Дочери Лалады. Полуденное море

      В оживлённом порту Гвенверина кипела жизнь круглосуточно: одни корабли прибывали, другие отплывали. Шла разгрузка и погрузка, и портовые рабочие — кто в лёгких рубашках, а кто и голый по пояс — сновали туда-сюда с ящиками, бочками, коробками, сундуками. Порт чем-то напоминал муравейник.       В другой, пассажирской части порта высаживались на берег многочисленные отдыхающие, прибывавшие на Силлегские острова для приятного времяпрепровождения. Почти каждое пассажирское судно сопровождали корабли охраны — военные. Необходимость в такой мере безопасности диктовалась риском пиратского нападения; конечно, для морских разбойников больший интерес представляли торговые суда, но и пассажирскими они не брезговали порой, поскольку и там было чем поживиться. Не только вещи и деньги путешественников могли стать пиратской добычей, но и они сами представляли ценность — например, как заложники, с родни которых можно было взять выкуп. Впрочем, действительно состоятельные пассажиры на кораблях без охраны предпочитали не путешествовать.       Но с похищением заложников пираты связывались редко: очень уж хлопотное дело, да и не у каждого пассажира могла найтись состоятельная родня, способная стать источником богатого выкупа. «Живой товар» — далеко не всегда верное и прибыльное дело, ценные грузы и деньги в этом смысле гораздо выгоднее и надёжнее.       Однако с развитием системы морской охраны пиратам становилось всё труднее промышлять. Самые ценные грузы всегда перевозились с сопровождением военных кораблей, к таким соваться было слишком рискованно для жизни. По этой причине пиратство постепенно сходило на нет как явление, и лишь в случаях, когда какие-то государства в Нави пребывали в состоянии войны друг с другом, правительства могли нанимать морских разбойников для легального грабежа кораблей противника. Им выдавалась особая лицензия на это, но пираты — не самый законопослушный и дисциплинированный народ; случалось, что могли и в обход лицензии под шумок побезобразничать — напасть на корабли какого-то другого, не вражеского государства. Кто там потом разбираться станет... Сложно найти концы, коли их понадёжнее в воду спрятать! То бишь — пустить жертву ко дну, да и шито-крыто.       Впрочем, сейчас Длань ни с кем не воевала: Владычица Сéдвейг, в отличие от Дамрад, вела миролюбивую внешнюю политику. Численность армии она сократила, но не до такой степени, чтобы это угрожало безопасности государства, да и созданный Дамрад великолепный флот сохранял свой прежний уровень развития. Миролюбие миролюбием, но разбазаривать и пускать по ветру достижения своей предшественницы Седвейг считала неразумным. Длань по-прежнему оставалась сильнейшей морской державой в Нави, и вряд ли кто-то мог это оспорить. Желающих испытать её на прочность пока не находилось. Память о воинственной и грозной Дамрад ещё жила, вызывая мороз по коже, но если кто-то мог подумать, что у её преемницы кишка тонка, то он сильно ошибался. Седвейг была мудрой и доброжелательной, но отнюдь не слабой.       А тем временем паруса корабля под командованием коркома Óдгунд озаряли лучи Макши над гаванью, в которой располагался порт Гвéнверина — одного и самых красивых городов на всех Силлегских островах. Он утопал в зелени и цветах, блеорайны с их висячими длинными соцветиями (древовидные растения, внешне напоминающие глицинию — прим. авт.) составляли целые чарующие аллеи и цветочные тоннели, повсюду журчали и сверкали алмазными искрами фонтанчики для питья, а на золочёном шпиле здания морского ведомства гордо реял государственный флаг. В целом Гвенверин был городом малоэтажной застройки, что придавало ему уютный вид; лишь правительственные здания и морское ведомство выделялись и величаво возвышались над остальными.       Да, ценители столичной суеты и высоких домов могли найти этот город скучноватым и провинциальным, но захолустьем его назвать было нельзя. Чистый, живописный, великолепно озеленённый, он ласкал глаз своими видами, а самым главным его украшением было море — бескрайнее, лазурное, ослепительно сверкающее в ясный полдень.       Именно море больше всего и чаровало, пленяло сердце, и эти благословенные места славились особенно высокой долей моряков на душу населения. Местная поговорка гласила, что в Гвенверине в кого ни ткни — каждый второй или матрос, или портовый работник, или морской офицер. Если не сказать — каждый первый. Это вполне соответствовало истине: порт, если выражаться современным языком, был градообразующим предприятием. Хотя бы один член в семьях местных жителей тем или иным образом был связан с морем.       Ну а семейство Игтрауд било все рекорды по числу коркомов: морскими офицерами были Арнуг, Одгунд и её сестра-близнец Трирунд, а также Иноэльд (младшая сестра Игтрауд) и, конечно, Эллейв. Позже к ним присоединился Эвельгер, став супругом Онирис. (Хотя он был бригадным офицером — звание на ступень выше корабельного командующего). Также это семейство могло похвалиться самым большим числом героев Гильгернской битвы и носителей ордена бриллиантовой звезды. Сих ослепительных звёзд собралось здесь целых семь, причём единственной гражданской носительницей этой награды была сама Игтрауд, получившая её от Дамрад за поэму «Сто тысяч раз».       