and we fell here

      В кабинете было душно, несмотря на обновленную после ремонта систему вентиляции. Только пыль, затхлое дыхание бумаг и натянутая тишина царили в нем.              Джером сидел за столом с прямой спиной, напряженный и мрачный.              Солидный вид, который ему придавала приличная одежда, сейчас был в некотором беспорядке: волосы чуть взъерошены от того, как часто он хватался за голову, пытаясь разобраться в отчетности, узел галстука ослаблен, рукава рубашки закатаны — стол хоть и был новым, нещадно цеплял недешевую ткань, и Джерому было попросту жаль вещь, которая портилась так бессмысленно.              Он пролистал уже три одинаково скучных отчета — или один и тот же три раза, он уже не знал точно. Слова на бумаге прыгали, не желая складываться в смысл. Все раздражало: жужжание света, потертость ручки, даже звук собственных пальцев, перебирающих бумаги. И больше всего — тишина.              Он не знал, что хуже — то, что Скэриэл исчез на несколько суток после очередной их ссоры, или то, что он не исчез навсегда из его жизни.              Джером знал этот сценарий. Они ссорятся, потом он работает, делает вид, что все нормально, пока внутри все кипит, а Скэриэл…              Скэриэл приходил, как будто ничего не было. Как будто они не говорили тех слов, не бросались ими, как ножами. Как будто не пытались ранить до крови, глубже, больнее.              Скэриэл всегда возвращался, когда сам решал, что пора примириться, без права Джерома на возражение.              Так вышло и в этот раз. Дверь прошуршала по ковру еле слышно, предвещая им обоим известный сценарий. Порой это было просто горячо, порой — грубо и больно, и Джером сожалел потом, что позволил себе большее, но Скэриэл смеялся лишь и льнул к нему, подставляясь под поцелуи, шептал ему в губы: «Главное, что ты больше не сердишься, Джером. Ты ведь меня любишь, правда?»              Это было правдой. Болезненной, липкой и неприятной, но правдой, именно поэтому Джером не находил в себе сил разорвать этот порочный круг. Вместе с тем это была не просто любовь — это была нужда в Скэриэле.              С тех пор, как однажды тот «извинился» перед ним на коленях — украл его душу, вытянул ее вместе с тем сладостным неожиданным оргазмом — Джером не мог перестать думать о нем ни на день.              Не всегда это были мысли о сексе, но когда приходили они, перед глазами всегда стоял Скэриэл, неизменно прекрасный, немного насмешливый и любимый.              Джером не поднял головы. Он услышал только, как дверь захлопнулась резко, но не со злостью.              — Не сегодня, — сказал Джером ровно, не желая превращать примирение в очередную грязную сцену.              Шаги остановились. Тишина длилась два удара сердца, потом шаги снова направились в его сторону, легкие, уверенные, как будто в этом кабинете — в этом мире — ему принадлежало все.              — Хорошо выглядишь, — сказал Скэриэл обманчиво-беспечно.              Джером не ответил.              — Молчание — тоже ответ, — продолжил тот, приближаясь. Он уже был рядом, за спиной. Джером почувствовал: он смотрит. На шею, на плечи, сверлит глазами его затылок. От этого ощущения в голове неприятно что-то зашевелилось, и Джерома передернуло.              Он сдержался, не обернулся. Перевернул страницу отчета перед собой. Почерк внизу страницы был размазан, но сосредоточиться на словах Джером теперь уже не мог совершенно.              Скэриэл двинулся. Касание, легкое, как всегда, прошлось по плечу кончиками пальцев. Джером не отпрянул, но мурашки пробежали по руке. Это было… привычно. Тело помнило. Тело не умело злиться.              — Я был неправ. Погорячился сильно, — признал Скэриэл сдавленным голосом, и Джерому захотелось взвыть, потому что один этот виноватый голос заставлял что-то внутри сжиматься. — Джером, пожалуйста. Давай поговорим.              Джером захлопнул папку и повернулся, нарочито медленно, чтобы не дать голосу сорваться.              — Ты это каждый раз говоришь, — ответил он.              