Miss myself

Подвал пах тем же, что и всегда — влажной штукатуркой, железом, стиральным порошком. Сону сидел на матрасе, спиной к стене, в грязной белой рубашке. Его запястья уже давно были свободны, но он не пытался сбежать. Не поднимался наверх. Не трогал дверь. Он ждал. И когда дверь скрипнула, медленно, почти с опаской, — Сону не пошевелился. Он знал, что это он. Сонхун вошёл в тишину подвала, без звука. В руках — бутылка воды и свернутый плед. Он был уставший, с тенью бессонницы под глазами. Пахло так же, как всегда — чем-то горьким и дорогим. Сону поднял голову. Их взгляды встретились. Они не сказали ни слова. Сонхун поставил воду, наклонился — хотел укрыть его пледом. Но в этот момент Сону потянулся к нему. Пальцы сжали ткань чёрной водолазки. Он втянул запах кожи и парфюма, вдохнул резко, слабо, как будто в первый раз дышал. Сонхун замер. — Ты… — хотел сказать что-то, но не успел. Сону сел на него сверху, перекинув ногу через бёдра, как будто делал это всегда. Медленно, бесшумно. Упрямо. Он смотрел на Сонхуна снизу вверх, через прядь тёмных волос, упавшую на глаза. Губы чуть приоткрыты, кожа бледная и горячая, руки дрожат — от истощения или от чего-то другого, неясного. Он провёл ладонями по плечам Сонхуна, потом — по его лицу. — Ты знал… — Сону прошептал, глядя на него, — ты знал с самого начала. Когда подал мне тетрадь. Когда смотрел на меня в аудитории. Сонхун не ответил. Его зрачки расширились. — Мне тогда было холодно… И страшно. Но я помню, как ты держал взгляд. Как будто — уже выбрал. Он склонился ближе, лицом к его шее, обхватил за плечи. — Я помню твои пальцы… Помню, как дотронулся до меня тогда, случайно. Случайно. Сонхун выдохнул через нос, губы дрогнули. Он держал его за талию — осторожно, как будто Сону мог рассыпаться. — Сону… — он прошептал. — Не надо. Ты не понимаешь. — Я не хочу понимать, — резко. — Я не хочу больше понимать. Он прижался бедрами плотнее, лбом — к подбородку Сонхуна, тяжело дыша. Их дыхания спутались, сбились. Сонхун провёл ладонью по его спине, сжал затылок, будто не верил. — Ты болен, — сказал Сону. — А я — ещё хуже. — Знаю. Сону поднял лицо. — Мне всё равно. И он поцеловал его. Жадно. Сухо. Грубо. Как будто срывал крышку, а не искал нежности. Сонхун задрожал. Он хотел оттолкнуть его — но не смог. Сжал его сильнее, уткнулся лбом в его щёку. И впервые — заплакал беззвучно. Сонхун всё ещё держал его. Молча. Долго. Его пальцы дрожали на пояснице Сону. Он не верил. Он не смел шевельнуться — боялся, что всё это исчезнет, растворится, как сон, как иллюзия. Сону чуть отстранился — достаточно, чтобы заглянуть в его глаза. Те были пустые и полные одновременно. Как у бездомного, которому впервые дали прикоснуться к дому. — Я не игрушка, — выдохнул Сону. — Знаю. — Не пленник. — Нет. Он снова сел ровно, грудь к груди, колени обняли бёдра Сонхуна. — Тогда почему я здесь? Сонхун отвёл взгляд. — Потому что… я не мог иначе. Сону провёл пальцем по его шее, медленно, как будто касался чего-то страшного и святого. — А теперь можешь? Молчание. Сонхун посмотрел на него — и в этом взгляде было всё: изнеможение, восхищение, страх, желание, боль, стыд. — Я не хочу пачкать тебя, — прошептал он. — А уже запачкал. Всё испортил. — Я не чистый, — сказал Сону. — Ты лжёшь. — А если правда? Если я сам грязный, если мне… нравится? Он замер. Сонхун вцепился в его запястья. — Не говори так. Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что я делал. Что я… делаю. Сону дышал ему в губы. — Расскажи. Сонхун сжал веки, будто хотел исчезнуть. — Я вытирал следы с их тел. Я дезинфицировал свои руки после каждого. Я закапывал их с перчатками. Я выжигал одежду, обрабатывал ножи спиртом. Я… — голос сорвался, — Я молился, чтобы ты был другим. И ты был. Он схватил Сону за лицо, лоб к лбу. — Ты и есть другое. Я не мог тебя тронуть. Я ждал. Два года. Я… думал о тебе, когда… кончал, когда трахался. Ты был везде. — Я здесь, — Сону прошептал. — Теперь я здесь. Они молчали. Потом Сонхун осторожно положил его на матрас, как хрупкую фарфоровую куклу. Сону даже не сопротивлялся. Он откинул голову, как будто отдавался — сознательно. Он хотел его. Хотел с того самого момента. Сонхун накрыл его своим телом, но не с силой, а с благоговением. Как будто молился телу. Он целовал его медленно, неуверенно. Руками гладил бока, ключицы, как будто проверял, не сломает ли. — Скажи мне, что ты мой, — выдохнул он. — Я твой. Сону дрожал, но не от страха. И он не отвёл взгляд, когда Сонхун снова склонился над ним. Наоборот — притянул ближе.