Два из семи высших орденов, принадлежавших этой семье, сверкали на мундире Эвельгера — большая редкость и, без сомнения, знак особой, незаурядной доблести. Второй орден Эвельгер заработал в экспедиции за глазами Белой Волчицы, в которой он участвовал вместе с Эллейв, потерявшей в этой миссии руку. Воистину, он был лучшим из лучших; только такого кандидата и рассматривала Эллейв как достойного руки своей возлюбленной, никого другого она в их с Онирис семью впустить не смогла бы. Эвельгер показал себя блестящим образцом чести и благородства; подкупало в нём даже не число морских наград, коими он был увенчан, а его личность, его сердце кристальной чистоты, самоотверженно и преданно любящее Онирис. Снискав на свою грудь множество всевозможных знаков морской славы, при этом он остался прост, скромен, строг и честен. Он сам по себе был бриллиантом чистейшей воды, коего и удостоилась прекрасная Онирис — женщина, чьим именем был назван корабль. Для Эллейв он стал лучшим другом; супругом он оставался лишь для Онирис, а с Эллейв его отношения за рамки дружбы не вышли. Но дружба эта была крепчайшая: особенными, нерушимыми узами их связала экспедиция за глазами Белой Волчицы, в которой Эвельгер показал себя преданным и надёжным товарищем, а также целителем, чьё искусство оказалось как нельзя кстати для Эллейв в непростые мгновения утраты ею руки. Эвельгер выполнил ампутацию в тяжёлых походных условиях, а потом двое суток не отходил от Эллейв, снимая ей боль.       Столь же особые узы связывали и Одгунд с Арнугом. Они были скреплены скорбной бриллиантовой печатью Гильгернской битвы, хотя их дружба началась ещё задолго до этого события. С Трирунд Арнуг тоже дружил, вместе с ней прошёл через то знаменательное сражение, но его отношения с Одгунд были более глубокими, с ней он чувствовал большее внутреннее родство, да и характерами они были в чём-то схожи: оба — сдержанные и скромные, внешне мягкие, но при этом с несгибаемым внутренним стержнем.       Став супругами Игтрауд, они редко встречались друг с другом под одной крышей: их служебные графики чаще всего складывались так, что пока один из них находился в море, второй навещал Игтрауд дома. До того, как она вошла в их жизнь в качестве общей супруги, оба коркома дружили на равных, Одгунд никак не подчёркивала того, что она женщина, а значит, стоит выше Арнуга — так уж повелось в обществе Нави издревле. Да и повода пытаться возвыситься над другом у неё не было: во время учёбы в своих успехах они шли шаг в шаг, ни один не перегонял другого, а потом на службе занимали одинаковые должности — каждый командовал своим кораблём. Им нечего было делить, не было у них оснований для соперничества... пока не появилась прекрасная Игтрауд. Вот тут-то в Одгунд и взыграла её женская гордость: она не могла представить себя в семейной иерархии на одной ступеньке с мужчиной. Да, Арнуг был другом, но всё осложнилось, когда их обоих угораздило влюбиться в одну и ту же женщину. Причём историю своей любви Одгунд считала намного длиннее: она-то полюбила Игтрауд задолго до Арнуга, с которым познакомилась в корабельной школе. А он впервые увидел её только после Гильгернской битвы, когда Игтрауд опрашивала участников, собирая материал для своей знаменитой поэмы. Впрочем, как любовь свои чувства к прекрасной поэтессе Одгунд осознала далеко не сразу. В юности она и сама не знала природы того восхищения, которое она питала к своей теперь уже супруге. Она любила её, сама того не понимая, и лишь в том достопамятном плавании всё окончательно встало на свои места в её душе. Увы, это был не самый удачный момент для признания: сердце Игтрауд было занято, тогда её судьбой и единственной любовью был её волк, её самый родной на свете зверь — Дамрад. С Владычицей соперничать не мог никто.       Но теперь это была уже история, прошлое. Непростое, драгоценное и важное, но — прошлое. Одгунд всё-таки сказала Игтрауд «да», а та со свойственной ей мудростью объяснила, что в их семье не может быть никакой иерархии, никаких первых и вторых мест, что она любит и ценит Одгунд и Арнуга одинаково сильно — каждого по-своему. Конечно, устоялось всё далеко не сразу, и их отношения в этом браке приняли свой нынешний вид лишь спустя несколько лет. Но пройти этот путь воистину стоило! Рядом с Игтрауд оба коркома выросли личностно и духовно, многому научились и многое осознали.       