Снежная царица

Стук повторился. Слабее. С некой паузой, кто-то колебался по ту сторону двери. Деревянная поверхность дрогнула, словно и она не хотела пускать дальше. Он закрыл глаза. — Серьёзно?.. — шёпот стал прерывистым, дыхание выдавало усталость. Ни голоса, ни интонации. Пустота. Ни злости. Ни сил. — Сейчас? Колени дрогнули, но тело тут же обмякло — словно из него выкачали энергию. Попытка встать прервалась на полпути, оставив только тяжесть в груди и тупую боль в ногах. Ноги подогнулись ещё сильнее, грудь почти легла на них, грудная клетка вздрагивала в сбивчивом ритме. Спина прижалась к холодной стене, именно она удерживала от падения в низ. Давление не слабело — наоборот, пол под ним казался скользким, втягивал в себя, не давая подняться.  Мысли путались, оставляя только одно желание: провалиться глубже, исчезнуть в этой холодной твёрдости, стать невидимым, раствориться так, чтобы не осталось ни следа, ни памяти о том, что кто-то вообще был в этой комнате. — Что за хрень… у меня теперь расписание приёмов? — произнёс с кривым оттенком, привычная язвительность сама вырвалась наружу, но выдох прозвучал без опоры, колкость утонула в усталости. Пауза расползлась, давящая, гнетущая. За дверью — ни звука. Мир за тонкой перегородкой просто перестал существовать. Тишина давила так сильно, что в ней отчётливо слышалось только одно — кровь. Она пульсировала, отдавалась в ушах, каждый удар сердца бился отголоском, слишком громким, слишком явным эхом, готовый выдать его с головой. — Джекс… нам надо поговорить, — слова сорвались отрывисто, почти рубя воздух. Она прижала ладонь к ручке двери, раздумывая толкнуть её и войти сейчас без разрешения либо подождать ответа. Тот хмыкнул и скосил взгляд к двери краем глаза, даже не двинувшись. Сам факт её упорства забавлял его больше, чем злил. — Оо, неужели за мной соскучилась, Пом Пом? Голос тянущийся, ленивый, с той самой гадкой интонацией, от которой внутри у любого всё сжимается. Чуть приподнял голову, с усилием вытаскивал из себя силы для колкости. — Стучишь так нежно… прямо трогательно, — губы изогнулись в ухмылке. — Надеюсь, ты не рассчитывала, что я обрадуюсь. Он повёл плечом и, прищурившись, добавил: — Хотя… раз уж пришла, может, ещё чаёк принесла? Посидим, поплачем, как в сериале? Короткий, язвительный смешок сорвался с губ — как капля яда, мгновенно растекающийся сквозь тело. Он ждал. Что она, как всегда, смолкнет. Что отступит на шаг, не выдержит его манеру речи и уйдет. По ту сторону двери, тянулось молчание — густое, почти осязаемое. Казалось, оно просачивается сквозь щели, расползается по полу, заполняет комнату, сжимает грудь. И вдруг — голос. Уверенный. Без тени робости, без сбивчивого дыхания, без привычной неуверенности. — Заткнись, Джекс. Не повысила тон. Не вспыхнула. Просто сказала. Ровно. Чётко. Злостно. Это ощущалось, как холодное лезвие на горле — не больно, но с таким неприятным давлением, что кожа начала ныть. Кролик замер. Едва заметно дрогнули уголки губ, улыбка на мгновение потеряла форму. Глаза сузились — не как обычно, когда становится не по себе, а как будто приглядывался, настороженно. Она… не играла по правилам. — Мы будем говорить, — произнесла, каждое слово так уверенно, что даже сквозь дверь казалось, будто расстояние между ними сокращается. — Или я войду… и всё равно скажу то, что должна. Никаких угроз. Ни единой истерической ноты. Только холодная, выверенная точность. Каждое сказанное ложилось ровно, по линейке, и от этого било сильнее. Взгляд метнулся.  