Впервые за вечер — их взгляды встретились. В глазах Скэриэла было столько раскаяния, что хватило бы на десять алтарных мальчиков на исповеди. Вид у него был разбитый, судя по болезненной бледности и темным кругам под глазами. Даже так он был чертовски красив, но сама мысль о том, чтобы взять его таким, отдавала чем-то болезненным. Хотя с каких пор секс со Скэриэлом мог считаться здоровым?              — Каждый раз работает, — ответил он с легкой усмешкой.              Скэриэл чуть наклонился вперед, опираясь ладонями о подлокотники кресла по обе стороны от Джерома.              — Я скучал. У меня был очень неприятный заказ, потом меня нашли какие-то уебища из банды Шерра, которые не слушаются папочку... — он вздохнул зло, но тут же смягчился, — Спасибо, что оставил аптечку на первом этаже, я бы не дополз до второго с такой раной. Хочешь посмотреть?              Джером не успел отказаться — на скэровы раны он насмотрелся достаточно за время их совместного проживания, это никогда не было чем-то приятным — и Скэриэл оторвал руку от подлокотника, подхватил края свитера и футболки под ним, потянул наверх. Бок его пересекал рваный длинный порез, не смертельный, но глубокий, перехваченный нитью наскоро и неумело.              — Кто тебя зашивал? — тихо спросил Джером.              Скэриэл гордо-горько выдохнул:              — Сам! Потрогаешь?              Джером невольно потянулся и прижал ладонь к горячей коже. Та уже начала стягиваться, но под пальцами ощущалась воспаленной. Скэриэл слегка поморщился, но не отстранился, лишь отпустил свитер.              Джером знал, чем все закончится. Знал, потому что уже проходил это. Потому что это и был конец, который потом снова становился началом. Замкнутый круг, по которому они со Скэриэлом двигались многие месяцы.              Скэриэл молча отстранился и присел на край стола — ловко, с той своей хищной пластикой, что бесила Джерома именно потому, что никогда не переставала ему нравиться. Скэриэл смотрел уверенно, вызывающе, не опуская ресниц, как будто проверял, может ли еще так легко ломать стену джеромова терпения.              — Ну что мне сделать, чтобы ты перестал вести себя, как ледышка? — Скэриэл обезоружено развел руками, — Хочешь, возьми меня? Как тебе нравится? На столе, у стены? Можем снять приват, если хочешь…              Джером сжал зубы.              Он знал, что это ловушка. Знал — и все равно на долю секунды позволил себе представить. Не потому что хотел, но потому что устал отказывать себе. Потому что эта тень желания вставала между ними каждый раз, когда все остальное трещало по швам. И Скэриэл это знал. Конечно, знал.              — Хочешь, — продолжал тот, — я буду только твоим? Ты же только об этом и мечтаешь, правда, Джером?              — Заткнись, — выдохнул Джером.              — А если нет? — Скэриэл резко подался вперед. — Что ты сделаешь? Ударишь? Или все-таки трахнешь, чтобы стало легче?              — Хватит, — Джером нервно отстранился. — Ты не… то, что можно обменять на прощение, понятно тебе? Ты хочешь быть прощен, а ведешь себя, как капризный ребенок.              — А ты ведешь себя, как будто все еще святой. Как будто не хочешь мне вломить прямо сейчас за все эти месяцы, за все, что я с тобой сделал. Думаешь, я не вижу?              Джером знал, что не выдержит. Просто не знал — когда. Каждый раз Скэриэл выжимал из него все, и каждый раз Джером думал, что уже научился держать себя в руках. Он ошибался.              Скэриэл сжал губы.              — Все, что я делаю, я делаю для тебя. Но ты — ты вечно стоишь в стороне. Судишь. Говоришь меньше всех — и ранишь сильнее всех.              — Я раню? — Джером усмехнулся. — Ты врешь. Манипулируешь. Прячешься за заботой, но ни разу по-настоящему не…              — Не что? — голос Скэриэла стал резче, лицо — закрытое, напряженное. — Не люблю тебя? Не страдаю, как тебе удобно думать? Потому что у тебя монополия на боль?              — Никогда не отвечаешь прямо! — рвано выплюнул Джером. — Никогда!              Скэриэл склонился к нему близко-близко. Их дыхание смешалось.              — Тогда задай вопрос, на который ты действительно хочешь ответ, — прошипел он, — а не прячься за упреками.              — Чистокровному ты так же подставляешься? — не подумав, резко выпалил Джером.              Глаза Скэриэла потемнели.              Рука метнулась к горлу Джерома — быстро, как рефлекс. Джером, не задумываясь, отшатнулся и ударил его тыльной стороной ладони по щеке. Скэриэл качнулся, отброшенный назад ударом, припал на стол локтем и замер.              Щека его, частично теперь завешенная упавшими на лицо волосами, медленно наливалась красным.              Джером ждал взрыва — того самого, когда Скэриэл начинал разносить все вокруг, говорить с ним колко, грязно, срываясь на крик, на язвительные удары по больным местам. Но вместо этого… ничего.              Только тот самый взгляд, от которого внутри холодело. Не потому, что он был злой, а потому что в нем не было защиты.              Скэриэл просто смотрел на него.              — Я знаю, — наконец сказал он. — Про то, что ты говорил с ним. С Готье.              Джером вздрогнул едва заметно, но не ответил. Он не знал, что именно Скэриэл знает, потому не решился сразу отрицать. Неужели, чертов Хитклиф сдал его? Обещал защитить от Скэриэла, и при первой возможности слил его?              — Я не спрашиваю, что ты ему сказал, — продолжил Скэриэл отрешенно. — Я знаю, что ты не стал бы говорить слишком много, ведь даже без клятвы боишься сгореть вместе со мной. Просто… ты ведь сделал это. За моей спиной.              Джером напрягся сильнее.              — Это не было предательством, — сказал он.              Скэриэл засмеялся, резко, глухо.              — Конечно. Все, что делаешь ты — не предательство. Это просто… необходимость. А все, что делаю я — удар в спину. Удобно, правда?              Джером стиснул зубы.              — Это разные вещи.              — Разные? — Скэриэл резко выпрямился. — Разные, Джером, потому что ты себе решил, что имеешь право быть выше. Ты вечно хочешь быть чище, правильнее. Но в этот раз ты просто солгал и мне, и себе. Полез туда, куда сам мне говорил не соваться, и думал, если промолчишь, я не узнаю?              С каждым словом его голос становился громче.              — Скажи мне прямо, — прошипел он. — Ты веришь ему? Веришь, что он не выкинет тебя, как они всегда это делают с неудобными им низшими?              — Прекрати, — сухо сказал Джером, чувствуя, как страх скручивается внутри. Память о том, как Скэриэл допрашивал его, используя темную материю, еще была свежа.              — Почему? Боишься услышать правду из собственных уст?              В следующую секунду Джером навис над ним.              — Я пошел к нему потому, что ты не справляешься. Ты нас всех утянешь в ад за собой, Эдвард был первым из немногих, кто падет на этом твоем пути, — выдохнул он в лицо Скэриэлу. — Ты отстранился, замкнулся, делаешь вид, что все под контролем, когда сам по полночи названиваешь этому своему Хитклифу, как влюбленный щенок. И теперь говоришь, что я тебя предал?              Скэриэл откинулся чуть назад, подбородок его задрался, но глаза он не отвел.              — Да. Предал.              Джером сжал кулаки. Он чувствовал, как кровь стучит в висках.              — Ты хочешь, чтобы я поверил, будто все еще держится? Что ты все контролируешь?              — Я хочу, чтобы ты признал, что этот твой выбор был выбором против меня, — рявкнул Скэриэл. — У тебя больше нет права на претензии, Джером.              Они смотрели друг на друга в упор.              Скэриэл был снова зол. Джером же — раздавлен тем, что в какой-то момент захотел ударить Скэра, отомстить за эти чувства, о которых он не просил и которые Скэриэл в нем пробуждал. Но не сделал этого, потому что, несмотря ни на что, не хотел потерять его окончательно.              Джером стоял слишком близко. Достаточно, чтобы видеть, как едва заметно вздрагивают уголки губ Скэриэла, когда он сдерживает очередную реплику.              — Ты же сам говорил, — тихо, но четко бросил Джером, — что мы будем свободны. Что в конце мы будем вместе.              