Снежная царица

«Я бы не дал тебе исчезнуть. Если бы только…» Мысль пришла поздно. Слишком поздно, чтобы что-то изменить. Слишком поздно, чтобы это имело вес. Но именно она стала причиной. Причиной собирать. Причиной проверять. Причиной держаться в стороне, но всё равно лезть — хоть на шаг, хоть одним глазком, но быть в курсе. Всё здесь напоминало о нём самом — колкий, звонкий и язвительный, каким он был раньше. ⠀ Сейчас это казалось чужим. Кровать была смята, одеяло сбито в кучу — как будто он метался всю ночь. И метался. Он спал — плохо, обрывками, то засыпая, то вскакивая в темноте от кошмаров. На полу валялась подушка, одна из простыней сползла наполовину. Один из ящиков возле кровати был приоткрыт. Знал, что там — фишка от старой игры, они когда-то спорили из-за неё. Он сам закинул её туда — быстро, без раздумий. Чтобы не видеть. Не вспоминать. На полу — круглый махровый ковёр, фиолетово-жёлтый, как выцветший купол цирка. Тот занимал середину комнаты. Джекс сидел на полу, прислонившись к краю кровати. Рука ныла. Боль не уходила. Она не усиливалась, не баговала, не выстреливала в глюки, потому что здесь всё было под контролем. ⠀ Кроме него самого. Раньше он говорил в пустоту постоянно — чтобы раздражать, чтобы создать шум, чтобы не поехать крышей. Иногда это звучало так, будто он извинялся перед Риббитом. Не прямо, а вскользь, оправдываясь:  — Да, я был мудаком, но ты же знал, что я не всерьёз… правда? — и всегда слишком поздно. Он не успел извиниться тогда по-настоящему, и Риббит рассеялся, оставив его одного с этим чувством вины. Теперь, когда он оттолкнул Помни, в голове зудела та же мысль: а вдруг и она исчезнет? Вдруг не выдержит, как Риббит, и он опять не успеет сказать нужного.  — Лучше бы я так за себя переживал, — хмыкнул; звук вышел сухим, сорвался с пересохшего горла и больше напоминал жалкий скрежет, выдавленный назло. Смехом это назвать нельзя. Внутри всё сжалось, тошнота поднялась мгновенно — отвращение было направлено не на слова, а на самого себя. На стене — маска. Радостная, чёрно-белая, с широкой, застывшей, как нарисованной, Гэнгловской улыбкой. Знакомая до дрожи. Фальшивая до безобразия. Он нашёл её среди хлама — лежала так, словно ждала его. И забрал. «По приколу», — пробормотал тогда. На самом деле, чтобы она больше не надела её. Чтобы не слышать этот старательно-радушный, липкий тон. Не видеть, как она отчаянно держится за роль менеджера, потому что без неё рассыплется. Как будто стоит ей сбиться с шаблона — и всё. Контроль, порядок, уверенность — исчезнут. Джекс не хотел, чтобы она возвращалась такой. Раздражающая, навязчивая, вечно командующая — он этого не вынес бы. Теперь маска треснута. Половина заклеена чёрной изолентой — внахлёст, небрежно. Липкий край немного отходил, обнажая неровный, как шрам, разлом. Повесил её на стену. Не думал, зачем. Просто… так вышло. Может, потому что терпеть не мог, когда вещи смотрели на него, напоминали, что он однажды оказался слабее. С маской было иначе: прибил её к стене — и вроде как уже он на неё смотрит, а не она на него. Словно заколотил гвоздём напоминание: теперь не она управляет, теперь она — вещь, а он решает, где ей висеть. На полке — ещё один трофей. Мяч. Когда-то он выкрал его у Раггаты. Под шумок, с усмешкой. Тогда это было смешно. Теперь — никак. Он посмотрел на ладонь. Пальцы не дрожали. Не позволял себе дрожать. Если снять перчатку — всё станет реальнее. Проще — не снимать. Не выходить. Не смотреть. Не вспоминать. Пусть мир там, за дверью, живёт сам по себе. Он так и не выходил из комнаты. И чем дольше оставался внутри, тем сложнее было заставить себя открыть дверь. Два приключения подряд — мимо. Если первое прошло тихо, почти незаметно, то после второго пришёл Кейн. Без вспышки. Без привычной наигранности. Просто стоял в дверях, будто всё это время находился там — и только сейчас решил дать о себе знать. Джекс подскочил, но тут же выпрямился, нахмурился, хотел скрыть этот мгновенный испуг, хотя он уже проскользнул в движениях. — Ну-с, как тут моя, киснущая язва? — протянул Кейн.  — Ты это про себя или ко мне обращаешься? — Джекс сощурил глаза, моргнул резче, чем нужно. — А у тебя тут уютненько, — будто между делом заметил ведущий приключений, оглядывая комнату так, словно действительно зашёл на чай. Трость он покачивал в пальцах, а голос звучал тепло, почти дружески. — Сам как? Нервишки в порядке? — Все нормально, что ты вообще забыл в моей комнате? — голос был резким, но в нём проскальзывала тень настороженности. — Мой колкий ёжик, я не мог не заметить, как ты начал пропускать мои изумительные приключения.  Джекс скривился, собираясь огрызнуться, но Кейн его перебил, подняв палец. — А я над ними стараюсь… очень, — протянул он с той самой игривостью. Кейн обвёл комнату взглядом, стукнул тростью по ножке тумбы. — Придумываю, рисую, изобретаю… а кто-то, — он наклонил голову, глядя прямо на Джекса, — даже это умудряется пропустить. Он смотрел прямо. В глаза. И взгляд у него был… не грозный. Нет. Внимательный. Оскорблённо-внимательный. — Сначала Зубл начала пропускать. А теперь ты? — Да кому какое вообще дело до твоих приключений? — В голосе звучало презрение, будто он только что поставил точку в разговоре. — Один прогул, — сказал Кейн наконец, как бы подводя итог. Голос у него был как у робота, фиксирующего сбой в системе, не более. — Ладно. Только два позволю. Джекс не пошевелился ни на миллиметр. Глаза чуть сузились, но взгляд оставался пустым. Плечи чуть напряглись — будто готовился к удару. Но не двигался. Будто сам факт движения был бы уступкой, на которую он не пойдёт. В этой неподвижности было упрямство, и оно звучало громче слов. Как немой вызов: «И что ты мне сделаешь?». Хозяин цирка неторопливо шагал по комнате. С расслабленной безмятежностью, которое раздражает сильнее крика. Шёл, разглядывая декорации своего же творения. Казалось, у него было всё время мира. Ничего серьёзного и не происходило. Всё это выглядело так, словно происходящее — всего лишь скучная запись в блокноте, мимоходом отмеченная и тут же забытая — Но не делай из этого привычку. Тот почти дошёл до двери. И вдруг замер. Остановился так точно, так отмеренно, словно в полу под ним была невидимая отметка, куда он должен встать. Но он не обернулся. — Я не люблю, когда мои гости перестают приходить, — Кейн продолжил, растягивая каждое слово для большего эффекта. В голосе не было ни злости, ни громкости — только вязкое спокойствие, от которого по коже шёл холод. Он даже не повышал тон, но казалось, что в комнате стало теснее.  Просто стоял, не шелохнувшись. Всё ещё здесь. Всё ещё рядом. Как будто слова были не просьбой и не замечанием, а медленным, холодным предупреждением, от которого некуда не деться. Джекс молчал. Даже не шевельнулся. Внутри всё колотилось, но снаружи — ничего. Застывал нарочно. Назло. Даже себе. Взгляд упёрся в пол. Кейн стоял в полоборота, но даже это не создавало иллюзии, что он отступает. Поза — свободная, почти расслабленная. Лицо поднято, как у того, кто уже знает, чем всё закончится.  