Раз. Другой. И впервые за весь этот вечер в груди что-то неприятно сжалось. Ему стало неуютно — так, как становится в тишине перед грозой, когда чувствуешь, что молния вот-вот ударит, но ещё не знаешь, куда. Она сказала это без малейшей тени сомнения. Без привычной дрожи, которой он так часто пользовался, чтобы давить. И именно это не понравилось. Дёрнулся уголок рта — привычный оскал, по накатанной. Быстрее. Громче. Пытался заглушить ею то, что уже царапало внутри. — Ого. Да ты прям взрослеешь на глазах, — замечание слетело легко, с ленивым подтоном, говоря это машинально. Улыбка скользнула по лицу привычной линией, не требуя от него ни усилий, ни эмоций. — Что, наконец-то решила включить голос вместо шёпота? Чуть привстал, опираясь рукой о стену. Ладонь скользнула по холодной поверхности, и это ощущение притянуло к реальности. Но выше он не поднялся — остался сидеть на полу, как прибитый. В позвоночник ударило резким, колющим напряжением, будто кто-то протянул через спину тонкую раскалённую проволоку. Стиснул челюсть, до скрипа, но виду не подал. — Ладно, валяй, — бросил в сторону коридора. — Раз уж так вдохновилась своим текстом. Фыркнул — коротко, без смеха. Звук получился сдержанным, и это зазвучало не так, как задумал. Тише. Что-то внутри него невольно сбавило громкость. — Только предупреждаю, — бросил фразу, стараясь вернуть привычную колкость, — я не обещаю слушать. И уж точно не обещаю, что не засну. Пытался вернуть себе верх. Пытался. Речь текла спокойно, но уже не жалила как прежде. Напряжение в комнате стало другим, тревожным. Оно висело в лёгких, собираясь остаться там надолго, тянуло вниз, мешало сделать глубокий вдох. И в этой тишине — где-то под рёбрами что-то… чуть дёрнулось. Мелкое, едва уловимое движение, от которого всё в нём на миг пошатнулось А потом — щелчок ручки. Вздрогнул всем телом. Мгновенно, словно внутри сработал застарелый инстинкт — тот самый, что рвёт тело вперёд ещё до того, как успеешь подумать. На полу — и всё равно рванулся вверх, почти с рывком, как если бы одним этим движением мог остановить, захлопнуть, не пустить. — Подожди, не— Поздно. Дверь отворилась. Скрип — тихий, слишком ясный. Помни вошла. И только смог остановиться. На полпути — застрял между шагом вперёд и отступлением назад. Плечи напряжены. Поздно. Она уже видит. Девушка застыла в проёме. Мгновение — и никаких слов. Только взгляд. Долгий, прямой, без отвода глаз. Сначала на него. Потом — на всё вокруг. Бардак. Осколки на полу, отражавшие свет. Разлетевшиеся ключи, перекатившиеся к дальним стенам. Сломанная тумба, накренившаяся в сторону. Разбитая маска, оскалившаяся трещиной. Комната дышала хаосом — следами того, что происходило здесь до её появления. Медленно выпрямился, будто пробираясь сквозь тяжесть невидимого сопротивления. В каждом движении — неохота, как если бы тело пыталось задержаться между состояниями стоять и не подниматься вовсе. А после повернулся на полшага, избегая её взгляда, и выдохнул — зло, так, словно вместе с воздухом из груди выходило что-то сдерживаемое до невозможности долго. Она увидела всё. И в ту же секунду осознание ударило в голову. Его. Настоящего. Без привычной бравады, без колких реплик, без маски, за которой он привык прятаться. Просто его — уязвимого, выведенного из равновесия. Где-то в глубине щёлкнуло. Джекс опустил взгляд — как если бы это могло стереть то, что она уже успела заметить. — Не вовремя, как обычно, — процедил сквозь зубы. — Уходи, если ждешь от меня гостеприимства, то напрасно.    — Не вовремя? — сказала громче, но так звонко, что фраза ударила, как холодный металл. — В этой разрухе у тебя никогда не будет «вовремя». Она задержала дыхание, удерживая паузу. Не моргала. Будто намеренно дала ему секунду, чтобы успел что-то сказать, — и в ту же секунду лишила его этой возможности. — Ты будешь слушать, Джекс. — Тон все ещё громкий, но в нём дрожит что-то надломленное, опасно близкое к срыву. — И, да, тебе не понравится. И мне плевать. Его взгляд вцепился в её черты, скользил по линии лица, отчаянно искал там что-то привычное, за что можно уцепиться.  Смотрел на неё молча. Секунду. Две. Знакомая мягкость? Сомнение? Страх? — Ничего. Тень прошла по лицу, почти незаметно, но она успела уловить. Усмехнулся — нервно, слишком резко. — А знаешь… прямо-таки вжилась в роль.—  Речь прожигала, как искра, упавшая в сухую траву. Тон уже не был ленивым — колол, срывался, выдавал раздражение. — Почти поверил, что тебе не стрёмно. Время тянется. Между ними висели несказанные слова. — Но ты врёшь, Помни. — Шагнул в сторону, словно специально прочерчивая невидимую границу, как бы одновременно задевая её и едва отступая от разговора. — Всё равно боишься. Сейчас просто играешь в сильную. А потом снова убежишь. Как всегда. Чувствовал, как в недрах дрожит что-то. Маленькое, но сильное. Знал, что тянет время. Что старается уколоть первым — пока собеседница не успела. Пока ещё можно было изобразить, что боли нет. Что внутри ничего не рвётся, не крошится, не оставляет за собой старых воспоминаний. — Нет. Первой начала врать вовсе не я, а тот, кто прикрывает всё под маской клоуна, — выдала Помни, и ответ врезался, как пощёчина. Он резко вскинул взгляд. Быстрый, нервный, но задержался дольше, чем должен был.  Секунда лишнего напряжения — и в ней уже проскользнуло что-то опасное, надломленное. — Что? — Ты врёшь, Джекс. Всегда врёшь. — Холодность сквозила в сказанном, но каждая фраза удушала, прожигала след. — Себе, мне, всем. И особенно — про петлю. На миг застыл. Пальцы напряглись в перчатках, сухо сглотнул. На щеке дёрнулась мышца — и тут же натянулась характерная, фальшивая усмешка. Ступня сама ударила в пол — коротко. Ещё раз. Нервная дробь. Из приоткрытой двери потянул лёгкий сквозняк. — Серьёзно? — усмешка вышла едкая, с натянутой неприязностью. — Теперь будешь сказки про память читать? — Не смей делать вид, будто забыл, — сказала жёстко. — От начала до конца. Поддалась вперёд, что-то изнутри рванулось вместе с ней. Словно её толкнули — словами, пережитым, им. Взгляд вспыхнул. — Просто решил сделать вид, будто ничего и не было. Ну а что — удобно же, правда? Джекс только закатил глаза, этот весь разговор надоедал — старый, прожжённый, ненужный. Но ступня продолжила, всё равно дёрнулась и ударилась о пол. — Чем докажешь? — глухо. В голосе тяжёлая злость. — Ну же… интересно послушать. Она даже не дрогнула. — Царапина, — выпалила. — Ты сказал о ней сам. Я не называла. Значит, помнишь. Хватит строить из себя дурака. Слова ударили, как локоть в рёбра. Плечи напряглись, уши дёрнулись, лицо едва повело вверх, готовое выплюнуть ответ мгновенно, грубо… но он запоздал. И только тогда скривил губы в сухую, вымученную усмешку. Без настоящей злости — и без намёка на лёгкость. Просто жест по привычке, пустой как маска. — Царапина, да?.. — голос звучал лениво, но в нём скользнуло, что-то острое. Едва качнул головой и лаконично, беззвучно рассмеялся — смех застрял где-то в горле. — Великолепно. Вот это