В своём нынешнем рейсе Одгунд сопровождала пассажирский корабль, на котором предпринимала путешествие на Силлегские острова одна весьма примечательная особа — госпожа Эримунд. Она происходила из древнего аристократического рода (впрочем, в правление Дамрад аристократия потеряла своё прежнее влияние на государственные дела, и от былого величия у её представителей остались лишь титулы да порядковые номера поколений); её родительница, мэйфрин Эримунд Одиннадцатая вэн Орнауден (мэйфрин — по-навьи «госпожа, леди», аристократический титул, аналог княгини, правительницы некоторой местности — прим. авт.), владела семейным предприятием по производству дорогих элитных вин и прочих горячительных напитков, а также управляла родовым замком Орнауден. Сейчас это был музей, в который допускались все желающие за определённую плату. Замок этот был чрезвычайно древний, а потому историческую ценность представлял просто колоссальную. На его поддержку в качестве памятника старины даже выделялись государственные средства. Также его достоянием была библиотека с уникальными древними книгами и архив с документами, крайне ценными для исторической науки. Мэйфрин Эримунд и сама помимо виноделия занималась историей, даже имела учёную степень. Её исторические труды печатались и цитировались, а исследования были весьма ценными и захватывающе интересными. Будучи сама «обломком старины», изучению древности она и посвящала свою жизнь, в чём весьма преуспевала и была известной в научных исторических кругах.       Её дочь, Эримунд-младшая, пока ни титула, ни номера не носила, Двенадцатой мэйфрин Орнауденской ей предстояло стать лишь после смерти родительницы. Зато она была довольно известна в кругах деятелей искусства как весьма даровитая художница; пара её картин висела в доме у Игтрауд: та приобрела их во время одного из визитов на большую землю. В той же поездке она познакомилась и с самой художницей, которая призналась, что является поклонницей её поэтического творчества. По её словам, вдохновение для написания многих своих картин она черпала в стихах Игтрауд, а поэма «Сто тысяч раз» подвигла её на создание целой серии морских пейзажей. Это было довольно интересное знакомство, но после той встречи художница и поэтесса не виделись несколько лет. А недавно Игтрауд получила от Эримунд письмо, в котором та сообщала, что вскоре прибудет в отпуск на Силлегские острова, в связи с чем интересовалась: не согласится ли госпожа Игтрауд попозировать ей для портрета? Также Эримунд намеревалась снова взяться за морскую тему в своём творчестве, и лучшего места, чем Силлегские острова, для этого было просто не найти. С последним утверждением Игтрауд от всего сердца согласилась в своём ответном письме, а также дала знать, что будет рада видеть художницу у себя в гостях и позировать для неё.       По обычаю, перед началом плавания капитан пассажирского судна представил Одгунд путешественникам, чтобы те знали в лицо командира своего охранного экипажа.       — Уважаемые дамы и господа! Прошу любить и жаловать — корком Одгунд! Она будет обеспечивать безопасность нашего с вами плавания, — объявил он. И добавил многозначительно: — Корком Одгунд — вовсе не обычный морской офицер, коих множество. Она — героиня знаменитой Гильгернской битвы, и на её груди вы можете видеть орден бриллиантовой звезды.       Пассажиры взглянули на Одгунд с любопытством и уважением, а та смутилась, хотя на её сдержанном лице это почти не отразилось. Она не любила быть в центре внимания, о чём вполголоса и сообщила капитану пассажирского корабля, своему напарнику по рейсу:       — Хемельриг, дружище... Право, не стоило лишний раз это упоминать. Ты же знаешь, мне это не по нраву.       — Да ладно тебе, скромняга ты наша, — засмеялся Хемельриг, обладатель богатырской фигуры и ярких, льдисто-голубых глаз. — Наши пассажиры должны знать, что их охраняет не кто-нибудь, а прославленная морская волчица! — И добавил, доверительно понизив голос: — Поверь, дорогая Одгунд, это греет душу МНЕ. Я считаю это справедливым! Для меня огромная честь служить борт о борт с тобой!       — Ну, если это греет тебе душу, тогда ладно, — усмехнулась та.       Хемельриг историю Гильгернского сражения штудировал только по учебнику, будучи курсантом корабельной школы. По возрасту он годился Одгунд в сыновья.       Плавание прошло спокойно и благополучно. Охранному экипажу не пришлось ни вступать в бой с пиратами, ни оборонять своих подопечных от морских чудовищ. По сути, они своим грозным и внушительным видом лишь создавали ощущение безопасности у пассажиров, многие из которых перед плаванием запаслись небольшими карманными подзорными трубами. Эти зрительные приспособления продавались в портах и пользовались немалым спросом у путешественников. Многим было в диковинку полюбоваться необъятным морским простором и бескрайним, величественным небом над ним; огромное и бездонное, с неисчерпаемым разнообразием рисунка облаков, оно завораживало до мурашек, и от его величия хотелось застыть в немом восхищении. Здесь сходились и смотрели друг на друга две стихии — небесная и водная, каждая по-своему прекрасная, способная быть как грозной и опасной, так и чарующей.       