы тогда сидели с Муратом, — был разрушен практически до неузнаваемости. Отколотый край, в чаше — не вода, а щебёнка, пыль, да мёртвые листья. Я провёл ладонью по бортику. Пыль прилипла к потным ладоням, и я машинально лизнул палец, чтобы её убрать. Вкус был солоноватый, с железом — сад сам отзывался горечью. Я потер ладонью о ладонь — не ушло. Я сел на плиту. Раньше здесь была скамья, на которой мы вдвоём оставляли царапины на её мраморе. Теперь — ничего. Скамья исчезла так же, как практически всё в этом саду. Подо мной камень уходил в склон, холодный снизу, но тёплый сверху, отдающий жаром позднего солнца. Я поднял голову. Угол стены был тот же. Солнечный луч резал его так остро, что трещины проступили, напоминая морщины на лице старика. Я смотрел — и видел одновременно два сада: тот, живой, влажный, с травой, где мы сидели с Муратом в первый раз, и этот — сухой, выжженный, словно его стерли вместе с нашей памятью и прошедшей жизнью. В горле першило от пыли, а в сердце — от узнавания. Всё изменилось. Только лишь следы остались. Я заметил это не сразу. Надпись прямо на камне. Нацарапанная чем-то острым — гвоздём или ключом. «Не молчи. — М.» Всего два слова. Буквы были в разные стороны. Я провёл пальцами. Раз, ещё раз, остановился на «М». Не знал, что ты запомнишь даже это. Или хотел, чтобы запомнил я? Я огляделся сад был сухим, но не совсем умершим. У стены, в самом углу, в пыльной тени торчал куст розмарина. Худой, почти пепельный. И когда я провёл по нему рукой — горький запах ударил прямо в нос. Я неожиданно для себя опустился на колени. — Ты был первым, — прошептал я. — Он — вторым. Долго молчал. Потом добавил: — Но я всегда любил только вас. Кого сильнее — не знаю. Кого как — тем более. Теперь уже никто не скажет, был ли я прав. Я пытаюсь. Правда. Но я всё делаю через силу. Задержал дыхание. — Потому что я всё ещё боюсь. Оказаться снова — с фонариком в руке. С телефоном, на который не могу нажать и дрожью в пальцах. И тут я понял: тюрьма — это не только стены и решётки. Она сидит внутри. Я сам построил её в себе, когда однажды выбрал молчать. Я поднялся. Отошёл. Из сумки достал саженец — финиковую пальму. Тонкую, хрупкую, с влажными корнями, похожими на жилы. Я вырыл яму. Земля под пальцами оказалась не мягкой: сверху сухая и колкая, а ниже вязкая, липла к ладоням, забивалась под ногти. У меня не было лопаты и я копал, пока суставы не заныли и пальцы не стали чёрными от земли. Земля цеплялась за ногти, мелкие камешки царапали кожу. Я вдавливал корни кулаками, пока суставы не побелели. Пот стекал с виска и капал прямо в яму. Посадил. Присыпал. Утрамбовал кулаком. Голыми руками. Я сделал это не ради прошлого. Я посадил корень, чтобы он рос здесь, когда меня не будет. «Прости, что я не стал тобой. Но ты сделал из меня то, кем я стал». Мурат ушёл первым, слишком рано. Эммануил — позже, но боль от него жива сильнее. Две тени. Две потери. И я всё ещё между ними. Я прислонил ладонь к камню. Секунду — и отошёл. Телефон внезапно ожил в кармане — один пропущенный звонок. Эммануил. Я посмотрел на экран и собрался отправить сообщение. Но сеть мигнула — и сообщение осталось с серым значком, так и не ушло. Я вспомнил его губы — мягкие и такие знакомые. Тот поцелуй в больнице был слишком близко, слишком неправильно, но в нём было больше правды, чем во всех словах, которые я когда-либо говорил. Я смотрел на экран телефона и думал: если бы тогда, в саду с Муратом, я мог так же — просто шагнуть как Эммануил. Может, всё было бы иначе. Я ждал, пока снова появятся полоски сигнала. Сердце било в пальцах. Но они так и не появились. Я понял: связь оборвалась не только здесь, в саду. Она оборвалась во мне ещё тогда. Я выключил экран — и вышел.