Скэриэл не ответил.              — А теперь ты просто стелешься. Перед ним, перед всеми этими чистокровными, которых вчера презирал. Перед этим… Хитклифом, мать его. Словно ты и не помнишь уже, чего хотел, — он хотел, чтобы это прозвучало обвинением. Но вышло… болезненно и горько.              Плечи Скэриэла опустились, и в голосе не было ни бравады, ни защиты.              — Джером, — позвал он спокойно, — Я всегда в первую очередь думаю о наших интересах. Мне нужен ты, не он. Ты же сам говорил… Ты моя связь с реальностью. Хочешь, докажу?              Джером резко выдохнул и отстранился, как будто именно в этом и заключалась вся проблема. Он сел обратно на стул и отвел взгляд.              — Нет, — сказал он. — В этом… нет смысла. Лучше уйди, Скэр, пока ты не разрушил то, что у нас еще осталось.              Скэриэл не шелохнулся. Джером посмотрел на него снова — жестко, упрямо.              — Можешь идти к Готье. Или к своим новым друзьям, если хочешь. Только меня… оставь в покое.              И в этом не было шантажа. Не было вызова. Только просьба: пожалуйста, не делай хуже.              — Хоть раз, — проговорил Скэриэл тихо, слишком тихо, — хоть один раз ты мог бы меня не отталкивать.              Три удара сердца — и он сполз с края стола. Прямо на пол, на колени, как будто это его персональное место. Ни стыда, ни колебания — знакомый, выученный жест. Тело в подчинении привычке. Джером видел это слишком ясно и все равно не остановил.              — Дай мне хоть это, — сказал Скэриэл. Не просительно, требовательно.              Джером сжал челюсти. Он не знал, что в нем сильнее: злость или жалость. То, как Скэриэл делал это — всегда одинаково, отработано — раньше вызывало почти наркотическое чувство: нужности, власти, принадлежности. А сейчас — тошноту.              Слова застряли в горле, но не вышли. Он хотел сказать: «Не так». Хотел сказать: «Подожди». Хотел сказать: «Дай мне время, я еще злюсь».              Джером чувствовал, как в груди снова поднимается волна. Не злость. Не возбуждение. Что-то другое. Смесь усталости, жалости, желания. Чувства, что, как он сам знал, были плохими советчиками, особенно в их случае.              Он не пошевелился, только посмотрел вниз — на него. Скэриэл уже тянулся к его паху привычным движением, словно знал, что ему позволено по умолчанию.              И Джером — тоже знал.              Он не был готов. Он еще не простил его после ссоры. Он просто не смог сказать нет, и, может, именно в этом была его самая болезненная слабость.              Скэриэл понимал это. И именно поэтому он всегда выбирал такой путь.              Руки его легли на колени Джерома — осторожно, даже будто с уважением, хотя уважения в этом не было уже давно. Тепло пальцев ощущалось сквозь ткань: крепкие, подрагивающие слегка от напряжения или предвкушения, или, что хуже, от того, что он сам не был до конца уверен, зачем это делает.              Он провел ладонью по бедру, чуть надавливая — жест, больше напоминающий попытку успокоить, чем возбудить — и прислонился покрасневшей от удара щекой ко внутренней стороне джеромова бедра. Остался так на несколько секунд, не двигаясь. Просто положил голову, как зверь, который ищет тепло. Это было неожиданно и от этого неприятно, потому что Джером почувствовал: в нем что-то опять откликнулось.              Он смотрел на Скэриэла: на спутанные волосы, на прикрытые глаза, на сжатые губы. Все это было слишком интимно и узнаваемо. Слишком неправильно.              Скэриэл расстегивал его ремень, не глядя, как будто на автопилоте, но руки его теперь дрожали еще сильнее. Дернул молнию торопливо, та заела, и Скэриэл чертыхнулся, дернул снова с усилием.              Когда ткань белья пошла вниз, Скэриэл на секунду остановился, а потом посмотрел на Джерома.              Глаза — черные, как будто все в комнате провалилось внутрь зрачков. В этом взгляде не было соблазнения, только требование, упрек, обида. И все равно — просьба: позволь мне остаться нужным, хотя бы так, позволь мне почувствовать тебя своим.              