К названным приспособлениям путешественники прибегали, чтобы с прогулочной пассажирской палубы не только обозревать морской пейзаж (который под конец плавания всем уже успел порядком надоесть), но и глазеть на военный корабль. Тот следовал за своим подохранным судном на расстоянии двух десятых морской мили. В свою собственную капитанскую трубу Одгунд почти ежедневно замечала среди пассажиров госпожу в светло-коричневом с золотой отделкой костюме, которая, расположившись прямо на палубе с мольбертом, писала какую-то картину. На её голове кокетливо сидела чёрная шляпка с драгоценной брошкой и пышным розовым украшением из перьев.       Одгунд, конечно, знала о грядущем визите художницы, с которой Игтрауд познакомилась на континенте: супруга и рассказала об этом, и даже дала прочитать письмо. Тайн у них друг от друга не было. Поэтому Одгунд сразу догадалась, что эта госпожа с мольбертом и есть их гостья. Нельзя сказать, что этот визит как-то беспокоил или заботил её, она даже особенного любопытства в сторону художницы не проявляла — так, мельком отмечала на палубе, да и всё на этом. Она даже имени её толком не запомнила: кажется, оно начиналось на «э» и заканчивалось на «-мунд». Ах, да, ещё какой-то аристократический титул эта особа носила... Или это не она носила, а какая-то её родственница? В общем, сия представительница творческой профессии не особенно занимала Одгунд. Гораздо больше навье-капитану согревала душу скорая встреча с любимой супругой и не менее любимой доченькой, о которой она думала с улыбкой. Малютке Брангорис исполнилось три с половиной года, и это была первая в её жизни разлука с матушкой, которая после перерыва возобновила свою морскую карьеру.       С рождением дочки Одгунд помог Арнуг, которого Игтрауд ей «одолжила» для столь важного дела. Одгунд и до брака с Игтрауд много лет отдала службе, и после свадьбы море не покинула. Что касалось детей, то ей было достаточно Эллейв, с которой она порой нянчилась и возилась, возвращаясь домой из рейсов. Игтрауд не докучала ей с вопросами на тему деторождения, хотя от собственного отца Одгунд время от времени слышала мягкие намёки — мол, когда внуками меня порадуешь? Батюшка мечтал о внуках, но ждать ему пришлось немало: Брангорис появилась на свет спустя два года после рождения у Онирис дочек-близняшек от Эвельгера. Эллейв к тому времени была уже взрослой и состоявшейся на морской стезе. Да, долгонько дедушка ждал внучку...       Арнуг сделал всё максимально бережно, щадя чувства Одгунд. Они всегда были лишь друзьями, и других отношений она с ним не желала, но когда встал вопрос об отце для её будущего ребёнка, лучшей кандидатуры, чем Арнуг, она не смогла найти. Да и зачем искать кого-то на стороне, если вот он, под боком — свой, родной в доску и безупречный во всех отношениях? Вот и решила Одгунд далеко за отцом не ходить, каковыми мыслями и поделилась с Игтрауд. Да, сначала она поговорила с возлюбленной, а уж та потом позвала Арнуга на разговор. Игтрауд очень тепло и искренне поддержала решение Одгунд тоже стать матерью и согласилась с тем, что лучшего отца, чем Арнуг, не найти. Тот уже проявил себя как весьма чадолюбивый родитель, много времени уделял маленьким сыновьям-близнецам, которых Игтрауд подарила ему спустя много лет после старшей дочери, Эллейв. К рождению мальчиков морскую карьеру он завершил, став преподавателем в корабельной школе, но не только потому что семья вышла для него на первоочередное место. Просто морю он уже отдал всё, что мог отдать, и эта часть его жизненного пути подошла к своему окончанию. Игтрауд на этом никогда не настаивала, Арнуг сам так решил. Теперь он обучал и воспитывал молодые кадры, а также был нежным папой и любящим супругом, находя в этом своё счастье.       Одгунд чувствовала себя очень странно и неловко, оказавшись с ним наедине в спальне. За долгие годы их дружбы она и не помышляла об этом, даже представить себя не могла в таком положении; Арнуг, видя её замешательство, постарался исполнить необходимое быстро и не слишком обременительно для неё.       — А я думала, мы друзья, — кривовато усмехнулась Одгунд, от неловкости кутаясь в одеяло и как бы отгораживаясь им от Арнуга.       — Мы и есть друзья, — сказал тот мягко. — Всегда ими были и останемся.       — Я в том смысле, что у тебя вообще на меня встало, — ощущая жар на щеках, сочла нужным пояснить Одгунд. — И ты смог сделать то, что от тебя требовалось. Лично я так не умею. Если ты для меня друг, это исключает какие-то иные отношения... И у меня... ну, скажем так... не встанет. Если так можно выразиться.       Арнуг молчал, опустив глаза, а Одгунд добавила:       — То есть, получается, если ты смог, значит, ты рассматривал меня не только как друга, но и как... женщину. А я-то думала, что Игтрауд для тебя единственная...       «Вот она, ваша животная мужская суть. Ваши звериные инстинкты», — могла бы съязвить она, но эти едкие, уничижительные и недобрые слова растворились, так и не достигнув языка. Это было бы несправедливо по отношению к Арнугу, которого она знала уже целую бездну лет. И знала с самой лучшей стороны. Одгунд не хотела его обидеть и была рада, что проглотила эти слова, не позволив им прозвучать. Что на неё вообще накатило? Откуда такие мысли? Наверно, от неловкости и странности происходящего.       