Дочери Лалады. Полуденное море

      Таким образом, мысли Одгунд в этом плавании были поделены между любимой женщиной, тоской по дочке и службой, а на госпожу с мольбертом она почти не обращала внимания, лишь вскользь отмечая её присутствие на палубе пассажирского корабля. А вот художницу госпожа корком заинтересовала не на шутку, о чём красноречиво свидетельствовала направленная в сторону капитанского мостика подзорная труба, купленная госпожой Эримунд в порту.       При этом она мило и благосклонно общалась сразу с несколькими пассажирами-мужчинами и принимала их знаки внимания разной степени выраженности, а также напропалую заигрывала с капитаном. Бедняга Хемельриг, не слишком искушённый в делах сердечных, похоже, принимал её флирт за чистую монету и, судя по всему, уже успел воспламениться романтическими помыслами, а то и, чего доброго, матримониальными мечтами. Обворожительная госпожа путешествовала одна, а не с семьёй, и это давало надежду, что она холостячка... Хотя, будь у неё муж или даже парочка таковых, что помешало бы ей обращать внимание на других мужчин? Никакими законами не ограничивалось число супругов, которыми она могла обзавестись, ограничения накладывали лишь её собственные возможности. Она могла взять хоть десятерых, если была способна их прокормить (в случае, если они не работали).       «Эх, Хемельриг, Хемельриг, — вздыхала про себя, усмехаясь, Одгунд, порой замечавшая их общение в свою подзорную трубу. — Да не нужен ты ей, дуралей, это же ясно как день. Она просто так забавляется, приятно проводит время, скрашивая своё путешествие этой игрой, а ты уши развесил и губу раскатал».       Но того, что казалось ей очевидным со стороны, Хемельриг не видел. Или не хотел замечать, ослеплённый своими надеждами. Хоть Одгунд и было жалко молодого напарника, но, с другой стороны, вмешиваться она не считала нужным. К чему ей это? Сами разберутся. В конце концов, все так или иначе неизбежно получают свою долю сердечной боли, вот и Хемельриг пусть опыт приобретает, свои собственные шишки набивает. Авось, выйдет из этого плавания пусть и порядком разочарованным, но зато умудрённым и познавшим жизнь. Салага он ещё, конечно, хоть и облачён в капитанский мундир. Какой у него год службы уже пошёл после выпуска из корабельной школы? Второй? Эх, молодо-зелено... Впрочем, парнишка он славный, умница, круглый отличник учёбы, Арнуг за него ручался. Так-то да, молодец он, конечно, служит хорошо, но жизненного опыта у него пока — как у птенца неоперившегося. Юнец, милый и смешной желторотик. Временами навья-капитан испытывала к Хемельригу что-то вроде родительской нежности, но старалась не слишком проявлять покровительственность: молодым всегда обидно, когда их за детей считают.       Стоя на мостике и с ностальгической усмешкой глядя вдаль, Одгунд уносилась воспоминаниями в собственную юность, когда внезапно услышала приятный женский голос:       — Госпожа корком, прости, что отвлекаю тебя от служебных обязанностей...       От неожиданности Одгунд озадаченно сдвинула брови. Перед ней стояла художница, по всей видимости, преодолевшая расстояние между кораблями по мостику из хмари, и с беззастенчивым любопытством взирала на неё своими большими и ясными светло-серыми глазами, опушёнными густыми щёточками тёмных ресниц. Преодолев первоначальную оторопь и с военной галантностью прищёлкнув каблуками, Одгунд поприветствовала её:       — К твоим услугам, госпожа... Э-э...       Вышла заминка: имя художницы никак не хотело всплывать в памяти. Та ничуть не обиделась на это и любезно подсказала:       — Эримунд.       — Кхм, да... Госпожа Эримунд, — закончила своё приветствие Одгунд.       Улыбнувшись и кокетливо дрогнув пушистыми опахалами ресниц, художница уточнила:       — Если не ошибаюсь, госпожа Одгунд, супруга уважаемой госпожи Игтрауд?       — Не ошибаешься, любезная сударыня, — чуть поклонилась навья-капитан, пытаясь откопать в памяти титул, которым именовалась то ли сама Эримунд, то ли какая-то её родственница. Впрочем, раскопки успехом не увенчались.       — О, какое удачное стечение обстоятельств! — воскликнула художница, радостно просияв. — А я как раз направляюсь в Гвенверин... Уважаемая госпожа Игтрауд любезно выслала мне приглашение в свой гостеприимный дом. Некоторое время назад я имела честь познакомиться с ней лично, и госпожа Игтрауд даже приобрела кое-какие мои картины.       — Так точно, сударыня. Кажется, припоминаю что-то в этом роде, — кивнув, проговорила Одгунд.       — Твоя супруга рассказывала тебе обо мне? — дружелюбно полюбопытствовала Эримунд.       — Так точно, упоминала, — снова кивнула Одгунд. Тут титул внезапно вынырнул из памяти, и она добавила: — Высокочтимая мэйфрин.       — О нет, я не ношу титул, мэйфрин пока ещё моя матушка, которая сейчас в добром здравии, — мелодично засмеялась Эримунд. И промурлыкала с некоторым жеманством: — Впрочем, в нынешние времена титулы уже ничего не значат... Никакой силы и влияния за ними больше не стоит, только богатая и древняя история. Кстати, об истории... Уверена, госпожу Игтрауд заинтересовал бы наш старинный родовой замок! Увы, наше с ней общение прервалось, и я не успела пригласить её к нам, но надеюсь, что вы с ней когда-нибудь навестите наше живописное захолустье. Поверь, госпожа корком, каждая кочка, каждый камень и пядь нашей земли просто пропитаны исторической древностью!       — Благодарю за приглашение, госпожа Эримунд, весьма любезно с твоей стороны, — снова чуть поклонилась Одгунд с щелчком каблуков.       Рулевой, в присутствии которого происходило это общение, старательно делал вид, что это его совершенно не касается, и усердно исполнял свои обязанности, но глаз его так и косил в сторону двух собеседниц, горя любопытством. Ещё бы! Кажется, наклёвывалось кое-что интересненькое, способное внести свежую струю и разнообразие в служебную рутину. Вся команда прекрасно знала, что госпожа корком состояла в браке, а также недавно стала матерью, а эта дамочка с пышными розовыми перьями на шляпе так и ела, так и пожирала её глазами! Всю свою новенькую, недавно купленную подзорную трубу на неё проглядела. Картиночки свои на палубе малюет, а сама на госпожу коркома глаз положила. А голосок-то, голосок какой! Слаще мёда, нежнее весеннего ручейка... Ох и жеманница! Ну, как пить дать — заигрывает. Интересно, устоит ли госпожа корком перед её чарами?       От внимательного взгляда Одгунд, конечно, не укрылся интерес рулевого. В их с Эримунд сторону матрос старался не смотреть, но его ухо красноречиво торчало, ловя каждое их слово. Она поморщилась: ну всё, теперь точно команда судачить начнёт, слухи пойдут, разговорчики... Зачем ей это всё? Напустив на себя служебный холодок, она проговорила суховато:       — Очень приятно было с тобой побеседовать, госпожа Эримунд. А теперь прошу меня извинить: мне пора возвращаться к моей службе.       Художница не сводила с неё смеющихся, дерзких глаз. Словно не замечая холодности навьи-капитана, она по-прежнему любезно и мило улыбалась.       — Да, госпожа Одгунд, разумеется, — ласково мурлыкнула она. — Не смею тебя долее задерживать. Одна только маленькая просьба: не разрешишь ли ты мне разместиться на пару часиков здесь, на палубе корабля охраны? Мне хотелось бы сделать несколько набросков. Очень уж колоритные ребята подобрались в твоём экипаже, такие яркие типажи! Так и просятся на холст! Я никого не побеспокою и никому не помешаю, обещаю.       — Да, госпожа Эримунд, пожалуйста. Корабль в твоём распоряжении, — кивнула Одгунд.       