Печать Хагивара.

— Чем выше клан, тем глубже тень. А дети, рождённые в них, нередко сами становятся зеркалами будущей войны.

***

Усадьба Камо, внутренний двор с прудом. Собрание кланов в этот раз проходило в Киото — в древней и торжественной усадьбе Камо, с лабиринтами коридоров, шуршанием бамбуковых занавесок и ароматом ритуального ладана, витающим в воздухе. Внешне — мир и традиция. Внутри — политика и страх. Пока старшие обсуждали баланс сил и особые случаи (снова упоминалась маленькая Хагивара — слишком много энергии, слишком мало предсказуемости), детей вновь отправили на прогулку. Только теперь — подальше от ушей. Ами было восемь. Ростом она всё ещё отставала от сверстников: хрупкая, с изящной шеей и мягкими чертами. Волосы стали чуть темнее, ближе к угольно-серому, заплетены в аккуратную косу с серебряной лентой. На ней было белое короткое кимоно с изображением волн, застёгнутое чёрным поясом с узором клана Хагивара. Она сидела у кромки пруда, опустив пальцы в воду. На поверхности покачивались лепестки сакуры. Мир казался спокойным — пока не нарушился голосом: — Ты опять одна, принцесса проклятий? Она не обернулась. — А ты снова кричишь, как будто тишина — твой враг. Сатору Годжо подошёл сбоку. За два года он вытянулся: стал выше Ами почти на полголовы, лицо острее, но всё ещё с той же ухмылкой. Волосы торчали в разные стороны, словно он намеренно не расчёсывался. На нём — синий хаори поверх чёрной сорочки, штаны до щиколоток, и впервые — тёмные очки, которые он, правда, тут же снял, глядя на неё поверх оправы. — Ты вообще когда-нибудь улыбаешься, Ами? — он сел рядом, привычно вторгаясь в личное пространство. — Когда рядом — не ты. Он хохотнул, словно это было признание в любви. Но тут раздался ещё один голос: — О, так ты и есть та самая девчонка из Хагивара. На мостик вышел Зенин Наоя, сопровождаемый двумя молчаливыми подростками из своей охраны. Он был чуть ниже Годжо, но всё ещё выше Ами, с холодным, насмешливым взглядом и причёской, идеально зафиксированной — волосы зачёсаны назад, ни единой выбившейся пряди. Одет в традиционное чёрное кимоно с золотой вышивкой, с символом Зенин на груди. Он подошёл ближе, посмотрел на Ами, прищурился: — Хм. Ты выглядишь... как фарфор. А говорят, в тебе прячется что-то страшное. Ами повернула голову. Ни страха, ни удивления. — А ты выглядишь как пафос. Но, увы, это не техника. Годжо прыснул, едва сдержав смех. Наоя чуть приподнял бровь. — Я не знал, что проклятая принцесса умеет жалить. Хотя что ещё ожидать от клана, где женщины не рожают сыновей? Годжо нахмурился, но Ами подняла взгляд. И впервые — посмотрела в глаза. — Если боишься тех, кто рождается не по плану — значит, ты слабее, чем хочешь казаться. Пауза. Даже листья на деревьях будто затаили дыхание. Наоя отступил полшага, усмехнулся и посмотрел на Годжо: — Забавная у тебя игрушка. Только не увлекайся. Она хрупкая. — Он развернулся и ушёл, даже не попрощавшись. Когда он исчез, Сатору шумно выдохнул. — Честно? Хотел врезать. Но у тебя язык острый, как у старика Дзэнъина. Ами снова опустила пальцы в воду. Там, где они коснулись — по поверхности разошлась лёгкая чёрно-золотая рябь, будто её энергия слышала даже недосказанное. — Ты заметил? Он двигается, как будто прячет что-то за спиной. Его чакра неровная. Сомневается. Сатору удивлённо посмотрел на неё: — Ты это всё почувствовала за пару секунд? — Уже нет смысла смотреть — если можно слышать. Годжо замолчал. Смотрел на неё дольше, чем обычно. Его голос прозвучал тише, чем раньше: — Ты когда-нибудь раскроешь свои печати? — А ты когда-нибудь снимешь очки? Он усмехнулся. — Только если ты первая покажешь — что ты за чудовище под шелком. Она не ответила. Лишь улыбнулась — едва заметно, но это была первая настоящая улыбка.