улики… прямо суд присяжных. Наклонил голову чуть в сторону, будто изучая её реакцию, и застыл, сохраняя эту позу до издёвки упрямо. — Ладно. А что дальше? — в голосе хрип, как от усталости, пропитанной раздражением. — Собираешься теперь быть моим психологом? Попятился в сторону, задел плечом край стены, ладонь скользнула по шершавости и на мгновение застыла, хватаясь хоть за что-то твёрдое. Шаг сорвался, неровный, с лишним толчком. В движении чувствовалось слишком много контроля — это было не похоже на растерянность. Уголок губ предательски дёрнулся, и это мельчайшее движение выдало больше, чем любые оправдания. Она уловила. Спрятаться уже не выйдет. Помни не отвела взгляда. Смотрела прямо, молча. На лбу проступила напряжённая складка. И вдруг приблизилась рывком, на опасную дистанцию. Бесшумно. Взгляд не дрогнул, тон сорвался, злой: — Знаешь, что больше всего бесит? Не то, что солгал или ушёл. А то, какой дурой меня выставил. Как будто я тут влюбилась, придумала эту петлю — а сам стоишь в сторонке, холодный и безучастный, и даришь вид, что у тебя нет ни капли памяти обо мне. Он моргнул, пытался сложить её слова в знакомую схему, но не успел. Когда она подошла вплотную и продолжила, в её голосе уже была не просто злость, а личная обида: — Я помнила. Каждый круг. Каждый! Каждую нашу б***скую попытку выбраться. И тебя — тоже. — она резко втянула воздух, почти задыхаясь от собственных слов. — А ты… ты сделал вид, что ничего не было… — на лице мелькнула нервная гримаса, глаза сузились. — И ещё заставил меня выглядеть идиоткой. Смотрел прямо — лицо неподвижное, почти безэмоциональное. Но фаланги чуть подрагивали, выдавая напряжение, которое он пытался скрыть. — Мне тогда хотелось врезать тебе, — прошипела Помни. Её голос сорвался, дыхание сбилось. — Хотелось настолько, что руки чесались. Грудь ходила ходуном. — И, знаешь?.. — звуки прорвались с хрипом, разрываясь на паузы. — До сих пор хочется. В этом пространстве он впервые остро почувствовал, насколько был неправ. Не только над ней — над самим собой. И самое страшное, что он не знал, что сказать. Сделал шаг назад — не от страха. Скорее от того, что привычный щит сарказма и язвительности рассыпался. Его больше не было. А без него он чувствовал себя голым, безоружным. Слова вырвались сдавленно, будто из-под тяжести: — Я не хотел привязываться, ясно?! Ты никто для меня, как и все в этом цирке! Она вдруг залилась смехом — громко, рвано, без тени радости, так, что внутри треснула последняя граница, удерживавшая её. — Привязываться?! — Её крик был таким резким, что у Джекса уши дёрнулись и прижались к голове, пытаясь заглушить звук. — Ради этого выставил меня дурой?! После схватила мяч, пальцы сжали его до боли, и тут же метнула. Глухой удар врезался в его лицо, щёка вспыхнула красным. Джекс вздрогнул, моргнул резко, но не успел ничего сказать. — Никто для тебя?! — уже сжимала в ладонях ключ. Металл холодом резанул кожу, и запустила прямо в него. Тот попытался увернуться, но тщетно — звонкий удар пришёлся в плечо. Поморщился, схватившись за место удара. — Ай, да что на тебя нашло?! — выкрикнул Джекс, хватаясь за руку. Голос сорвался выше обычного, сиплый, с надрывом. — Ни слова, ничего! Просто бросил меня, как будто я пустое место! — голос захлёбывался. Она наугад схватила чашку со стола, пальцы побелели, и бросила её в стену рядом. Треск, звон, осколки посыпались вниз. Один осколок рассёк кожу на ноге — короткий, но глубокий порез. Боль пронзила резким толчком. Джекс дёрнулся от