Кутаясь в одеяльный свёрток, она сжимала колени вместе. Семя Арнуга было внутри неё, как нечто непонятное и чужеродное, и от этого ощущения она чуть подрагивала. Да, так было нужно для рождения ребёнка, умом она понимала это, но над непроизвольными чувствами была не властна. Заметив её состояние, Арнуг сказал тихо:       — Только очистительные соки не выделяй... А то ничего не получится.       Такова была способность женщин Нави — предотвращать нежелательную беременность, воздействуя на семя своими внутренними соками. Женщина могла этим сознательно управлять, но порой очистительная жидкость выделялась сама, непроизвольно, если по какой-то причине навье было не по себе. А Одгунд как раз чувствовала себя очень и очень неуютно.       Поймав взгляд Арнуга, она вдруг ощутила мягкое ёканье в груди — комочек вины набух внутри.       — Ты хочешь этого ребёнка? — спросила она хрипловато.       Арнуг кивнул.       — Конечно. — И, задумчиво улыбнувшись, добавил: — Мне кажется, это будет девочка.       Помолчав, Одгунд спросила:       — Ты не обиделся?       Ей почему-то мерещилось, что Арнуг мог каким-то образом уловить ту злую мысль про инстинкты, и к неловкости добавлялся мучительный стыд. Как это вообще могло залететь к ней в голову? Ведь это же Арнуг! Она всегда любила и уважала его.       Неужели после случившегося их отношения станут иными?       — За что мне на тебя обижаться? — с мягкой, спокойной мудростью в глазах ответил Арнуг. — Это ты меня прости. Извини, что причинил тебе неудобство.       — Уффф... — Одгунд выдохнула, провела ладонями по лицу. — Ладно, старина, давай сделаем вид, что ничего этого не было. Между нами всё останется по-прежнему.       — Конечно, по-прежнему, — улыбнулся Арнуг. И, посерьёзнев, добавил: — Да, Игтрауд для меня единственная. А тебе я только помог... По-дружески. Ну, и ребёнку я, конечно, буду рад. Очень хотелось бы ещё одну дочку.       Одгунд собрала все душевные силы в кулак, чтобы пошутить:       — По-дружески, значит! Вон оно что! А я-то думала, что я тебе нравлюсь!       Арнуг уловил шутку и сдержанно улыбнулся одними уголками глаз. Он не стал задерживаться в спальне и ушёл, оставив Одгунд наедине с её ощущениями и не навязывая ей в эти непростые для неё мгновения своё общество, и она была благодарна ему за эту чуткость. Она действительно предпочла бы сейчас остаться в одиночестве. Впрочем, в этом был весь Арнуг — как всегда, деликатный. Иначе он и не смог бы поступить.       Арнуг как в воду глядел: точно в положенный срок родилась дочурка — лапушка и очаровашка, внешне — просто копия своего батюшки. Его светлая масть одержала верх, хотя тёмные волосы и глаза считались более сильными наследственными чертами. Но Одгунд была рада, что дочка уродилась в красавца-отца: собственную внешность она привлекательной не считала.       Их с Арнугом дружба не испортилась, осадок неловкости после той ночи постепенно растворился, осталась лишь радость от свершившегося факта: они сообща привели в этот мир новое живое существо, их родную кровинку, очаровательную малютку Брангорис. Игтрауд искренне радовалась пополнению их семейства и тоже души не чаяла в малышке. Одгунд лишь однажды спросила её:       — А ты не... как бы это сказать... Не ревновала меня к Арнугу? Или Арнуга ко мне?       На что Игтрауд, засмеявшись и мягко просияв хрустальным светом своих непостижимо мудрых глаз, ответила:       — Мы все — я, ты, Арнуг — одно целое. Как части целого могут друг друга ревновать? К кому? — И спросила в свою очередь: — А ты что, спустя столько лет всё ещё ревнуешь меня к Арнугу? Я думала, вы с ним друзья.       — Да, любовь моя, мы друзья, — ответила Одгунд словами Арнуга. — Всегда ими были и останемся.       Тосковала ли она по морю, уйдя в длительный отпуск в связи с рождением дочки? Безусловно. Но если отмотать время назад, выбрала бы она иной путь — не рожать и остаться в море? Но матерью она стала осознанно, она сама этого хотела и долго к этому решению шла, а значит, выбора «не рожать» не сделала бы. Дочурку она обожала, хотя в первые месяцы своей жизни та доставляла немало хлопот и голодным плачем порой не давала выспаться. После года ночные кормления сошли на нет, Брангорис стала спать до утра, а вот у её родительницы сон оставался прерывистым ещё несколько месяцев — по привычке. Потом всё наладилось, но и днём своих забот хватало: Брангорис, как маленький ураганчик, не сидела на одном месте дольше пяти минут и вечно куда-то лезла, куда-то вляпывалась, откуда-то падала, что-то роняла, разбивала, портила — словом, всячески бедокурила. Доставалось от неё и вещам её старших братцев, и те порой зубами скрежетали от выходок маленькой сестрички. «Она познаёт мир!» — говорил Арнуг, прочитавший немало умных книг по воспитанию детей. Перекидываться в волчонка малышка научилась, а вот хмарью ловко пользоваться у неё ещё не всегда получалось. Словом, за ней нужен был глаз да глаз. Под конец дня Одгунд, как правило, чувствовала себя предельно вымотанной, и это притом, что Арнуг как отец был глубоко вовлечён в заботы о дочурке и оказывал Одгунд огромную, просто неоценимую помощь.       