Присутствие не рассеивалось. Оно словно наполняло каждый угол комнаты, цеплялось к коже и не отпускало. Сидевший напротив уже не отводил взгляда. Спина чуть согнулась, плечи вперёд, дыхание короткое и резкое — так дышат, когда не знают, куда деться, но и отступить не могут. Выдохнул резко, тяжело. Воздух вышел, но не унёс за собой ничего. Всё, что гнило и давило, осталось, будто присохло изнутри. — Почему… — голос дрогнул, и он сжал зубы, чтобы не сорваться. Дёрнул подбородком, криво усмехнулся, не глядя: — …Почему это до сих пор не прошло, а? Как будто спрашивал себя. Как будто уже знал, что ответа не будет. И всё равно спросил. Он поднял руку. Медленно. Пальцы сжались — и всё внутри отозвалось резким, плотным жжением. — Я всё ещё чувствую это. — Поднял голову, упрямо, несмотря на всё. — Каждый раз. Оно жрёт изнутри. И ты знаешь это. Кейн не шевелился, не приближался, просто стоял. Его глаза оставались всё такими же “улыбчивыми”, но в них больше не было веселья. Только пустое ожидание. И именно это бесило сильнее всего. — Почему ты не можешь это убрать? — слова вырвались резко, почти с надрывом. В груди что-то сжалось, дыхание стало рваным, будто каждое слово приходилось проталкивать силой. — Потому что не должен, — ответил ИИ так же спокойно, как и стоял. Голос без сомнения и жалости, будто в нём изначально не существовало таких оттенков. Реплика прозвучала не как ответ, а как заранее вынесенный приговор, давно записанный в коде. — А если бы даже захотел… — он замолк на миг, будто выбирая слова. — Мне бы не позволила система. Или… — глаза внезапно вспыхнули ослепительным красным и синим, словно сама программа дала сбой, — я бы сам этого не позволил. Он говорил медленно, с паузами, будто нарочно давая Джексу время осознать собственную беспомощность. Кролик отвёл взгляд, будто опасался, что в нём можно прочитать всё. Чувствовал, как от этой уверенной тишины начинает подниматься старая паника — та, что прячется под злостью. Он крепко сжал локоть второй рукой, цепляясь за это движение, как за опору. Лучше боль, чем ничего. — Это не то, что можно откатить, — голос Кейна скользнул по тишине, как лезвие по стеклу. — Не временный баг. Не пиксельная ошибка, как было с Раггатой. Слегка покачал тростью, едва касаясь её к полу — движение напоминало не жест, а скорее изучение: будто он рассматривал редкий экспонат. — Это не глюк, — продолжил уже мягче, почти успокаивающе. Глаза наполнились едва заметным светом — как слабый отблеск сбоя, предупреждение. — Это путь. Путь, который ты когда-то сам допустил. Взгляд Джекса дёрнулся обратно на Кейна. — Я ничего не выбирал, — прошептал он почти неслышно. Но не повторил. Бесполезно. Ведущий сделал шаг. Не угрожающе — наоборот, с той дружелюбной легкостью, что только усиливала неприятное ощущение под кожей. — Это начало конца. Просто у тебя оно… немного затянулось. Не часто вижу такое. Любопытно. Произнёс это так, будто смотрел на умирающий кусок кода — и не решал, стоит ли его удалять или просто понаблюдать ещё пару циклов. — Так бывает. У тех, кто сопротивляется. Без эмоций. Лишь сухой факт — как запись в логе. Джекс смотрел на него долго, слишком долго, будто прожигая насквозь. Губы сжались в тонкую линию, взгляд остался колючим. Слова давили, как петля на горле, но он не позволял себе дрогнуть. Пусть внутри всё рвалось, снаружи оставалась только ярость. — Великолепно, — голос прозвучал сухо, будто плевок. — Тогда катись к чёрту. Кейн не ответил сразу. Он стоял, будто в раздумьях, а потом сделал шаг вбок — и стена рядом бесшумно разошлась. Но прежде чем исчезнуть, он произнёс: — Продолжай посещать приключения. — Выдержал паузу, будто подбирал слова, но это было только для вида. — Бывает, что искажения сами стабилизируются. Хотя в твоём случае… не поручусь. Голос вспыхнул где-то за спиной:  — Ты ведь всё ещё здесь. Значит… не всё потеряно. И исчез, оставив после себя только ощущение, что слова были важнее, чем он сам. В комнате стихло. Не спокойно, а мерзко и давяще — будто Кейн специально вырубил весь звук, оставив только мысли. Воздух стоит, пахнет пылью полок и холодным металлом ключей. Холод пола пробирается через подошвы. Джекс сжал