Попрощавшись с художницей подчёркнуто галантным и чеканным щелчком каблуками (вежливость всё-таки никто не отменял), она приподняла шляпу, чуть поклонилась и двинулась по палубе в сторону носа. Её охватило странное чувство, будто всё это ей о чём-то напоминало... Ах да, конечно же! Плавание с Игтрауд перед написанием поэмы. Та тоже всюду совала свой любознательный милый носик, делала наброски и зарисовки, даже с командой подружилась весьма находчивым способом — начала составлять словарь солёных морских выражений...       Но кто Игтрауд — и кто эта особа!.. Как бы эта обедневшая аристократка с претензией на художественный дар ни старалась, как ни лезла из кожи вон, все её попытки «косить» под Игтрауд выглядели лишь жалкой пародией. Мышь рядом с горой — вот кем дама с мольбертом казалась по сравнению с Игтрауд.       Вопреки своим обещаниям никого не беспокоить, госпожа Эримунд своим присутствием на корабле всё-таки вызвала нездоровое и неуместное оживление среди команды. Экипаж отвлекался от работы, глазея на «дамочку» с недвусмысленной плотоядностью во взглядах, посмеивался, перемигивался... Едва завидев Одгунд с суровым лицом и сдвинутыми бровями, матросы сразу делали «морды кирпичом» и напускали на себя деловой вид, но стоило ей пройти мимо, как перемигивания и хихиканье возобновлялись.       Госпожа Эримунд пристраивалась со своими художественными принадлежностями то там, то сям, набрасывая то фигуру матроса, то детали корабельного снаряжения, и её большая кожаная папка наполнялась новыми и новыми рисунками. Следовало воздать ей должное: работала она весьма умело и технично, сразу было видно, что изобразительным искусством она не балуется от безделья, а занимается на неплохом профессиональном уровне. На любителя за работой она была не похожа: рисунки так и вылетали из-под её карандаша — стремительно, ловко, мастерски. Видимо, действительно всё-таки художница, а не балующаяся рисованием бездельница.       Но если бы она только работала — тогда ещё ладно. Но ведь она ещё и успевала любезничать с командой, отвлекая ребят от службы. Они скалили клыки в улыбках от уха до уха, раскланивались, отвешивали гостье комплименты и сыпали скабрёзными шуточками, а госпожа Эримунд, не отрываясь от рисования, купалась в лучах всеобщего внимания и, похоже, откровенно наслаждалась этим. Словом, на рабочий настрой команды она действовала крайне разрушительно, расшатывала моральную стойкость и привносила веяние весёлого хаоса в обстановку на борту. Не имело смысла отрицать: команду она очаровала в два счёта — гораздо быстрее, чем Игтрауд в своё время. Но Игтрауд и не вела себя так развязно, так вызывающе, с таким неприкрытым кокетством... Это было не в её духе.       Одгунд понимала: если так будет продолжаться ещё хотя бы час, команда совсем распояшется, и восстановить прежний порядок будет очень сложно. Не только матросы, но даже весь офицерский состав расслабился и начал морально разлагаться просто на глазах. Даже помощник Кермберт, которого Одгунд знала с очень хорошей стороны и была уверена в его стойкости, оказался не в силах противостоять чарам гостьи и тоже поплыл: это было заметно по блеску его глаз и сальной улыбочке.       — Кермберт, возьми себя в руки! — сурово осадила его Одгунд. — И не отвлекайся от служебных обязанностей.       — Есть, госпожа корком! — гаркнул тот, вытянувшись.       Никакие призывы к совести и увещевания навьи-капитана не имели на команду устойчивого воздействия: её вроде слушались, но стоило ей отвернуться, как беспорядок и моральное разложение продолжались с новой силой. Было ясно как день: нормальную рабочую обстановку на борту восстановить не удастся, если не удалить с корабля сам расшатывающий дисциплину фактор. Но, с другой стороны, попросить госпожу Эримунд покинуть корабль — это просто расписаться в собственной беспомощности. Какой же Одгунд капитан, если одна-единственная озорная женщина вывела её команду из повиновения и превратила усердных, умелых и вышколенных ребят в стаю озабоченных, возбуждённых волчар?       