Горькие сады Киринеи

Я уехал из Киринеи утром. Ключ остался на камне у фундамента — я положил его и на секунду замер. Пальцы скользнули по холодной поверхности. Я пытался уйти, не глядя назад, но всё же обернулся и посмотрел на дом. Он стоял какой-то тихий и выцветший, с пустыми окнами. Вспомнился отец. Он тоже всегда уходил также — молча. Я когда-то клялся, что не стану похож на него, а сейчас поймал себя на том же движении. Я замер и выдохнул. Внезапно захотелось позвонить и услышать его голос — Эммануила. Я достал телефон, но связи опять не было… Я сел в машину, закрыл глаза и впервые за это время позволил себе думать не о том, что оставил, а о том, кому хочу всё-таки ещё что-то сказать. Мысль застряла, как ком в горле. Я огляделся. На стекле осел тонкий слой желтоватой пыли. Запястье пахло землёй, пальцы были чёрными под ногтями. Я не стал вытирать. Сад остался позади. С кустом розмарина, пахнущим горечью даже в полусухих ветках. С тонкой пальмой, нелепо торчащей среди камней, которую я посадил. И с липкой пылью, которая не исчезала даже на рассвете и оседала на всё вокруг. Дорога вела вниз, и с каждым поворотом сад всё больше исчезал за холмом. Я смотрел в окно и видел знакомые линии — старые стены, трещины в асфальте, полузаброшенные дома, — и всё это казалось одновременно своим и чужим. Как старая одежда, давно висящая в шкафу: когда-то любил, но уже не надеваешь. И в этот момент я вдруг вспомнил — точно так же я сидел в машине, когда мне было шестнадцать, рядом с матерью, когда нас везли в аэропорт. Те же лавки с закрытыми ставнями, те же улицы, что скользят за стеклом. Тогда я прижимал пальцы к колену, чтобы они не дрожали. Тогда я молчал. И сейчас — всё то же самое. Только теперь не шестнадцать. И дорога ведёт не в Лондон, а назад, в Барселону. К моему скрипачу, которому я так и не смог ничего сказать. Я ехал не оглядываясь, потому что знал: взгляд всё равно не вернёт того сада. Он остался, но уже другим. Без дрожи юности, без наших голосов, что звучали там когда-то. Теперь это был лишь кусок земли: сухой и упрямый. Я чувствовал горечь возвращения в место первой любви: память бьётся в груди живее сердца, а вокруг всё напоминает, что время прошло. И всё же в нём можно снова что-то посадить. Пусть не теми руками, что помнят галстуки и бумаги, а теми, что однажды научились держать землю. Где ты однажды вырос — там всегда можно прорасти снова. Пусть и с трещинами. Но всё же — снова. Я выехал на дорогу. Солнце било в лобовое, ослепляло. Рука крепко сжала руль, суставы побелели. Я держался так же, как тогда за трубку — до боли в пальцах. Я знал: эта пальма лишь один росток среди камней. Но где-то внутри — впервые за много лет — было желание вернуться. Не в сад. А к тому, кому я ещё могу сказать слова, которые не успел. К Эммануилу.