Джером сжал пальцы в кулаки, но не сказал ни слова, когда пальцы Скэра поднялись к его животу. Он расстегнул ловко нижнюю пуговицу жилета Джерома и задрал его рубашку выше.              Губы Скэриэла коснулись его кожи — внизу живота, затем скользнули ниже, оставляя поцелуй, словно помечая территорию. Как будто лаской он хотел стереть все, что было сказано за последние дни.              И каждый жест его кричал: посмотри, я все еще здесь, я — твой, даже если ты меня ненавидишь.              Движения Скэриэла были такими же, какими были всегда — точными, немного резкими, без излишних церемоний. Он делал все быстро, словно хотел сразу лишить Джерома пространства для сомнений.              Джером закрыл глаза. Пальцы сами собой вцепились в край стола, как будто ему не хватало опоры. Он не был возбужден, не был расслаблен, но позволил ему.              Скэриэл всегда отсасывал одинаково. Глубоко, старательно, не оставляя пространства для мягкости, будто доказывал, что может — и будет. Что вот в этом, в самом физическом из унижений, он может опустить себя ниже Джерома и заслужить так его снисхождение, прощение и жалость.              И Джером ненавидел, насколько хорошо это работало.              Скэриэл не делал пауз. Двигался быстро, как будто спешил, будто боялся, что его оттолкнут.              Джером хотел закрыть уши. Или наоборот — услышать что-нибудь, кроме собственного дыхания и неприличных звуков, которые доносились снизу.              Он не выдержал, потянулся, и пальцы нашли затылок Скэриэла. Он вплел их в его волосы, чувствуя привычную мягкость, сжал у корней и надавил, вынуждая Скэриэла впустить его член глубже.              Скэриэл не дернулся. Принял касание, словно этого и ждал, расслабил горло покорно, и эта покорность свела Джерома с ума.              — Вот ты какой, — выдохнул Джером, глядя сверху. — Послушный только, когда хочешь что-то получить.              Он погладил Скэра по голове, словно вознаграждая за старания, и тот тихо застонал, пуская по члену приятную вибрацию.              — Только сейчас тихий, — продолжил Джером чуть тише, с нажимом. — Что, голос пропал?              Он не ждал ответа, но хотел, чтобы Скэриэл знал: все видит. Джером чуть наклонился, не отпуская его головы, и прошептал:              — Ты даже не представляешь, какой ты красивый вот так.              В голосе не было нежности, только усталость и правда.              Рука снова сжалась в волосах Скэриэла чуть сильнее, не с целью причинить боль, но чтобы удержать. И Джером подумал: если бы он всегда мог быть таким — не неприкасаемым, не надменным, не вечным обвинителем — то, может, он не держал бы в себе столько злости.              Но он знал: все это — на пару минут. Пока Скэриэл не поднимет глаза, пока не сорвется, пока не оттолкнет снова, и потому Джером просто держал его ровно столько, сколько Скэриэл позволял. Пока еще позволял.              Джером заметил сбой в сценарии не сразу.              Сначала все было как всегда. Голова Скэриэла двигалась в выученном ритме. Губы, дыхание, тяжесть рук на бедрах — все было на месте. Тело Джерома реагировало, хоть он и ненавидел себя за это, и все шло… по схеме, отработанной месяцами. Ничего нового или неожиданного.              Он понял это не сразу. Сначала ему показалось, что Скэриэл просто немного сбился с ритма. Ну, бывает, даже у него. Но потом до Джерома донесся звук. Короткий, хриплый вдох.              Джером напрягся, но руку с его головы не убрал — не отпустил, но ослабил хватку. Глянул вниз. Скэриэл все еще двигался упрямо, но в нем что-то уже сорвалось. Он будто бился с собой, как будто рот его работал на автомате, а разум был уже в другом месте.              Через несколько секунд Скэриэл резко дернулся назад и закашлялся. Один раз, потом еще и еще.              Он почти рухнул на пол, ухватившись руками за ткань джеромовых штанов. Пальцы его дрожали. Джером посмотрел на них, как зачарованный.              