Если Арнуг был трепетным и чадолюбивым отцом, то Орбрин, батюшка Одгунд, оказался внуколюбивым дедулей и охотно возился с малюткой, но делал это, скорее, в своё удовольствие, нежели по необходимости; основное бремя по воспитанию девочки несли, конечно, её родители. Одним словом, Брангорис росла всеми обожаемой, но нельзя сказать, что слишком избалованной. Купаясь в любви родных, она и сама училась любить. Наблюдая за разнообразными проявлениями чувств близких, она училась разбираться в собственных чувствах, а Игтрауд подпитывала её светом Источника, сиявшим в ней самой, как в хрустальном сосуде, и это способствовало гармоничному развитию девочки. Впрочем, в доме, наполненном любовью и светом души Игтрауд, иначе и быть не могло. Все дети, выросшие под её светлым крылышком, были личностями цельными, здоровыми, жизнелюбивыми и сильными.       Нет, Одгунд совсем не интересовалась этой художницей, их с Игтрауд будущей гостьей. Она предвкушала встречу с родными, по которым успела соскучиться — особенно по Игтрауд и дочке. Их с Брангорис расставание было поистине душераздирающим. Три месяца, которые Одгунд предстояло отсутствовать дома, для такой крошки были просто вечностью, она ещё плоховато воспринимала такое понятие, как время, и ей казалось, что матушка уплывает в море навсегда — оттого она и рыдала так горько и громко, цепляясь за шею родительницы-капитана ручками. При виде её слёз сердце самой Одгунд тоже рвалось в клочья, но возвращение в море рано или поздно должно было состояться, навсегда оставить службу вовсе не входило в её планы. Прощаясь с дочкой на пристани, она благоразумно не снимала шляпу: в отпуске Одгунд отрастила волосы до приличной длины, достаточной для укладки в причёску, а перед отплытием посетила портовую мыльню и остриглась, как того требовал и устав, и необходимость, связанная с условиями плавания. Цирюльник, её давний знакомый, заметил:       — Давненько тебя не было, госпожа корком! Недурно ты обросла...       — Дочку родила, — кратко ответила Одгунд. — Теперь в море возвращаюсь.       — А-а, — понимающе кивнул цирюльник. — Тебя как обычно подстричь?       Одгунд кивнула. Отросшие тёмные пряди упали на пол, голове стало прохладно; Одгунд задумчиво тронула чуть шершавый череп — почти забытое за четыре года ощущение. А вот мастер-цирюльник не забыл её предпочтений: обычно она просила оставить небольшую щетину и лишь изредка при вынужденной необходимости брилась гладко. Зеркальный череп очень шёл Эллейв и Эвельгеру, а вот ей был не слишком к лицу. Честно говоря, с волосами она выглядела куда лучше и в отпуске щеголяла изящной причёской. Но отпуску настал конец, и Одгунд смотрела на свои срезанные пряди, лежавшие на полу. Мастер привёл в порядок её коротко подстриженные бакенбарды, придав им правильную треугольную форму кливера, и вплёл в косицу новую чёрную ленту, после чего Одгунд, натянув идеально чистые и свежие, новенькие перчатки и водрузив на голову шляпу, покинула мыльню. Чётким и скорым шагом направлялась она к своему кораблю, близ которого её уже ждала семья, чтобы попрощаться.       Проводить её пришёл отец, а также Арнуг и Игтрауд с детьми. Ну и, конечно же, растроганный дядюшка Роогдрейм с платочком наготове. Старый, добрый, сентиментальный дядюшка! Ни одно прощание или встреча не обходились без него: он обожал душещипательные сцены и всегда старался при них присутствовать, чтобы посморкаться всласть... Брангорис была на руках у Арнуга, но, едва завидев матушку, тут же потянулась к ней.       — Иди ко мне, моё сокровище, — глуховатым, дрогнувшим голосом проговорила Одгунд, принимая девочку в свои объятия.       С морской причёской Брангорис её ещё не видела и к такому её облику не привыкла, поэтому Одгунд мудро решила, что это стало бы вкупе с расставанием слишком сильным испытанием для дочкиных нервов. Длинная морская косица матушки осталась на месте, а что там под шляпой — этого малышке было не видно. Изменившуюся причёску выдавала только крошечная тёмная щетина на висках, видневшихся из-под форменного головного убора, но Брангорис была слишком заплаканной, чтобы что-то заметить.       — Брангорис, радость моя! — осыпая дочку поцелуями и ласковыми словами, успокаивала Одгунд. — Не плачь, матушка очень скоро вернётся домой.       — Когда? — желала знать девочка. — Завтра?       — Нет, малыш, не завтра, чуть попозже. Наблюдай за садом, милая. Когда созреет второй урожай ягоды золльбер — вот тогда я и вернусь к тебе.       Малышка ещё просто не могла абстрактно представить себе, что такое три месяца, и Одгунд прибегла к такому объяснению, дав ей наглядный ориентир. Конечно, она знала, что дочка будет по десять раз на дню бегать в сад и проверять, не созрели ли на раскидистых кустах длинные душистые грозди иссиня-чёрных ягод, но другого способа втолковать ей это она не придумала.       