боли. Лицо перекосило, он втянул воздух сквозь зубы, и спина ещё сильнее вжалась в холодную стену. Дыхание сбилось, стало тяжёлым. — Боялся привязываться? Да хоть захлебнись своим страхом! — она шагнула ближе, реплики рвались наружу обрывками, с криком и всхлипом. — Молодец! Хорошо для тебя! А я?.. — голос дрогнул, глаза блеснули слезами. — Всё, чего хотела… только ощутить, что имею значение. Хоть самую малость для тебя. — Вот же… психованная… — сорвалось сипло, голос дрожал. — Ты вообще понимаешь, что творишь?! — А ты понимаешь?! — её всхлип прорезал воздух, сорванный, хриплый, будто ножом по ушам. Помни кинулась к нему, пальцы вцепились в лямку его комбинезона, дёрнув так, что ткань натянулась и перекосилась. Кулаки дрожали, дыхание срывалось на рычание. — Я не твоя кукла! Не вещь! Чтобы… чтобы молчать и терпеть твои грёбаные выходки! — Заткнись!.. — сорвалось из горла, больше похоже на надрыв, чем на слова. Уши еще сильнее вжались к голове так отчаянно, пытались исчезнуть, лишь бы не слышать. Крик полоснул по сознанию, и мир перед глазами дрогнул, расплылся. Плечо горело тупой, пульсирующей болью, и внутри всё разваливалось. — Я… я тут при чём?.. Джекс попробовал дернуться, но ткань комбинезона в её пальцах лишь сильнее натянулась, не оставив ни малейшего шанса вырваться. Спина уже вжималась в холодную стену, бежать было некуда. Мир будто сузился до её лица и пальцев, вцепившихся в его одежду. — При том, что вычеркнул всё. — прошипела она. — Для тебя мы не существовали. Его переклинило от её слов. Всё сжалось внутри, злость рванула наружу. Вместо привычной язвительности вырвался надломленный крик: — Да чтоб тебя!! И в ту же секунду прорвало. Лапы вцепились ей в плечи, мышцы напряглись до боли, и, срываясь, будто сбрасывал с себя цепи, Джекс рванул вперёд. Рывок вышел такой силы, что он со злостью швырнул её на кровать. Пальцы, впившиеся в комбинезон, разодрали ткань, хватка слетела. Помни рухнула на матрас, пружины звякнули и загудели под её телом. Кровать заскрипела, и в эту секунду тишина накрыла комнату, оставаясь только в её прерывистом дыхании и звоне в ушах. Равновесие едва не ушло из-под него, отступил назад на шатких ногах. Стоял, чувствуя, что только вырвался из когтей — но её взгляд, тяжёлый, прожигающий, держал его крепче любых рук. И он сам — кролик, загнанный в угол. С матраса её подняло медленное движение — ладонь легла на край кровати. В её действиях не было ни суеты, ни слабости — только ледяное, пугающее спокойствие. Сбитое дыхание постепенно выровнялось, и каждый шаг к нему отдавался гулким эхом в его голове. — Хочешь продолжать это шоу? — её голос стал ниже, опаснее. — Продолжай.  Сделала паузу, нарочно, глядя прямо в него, и в этой паузе чувствовался ледяной приговор. — Но со мной — больше не надо. Понял? После её слов Джекс ударил кулаком по стене — гул прокатился по комнате. Пальцы подрагивали, сжимались и разжимались. Казался готовым метнуть что-то в ответ — лишь бы заглушить собственное бессилие. — Понял?.. — повторил он уже тише, но голос сорвался на сип. Сглотнул, но горло будто сжало. — Понял?.. И вдруг разразился хриплым, надломленным воплем: — Да что ты, б***ь, вообще знаешь обо мне?! Крик ударил в стены, и в ту же секунду из-под перчатки прорвался треск. По его руке, от кисти к локтю, поползла тёмная рябь, перемежающаяся искрами и рваными кусками пикселей. Края формы дрожали, разливались, как мокрая краска, а в воздухе повис тяжёлый, удушающий запах мокрой ржавчины, смешанной с глиной.