Без лишнего
5 июля 2025 г., 15:56
Сону не чувствовал времени.
То ли прошли часы, то ли дни — он уже не знал. Организм медленно сдавался: глаза тяжело открывались, пересохшие губы потрескались, а язык будто стал наждачным. Жажда жгла изнутри, но Сонхун не давал воды. Не кормил. Только смотрел. Молча. Внимательно. С пугающим спокойствием.
Он сидел напротив, сложив руки на коленях, будто рассматривал музейную экспозицию — выжженное тело, дрожащие пальцы, застывший в слабости взгляд.
Иногда он подходил ближе. Склонялся.
Осторожно проводил пальцем по бедру Сону и делал тонкий надрез лезвием.
Словно проверял, сколько боли тот может вынести, прежде чем снова заплачет.
— Ты красив, когда молчишь, — шептал он. — Красив, когда терпишь.
Кровь медленно стекала по внутренней стороне бедра. Сонхун подносил к ней салфетку. Не клал, не прижимал — аккуратно, почти с благоговением промокал. Как будто боялся стереть не то.
____
На следующий день он начал говорить. Неожиданно. Без прелюдий.
— Я всегда ненавидел пыль, — начал он, сидя на полу в нескольких шагах от Сону. — Даже когда был ребёнком. Мыл руки каждые пять минут. Мама думала, я просто чистюля. Потом она начала плакать, когда я мыл руки до крови.
Он усмехнулся, не глядя на Сону.
— В школе одна девочка хотела переспать со мной. Она обняла меня. И я… ударил её. Сильно. Она упала, задышала ртом. А я ушёл. В душ. Мылся час. С мылом. С кислотой. — Он посмотрел на свои ладони, будто вновь чувствовал то мыло. — Не смог стереть.
Сону слушал, не двигаясь. Глаза остекленели от усталости и голода. Но внутри что-то шевелилось — любопытство. Страх. Жалость?
— Мужчины ещё хуже. Волосы, запах, кожа. Пот. Шерсть. Тупость. Грязь. Я не мог. Просто не мог.
Он подошёл ближе. На коленях. Поставил перед Сону миску с водой — но не дал пить.
— А ты другой. Не как они. Я заметил сразу.
Он взял тряпку, тёплую, и начал аккуратно протирать лицо Сону. Веки. Виски. Подбородок.
— Ты как мыло. Свежее. Без запаха. Без лишнего. Чистый. Пугающе чистый.
Он достал мягкую щётку и вымыл Сону зубы. Терпеливо. С любовью.
— за всё время, — шепнул он, — ты не пахнешь. Не потеешь. Это… невозможно.
Он снял с Сону рубашку, измазанную кровью и потом, и заменил её на новую, простую белую. Осторожно подстриг ногти. Расчёсал волосы. Вытер губы от крови.
Словно ухаживал за фарфоровой куклой.
Сону не мог понять — это было пыткой или заботой.
В нём всё смешалось: страх, отвращение, стыд… и какая-то запретная, липкая привязанность.
Когда пальцы Сонхуна легли на его щёку — чистые, тёплые — Сону больше не дёрнулся.
Он просто смотрел в его глаза.
А в них не было безумия.
Только восторг. И покой.