Весь первый день плавания Одгунд была сама не своя, глаза ей то и дело застилала рвущая сердце картинка — залитое слезами личико Брангорис, а шеей она ещё долго ощущала призрак цепкой хватки её ручек. Экипаж понимал, в чём дело: все видели трогательную сцену расставания госпожи коркома с маленькой дочуркой под «музыкальное сопровождение» в виде оглушительно сморкающегося седовласого господина. Крошка рыдала на весь порт, расчувствовавшийся пожилой господин трубил носом не хуже корабельного гудка, у самой госпожи коркома тоже подрагивали губы, как она ни старалась их сурово сжимать, а глаза... Этот устремлённый на ребёнка взгляд, жадный и трепетный, тоскующий, влажно сверкающий, не поддавался описанию!.. Одним словом — взгляд матери. Впрочем, никто не лез к ней со словами сочувствия, и только вечером, в конце второй дневной вахты, помощник Кермберт сказал осторожно:       — Чудесная у тебя малютка, госпожа корком... Ничего, море исцелит твою душу.       Одгунд вместо благодарности за участие лишь поморщилась, и помощник смолк. Впрочем, он оказался прав: долгожданное возвращение на столь любимый ею морской простор стало само по себе врачующим. Все девять месяцев беременности, а потом три года и три месяца дочкиной жизни Одгунд была с ним в разлуке, оно часто снилось ей ночами... И вот — воссоединение состоялось. Расставание с Брангорис и её пронзительный, душераздирающий плач омрачили его, и сердце навьи-капитана ещё подрагивало, но постепенно она отошла, отмякла и наконец почувствовала себя на своём месте — в своей родной стихии. В отпуске она носила гражданский костюм и туфли, а капитанский мундир и высокие форменные сапоги ждали своего часа в шкафу; Одгунд с улыбкой вспомнилось вдруг, что дочка, всюду совавшая свой любопытный носик, очень любила играть с блестящими пуговицами, а однажды умудрилась застрять обеими ножками в сапоге, заставив свою родительницу расхохотаться до слёз. «Брангорис! Ты как ухитрилась сюда влезть? — смеялась Одгунд. — Чудо ты моё!» Ловушка оказалась коварной и крепкой, и пришлось звать на помощь батюшку. Спасение дочки из сапога Арнуг обратил в весёлую игру: предмет обуви превратился в морское чудовище, которое хотело проглотить девочку.       Словом, с мундиром матушки Брангорис была хорошо знакома, но в ту пору он висел на вешалке отдельно от своей владелицы, а вот когда наконец оказался на неё надет, это получилось не очень-то весело... А вернее, ужасно печально, ведь матушка уплывала на огромном корабле далеко-далеко... Девочка цеплялась за знакомые блестящие пуговицы и чуть не вырвала с «мясом» одну из них. Всю свою ласку и нежность Арнуг призвал на помощь, чтобы успокоить Брангорис и дать возможность Одгунд наконец взойти на борт; дочкины ручки отцепились от матушкиного мундира, но, стоя на своём капитанском мостике, Одгунд с горестным содроганием сердца ещё долго слышала громкий безутешный рёв своего чада.       Конечно, в рейсе мысли Одгунд то и дело летели к её маленькому золотоволосому чуду. Как она там? Тоскует? Плачет? Не забыла ли матушку? Нет, что за ерунда, как можно забыть собственную родительницу? Но три месяца — относительно небольшой срок для взрослого, а для такой малютки это целая огромная жизнь с кучей впечатлений. Не сотрётся ли, не затеряется ли среди них родное лицо?       Во сне её целовали нежные губы любимой Игтрауд, а душу чаровал хрустальный свет её удивительных глаз. Эти глаза были похожи на чистейшие, прозрачные кубки, наполненные неземным сиянием, которое росло и усиливалось год от года. Его первые проблески озаряли её взгляд давно, ещё в те времена, когда Игтрауд впервые появилась в доме матушки Одгунд, госпожи Аэльгерд; навья-капитан и сама уже не помнила, когда в её сердце забрезжил самый первый лучик чувств — ещё не осознанных, смутных, как затянутый туманной дымкой рассвет. Наверно, в те юные дни они и зародились, а потом росли и взрослели вместе с самой Одгунд. Немало времени им потребовалось, чтобы созреть! Лишь в том приснопамятном плавании, которое Игтрауд предприняла перед написанием своей поэмы, Одгунд поняла: это любовь. Увы, едва признание сорвалось с её губ, как сердце тут же оказалось разбитым: в то время никто не мог затмить в душе Игтрауд её волка, она принадлежала ему одному. Но позднее сама же она и исцелила разбитое сердце своим нежным пожатием руки и этими незабываемыми словами: «Дорогие Арнуг и Одгунд, станьте моими супругами!»       Как Одгунд теперь корила себя за своё первоначальное опрометчивое «нет», продиктованное гордостью! Это жестокое слово заставило любимую женщину проливать слёзы, и Одгунд долго не могла простить себе этого. Она попыталась загладить свою вину в стельку пьяным, сопливым и слезливым «да», и возлюбленная была счастлива услышать его — пусть хотя бы и такое, пьяное и сопливое. Но ведь сначала-то прозвучало «нет» — острее кинжала, холоднее стали... Как можно было ранить самое прекрасное на свете, самое драгоценное сердце этим словом-клинком?! Утром протрезвевшая Одгунд просила прощения за это «нет», и они целовались у окна, озарённые рассветными лучами. Конечно, Игтрауд всё простила — самая мудрая, самая ласковая и удивительная на свете, нужная как воздух Игтрауд.       