Он вдруг понял, что Скэриэл не дышит как обычно: грудь его ходит судорожно в попытках вдохнуть, лицо — бледное, влажное от пота, дорожек слез на щеках и смеси слюны и смазки на подбородке.              — Эй, — вырвалось у Джерома нервно, — Ты как?              Скэриэл не ответил.              Джером поднял его голову, не резко, но решительно, зацепив пальцами под подбородок, и увидел: глаза красные, дыхание сбито, щеки влажные, хотя ни один звук протеста не вырвался из него.              — Скэр… — голос его сорвался. Джером резко встал, отодвинул стул и сам сел на пол рядом. — Эй. Посмотри на меня.              Скэриэл дернулся, попытался отвернуться, но Джером не дал ему.              — Тише. Я здесь.              Тело Скэриэла мелко дрожало, как при лихорадке. И ничего, ничего не происходило, кроме того, как Скэриэл тянул воздух, но не мог нормально вдохнуть.              Паника. Не показная, а самая что ни на есть настоящая.              Скэриэл глотнул воздух ртом. Глаза его бегали, а руки крепко вцепились в Джерома, и в этом было что-то ужасно унизительное для него самого.              — Слушай, — Джером потянулся наверх, схватил стакан воды со стола, поднес к его губам. — Пей. Просто… сделай это. Отвлекись на воду.              Скэриэл чуть не облился, но сделал пару глотков. Джером, не брезгуя, вытер рукавом его рот, стирая воду и следы неудачной близости с подбородка. Скэриэл словно очнулся, потянулся зачем-то снова к его бедрам, и Джером мягко перехватил его руки.              — Эй, — он сказал это почти ласково. — Слушай… Все. Не надо.              Скэриэл попытался отмахнуться. Дернулся, отвернулся, как всегда, когда хотел, чтобы его оставили в покое. Только теперь движения были не резкими, а рваными, будто каждое давалось с боем.              — Ты не должен был… делать это, — пробормотал Джером. — Не так. Не сегодня.              Он услышал в своем собственном голосе лицемерие в таком перекладывании ответственности. Потому что, может, Скэр и не должен был, но и Джером его не остановил, а значит тоже был виноват. Еще и не впервые поддался, вместо того чтобы удержать.              Скэриэл что-то тихо проворчал — не угрожающе, а почти по-детски, будто ему мешали добраться до чего-то важного, и снова попытался подняться, как будто собирался вернуться к начатому. Телесная память в нем жила отдельно от рассудка.              — Сейчас, — хрипло выдохнул он, даже не глядя. — Сейчас отдышусь и продолжим…              — Нет. — Джером сказал это резко и увидел, как Скэриэл вздрогнул, словно его ударили, и потому добавил уже тише, — Не продолжим. Я не уйду, даже если ты сделаешь все, чтобы мне захотелось сбежать. Не уйду.              Он протянул руку и положил ладонь Скэриэлу на затылок. Не как раньше, без подтекста, просто давая ему чувство близости.              — Не то чтобы у тебя есть выбор, — бросил Скэриэл с усталой усмешкой, словно подводя черту.              Это была его последняя защита: язвительность. Маска, от которой он не мог отказаться, даже когда сам в ней захлебывался. Джером слышал в голосе все, что не было сказано: страх, обиду, растерянность, но не поддался. Он знал этот тон, этот взгляд, эти его игры.              Он смотрел на Скэриэла и чувствовал, как в груди все сжимается от злости, но сквозь эти чувства пробивалось тепло — глупое, безосновательное, непрошеное.              — Вот именно, — вздохнул Джером. — Я сижу тут, злюсь. Думаю, как бы тебя вышвырнуть отсюда и не пожалеть, а ты не оставляешь мне выбора.              Он провел ладонью по лицу, будто хотел стереть остатки злости.              — Так, может, хоть раз… — он посмотрел прямо ему в глаза, — …сделаем все иначе? Не как в прошлый раз. Не как все разы до него.              Скэриэл не ответил. Джером знал: сейчас в нем крутится тысяча мыслей, ни одну из которых он не скажет вслух.              И все равно — этот молчаливый момент был ближе к правде, чем все, что они говорили друг другу за последние дни.              Потом Скэриэл фыркнул, слишком резко, чтобы быть искренним.              — Ну, раз ты не хочешь… — он поднялся как будто легко, но Джером видел, как его плечи напряжены, как пальцы сжались в кулаки, — …приду как-нибудь еще.              Он не успел сделать и шага, как Джером поднялся вслед и резко — почти грубо — схватил его за запястье. Скэриэл замер, бросил на него напряженный взгляд, но Джером не отдернул руку, наоборот — притянул его ближе.              — Не надо никого, — сказал Джером шепотом.              Он шагнул ближе, лбом уперся в его лоб. Скэриэл не сопротивлялся. Дыхание у него было горячее, быстрое. Джером чувствовал, как в нем снова все сжимается — но теперь не от злости, а от того, как невероятно близко они друг к другу и как чертовски далеко все равно.              — Я сделаю для тебя что угодно, — выдохнул он. — Но, прошу тебя, не притворяйся, что тебе нормально так. Что ты сам хочешь, чтобы все оставалось как есть. Признай, что это все было плохим опытом.              Скэриэл молчал. Он не ответил, не согласился, но и не оттолкнул.              А потом — обнял. Резко, неловко, как будто каждое движение давалось ему через усилие. И Джером — ответил.              И вот они стояли в кабинете: два человека, сломанных не в один день, не друг другом, но точно друг для друга, и никто из них не знал, как будет дальше.              Тишина после шторма всегда звучит громче самого шторма.              Они сидели рядом, на полу кабинета, куда опустились, не разжимая объятий. Джером чувствовал, как жар медленно сходит с кожи, как пульс восстанавливается к норме. Слов больше не было: все нужные уже были сказаны, остальные не шли в голову.              Мысли возвращались по одной, ни одна из них не казалась утешительной.              Он знал, как выглядит их цикл. Боль — сближение — полумера — отдаление — взрыв — боль. И все по кругу, до тошноты. Скэриэл изнутри разрывается между нуждой быть близко и страхом позволить себе доверие, а сам Джером… Он сам все еще, черт возьми, любил его, но каждый раз чувствовал себя слабым, и сейчас не хотел снова сорваться в ту же петлю.              Он повернул голову, посмотрел на него. Скэриэл смотрел вперед, подбородок чуть опущен, глаза в тени.              Джером предложил:              — Поехали в тир.              Скэриэл моргнул. Непонимание в лице было неподдельным.              — Что?              Джером не стал объяснять. Просто сказал:              — Кэм меня туда водил. Помогает лучше секса. Лучше всего этого.              Он не говорил «лучше тебя», но это висело в воздухе. Скэриэл это почувствовал. Джером видел, как тот напрягся, как в уголках рта дрогнула старая привычка — обернуть все в шутку.              — Меня больше интересует другой ствол, — сказал он с той самой усмешкой, знакомой до боли, веселья в которой не было ни капли.              — Или тир, или ничего, — отрезал Джером.              Скэриэл прикусил щеку изнутри, как он делал, когда хотел не выругаться. Медленно поднялся, подошел к столу, присел на него. Зыркнул на Джерома обиженно, словно тот его жестоко предал.              — Хочешь — поезжай. Я найду кого-нибудь посговорчивее.              Это было оружие, и Скэриэл знал, куда целиться, но Джером больше был не намерен поддаваться ему.              Он не отвел взгляда ни на секунду.              — Я же сказал: сделаю для тебя что угодно. Только не проси меня снова делать тебе больно, — слова вышли не гневом, а усталым ультиматумом.              Скэриэл затих, даже плечи опустились. Он смотрел в сторону, будто там решалась его судьба а потом перевел взгляд обратно. Не враждебный, не смирившийся, но впервые настолько открытый.              — Хорошо, — выдохнул он. — Едем.              И почти тут же, с легким выдохом:              — Но ты платишь.              — Твоими же деньгами? Заметано, — Джером не улыбнулся, но уголки губ все же дрогнули.              Он молча встал, взял пиджак, перекинул через плечо, бросил ключи в карман. Скэриэл уже стоял у двери, оглянулся резко, будто проверяя, не передумал ли он.              Разумеется, Джером не передумал.              Если выбирать между болью и прощением — он знал, что выберет.