зубы. Скрип отдался в висках. — Ну зашибись, — выдохнул. — Оставил меня тут одного, как поломанную игрушку. Внутри уже начинало клокотать. Он ненавидел это чувство. Когда не можешь пошутить, чтобы стало легче. Когда некого подколоть. Когда пустота давит сильнее, чем боль. Рука дёрнулась. Боль ударила сразу, будто изнутри её кто-то царапал. Джекс вскинул её, выругался. — Б***ь. — кулак ударил в деревянную спинку кровати. Он взорвался. Всё вокруг стало раздражать. Всё — не то. Не так. На полке дрогнули связки ключей — тонкий перезвон. С яростью смахнул со стены маску — та ударилась о пол, треснула и раскололась ещё сильнее, тонко «рассмеялась». Пыль взметнулась, осколки рассыпались и покатились под тумбу. Следом полетел стакан с засохшим пятном, шуршнула чья-то старая записка, посыпались ненужные мелочи. — Почему, чёрт возьми?! — взревел не к кому. В пространство. В пустоту. Голос ударился о стены, распался на глухое эхо и тут же погас. Тишина проглотила его. Пнул ящик. Тот перевернулся и с грохотом врезался в пол. Из щелей поднялся мелкий сор, в горле запершило. На полке дрогнули ключи, тонко звякнули. Стало легче. Чуть-чуть. Дыхание сбилось, грудь сводит боль, но не останавливается. — Что, нравится смотреть? — бросил в никуда, будто Кейн всё ещё здесь. — Весело, да? Когда мы вот так… Запнулся. Перчатка скрипнула на шве, сустав щёлкнул. — Чёрт, — тихо прошипел, и в этот момент он будто выдохся. Он замер. Перед полкой. Смотреть на неё было невыносимо. Ровный ряд крючков, ровные тени. Она торчала в этом хаосе, как если бы ничего не произошло. Всё ещё имело значение. Всё ещё чего-то стоила. Внутри уже кипело — от бессилия, от боли, от того, что всё это ещё здесь, никуда не делось. Перчатки влажнеют, в ушах гул. Первый ключ сорвал резко. Металл царапнул крючок. Со звоном. Громко. Ключ за ключом — дёргал, срывал, швырял. Один — в стену: глухой удар, тонкая царапина. Другой — в пол: звонкий отскок и скольжение. Третий улетел куда-то за спину, блеснул и исчез. — Пошли все нахер, — процедил сквозь зубы. — Бесполезное говно. Пальцы дрожали. Сдёргивал следующий, ещё один, кидал куда придётся. Металл звенел, скоблил пол и ножки мебели. Пнул тумбочку. Ножка хрустнула, дерево треснуло, её повело. Она качнулась и осела на бок. Дыхание стало злее. — Контроль, б***ь… — прошептал. Он уже не глядел, что рвёт. Просто действовал — быстро, на автомате, лишь бы не стоять. Остановился на секунду, глаза скользнули по оставшимся. Остался один. Взгляд на секунду зацепился за зелёный. Тот самый. Джекс шумно выдохнул. Низко — почти с рыком. — Тсс… — прошипел, чуть отводя голову. Ничего не сделал. Просто остался стоять. А потом — соскользнул вниз, как будто в нём отключилось что-то. Спиной глухо стукнулся о стену. Колени подломились. Осел на пол среди рассыпавшихся ключей. Металл перекатился и стих. Плечи дрожали. Не сильно. Но не прекращались. Дышал рвано, грудь вздымалась неровно. Воздух царапал горло. Руки соскользнули в пустоту, не держась ни за что. На полку не смотрел. Просто сидел. Дрожащий. Злой. Пустой. Смотрел, как они лежат — раскиданные, глупые. Металл тускло блестит у ног. И почувствовал, как поднимается тошнота. — Всё. К чёрту. — сказал, издеваясь над собственной слабостью.  — Сколько можно притворяться, что я это контролирую? Внутри гудело — тихо, мерзко, как лампа, которая вот-вот перегорит. И поверх этого гула — стук. Два раза. Осторожный. Будто из вежливости. Будто не сейчас. Сначала не дошло. Сердце пропустило удар. Не эхо. Не галлюцинация. Не из головы. Настоящее. Тишина после стука навалилась плотнее, как если бы стены на миг подались внутрь. Голова дёрнулась — резко, болезненно — и сразу в сторону двери. Словно само тело знало раньше разума: это был сигнал.