Она до сих пор оставалась для Одгунд такой — самой нужной, самой непостижимой и сияющей, как божество. К ослепительным и чистым, как снежные горные шапки, высотам её души хотелось стремиться, но для этого требовалась немалая работа над собой — чтобы дотягиваться до неё, соответствовать ей. Но она сама никогда не старалась над кем-либо возвыситься, её всегда отличала предельная скромность и отсутствие малейшего намёка на гордыню. Как подлинная святость не бьёт себя в грудь и не кричит на каждом углу о том, как она ошеломительно, недосягаемо свята, так и Игтрауд никогда не выпячивала собственных достоинств, не любовалась собой. Впрочем, отсутствие гордыни не означало также отсутствия достоинства — о, им Игтрауд обладала в полной мере. Это было удивительное, тихое и лучистое сочетание величия и смирения в едином сияющем хрустальном кубке, и напиток из этого сосуда Одгунд пила, как божественный, очищающий душу нектар.       Такова была её любимая — самая прекрасная женщина на свете, самая необходимая, самая нежная, самая светлая и невероятная. Хрупкая и вместе с тем обладающая огромной силой. Но сила эта была особая, не слишком очевидная и не бросающаяся в глаза. Потому что силен не тот, кто пробивает каменные стены, а тот, кто, не двинув и пальцем, заставляет эти стены устоять вопреки любому натиску. Сила Игтрауд была именно такого рода — невидимая, но при необходимости ощутимая.       Ключевое слово — при необходимости.       Силён не тот, кто побеждает страну за страной, повергая в прах армию за армией. И даже не тот, кто из забитого и подвергаемого травле и насмешкам существа с врождённым изъяном строения челюсти планомерно и целеустремлённо превращает себя в могущественную и воинственную правительницу, потому что именно этот путь столь же планомерно и неумолимо привёл его на самое дно Голодной Бездны с каменным воздухом.       Силён тот, кто способен светом и музыкой своих крыльев раздробить каменный воздух и задыхающуюся душу из страшной Бездны достать.       Воинственные правительницы, несомненно, сильны. Но Хранители их душ — намного сильнее. Обязаны быть сильнее, потому что как иначе они смогли бы взять своих подопечных за шкирку и вытащить их из беспросветных глубин, в которые те сами себя загнали?!       Этой силы не видел лишь тот, кто привык смотреть не глубже поверхности и судить «по одёжке».       И Одгунд преклонялась перед этой силой, с виду такой мягкой и ненавязчивой, скромной и изящной. Под светлыми одеждами и лучистой улыбкой пряталась непробиваемая броня Хранительницы души девочки с удочкой.       Преклоняясь перед этой силой, смутно проступавшей в Игтрауд задолго до роковых событий, Одгунд уважала её преданность выбранному пути. Если та почему-то выбрала хранить верность Дамрад, никто не имел права пытаться её с этой непростой стези свернуть. И Одгунд отступилась с болью разбитого сердца, которому, впрочем, спустя некоторое время суждено было исцелиться. В те нелёгкие времена ещё не настал звёздный час для её любви, но её терпению суждено было увенчаться самой желанной наградой — рукой и сердцем прекрасной Игтрауд.       Исцелённое сердце дождалось своего счастливого мига — оно получило головокружительную возможность шептать хмельными от поцелуев губами на ушко возлюбленной два слова... Всего два, но зато каких! От этих слов хрустальные глаза-кубки опять мерцали слезами, но то были уже иные слёзы — слёзы счастья, горьковато-сладостного и пронзительного.       И эти два слова были — «моя Игтрауд».       Любимая могла бы запретить Одгунд их произносить, потому что только её самый родной на свете волк называл её так, и ей было бы слишком больно слышать их из других уст... Но она не запретила, она выпила до дна и впитала до последней капли эту сладкую боль, приняла в себя этот светлый и пронизывающий луч. Она не только приняла эти слова от Одгунд, но и шепнула в ответ: «Да, твоя».       И этот шёпот-дыхание, шёпот-прикосновение окрылил Одгунд, вознеся её на сверкающие вершины блаженства. Разве можно не назвать самым счастливым тот трепетно-сладкий миг, когда любимая женщина говорит: «Я твоя»?! И не только её уста произносят эти благословенные слова, но и взгляд сияет ими, и объятия её нежных рук пропитаны этим «да». Она не лжёт, не притворяется, не уступает снисходительно, она искренна и чиста, потому что она просто не смогла бы раскрыть свои объятия тому, кто ей не желанен и не дорог. А она раскрыла Одгунд не только объятия, но и впустила её в страстный и сладостный обхват своих ног, и Одгунд была в ней, погружалась в неё с упоением, дрожа и шепча всё те же два слова, сколь влюблённые и хмельные, столь же и пронзительные для сердца Игтрауд. Такие непростые, такие особенные для неё слова...