С каждой минутой в груди Одгунд нарастало клокочущее негодование. Команда уже откровенно игнорировала её приказы или исполняла нехотя, как бы делая ей одолжение, а госпожа Эримунд всё никак не унималась: то к одному матросу подойдёт, чтобы набросать его «колоритное лицо», то со штурманом полюбезничает, то сделает вид, что ей очень трудно преодолеть ступеньки, и тут уж недостатка в желающих оказать даме помощь не было. Её подхватывали на руки и переносили в требуемое место — и всё с клыкастыми плотоядными улыбочками, с шутками-прибаутками, со смехом и развязными, сальными остротами. К ней уже выстроилась очередь из моряков, которые соревновались, чья физиономия самая колоритная, а значит, наиболее достойная быть запечатлённой на бумаге.       Одгунд понимала: ещё мгновение — и она просто взорвётся. С командой уже никакого сладу не было, все забыли о работе, а госпожа корком стала для них просто пустым местом. Это был её полный провал как корабельного командующего, полное фиаско. Виновница всего этого хаоса тем временем виртуозно и быстро, в пару росчерков карандаша рисовала забавные преувеличенные портреты — дружеские шаржи и раздавала морякам, звонко смеялась над их грубоватыми и неприличными шуточками, но Одгунд ровным счётом ничего не могла с ней сделать — по крайней мере, способами, которые не выходили бы за рамки учтивости. Моряки, получившие шаржи, увлечённо рассматривали их, обменивались друг с другом, тыкали в рисунки пальцами и потешались над карикатурными, но узнаваемыми лицами своих товарищей. Просто ржали, как кони, забыв обо всём.       Нужно было с этим что-то делать, причём срочно.       — А ну-ка, ребятушки, пропустите меня, — сказала Одгунд, раздвигая плечом толпу, обступившую художницу.       Как говорится, не можешь победить хаос — возглавь его. Одгунд не кричала, не раздавала тумаки и зуботычины направо и налево, она пробралась в центр беспорядка и обратилась к его движущей силе:       — Госпожа Эримунд, а может, меня изобразишь в таком же юмористическом ключе? У тебя, как я вижу, недюжинный талант. Ты имеешь огромный успех у моей команды — даже, я бы сказала, чрезмерный.       Эримунд, блеснув озорными, вызывающими искорками в глазах, с улыбкой ответила:       — Если тебе это угодно, госпожа корком — что ж, изволь.       Её карандаш стремительно полетел по новому, чистому листу. Моряки пристально наблюдали за его полётом, за рождением линий и штрихов, и постепенно на бумаге начали проступать знакомые черты... Но они не были карикатурно искажены, Эримунд изображала Одгунд реалистично и даже с некой толикой романтического ореола. Когда портрет был готов, кто-то из матросов воскликнул разочарованно:       — Похоже на госпожу коркома, но что-то не очень смешно вышло, сударыня!       — Простите, ребята, — с улыбкой ответила Эримунд, не сводя с Одгунд пристального, задумчивого взора. — В случае с госпожой коркомом чувство юмора мне изменило. Сама не знаю, почему.       В её глазах искрилась, отражаясь, морская даль, в которой можно было затеряться и утонуть, как в лазоревой бездне, и Одгунд несколько мгновений стояла как вкопанная, будто скованная какими-то чарами. Она не сразу взяла протянутый ей листок с портретом, а когда всё-таки ухватила пальцами его край, то встретила неожиданное сопротивление. Рука Эримунд не разжималась, и они некоторое время были соединены бумажным прямоугольником, как некой перемычкой, мостиком. Пальцы художницы наконец отпустили листок, и он остался в руке Одгунд. Матросы наблюдали эту сцену, как заворожённые, а когда у них на глазах госпожа корком склонилась над рукой гостьи в церемонном и галантном поцелуе, во взглядах некоторых появилось мечтательное выражение, а кто-то многозначительно, понимающе заиграл бровями. Опять начались весёлые перемигивания, но Одгунд, не сводившая глаз с художницы, ничего вокруг себя не замечала.       Эримунд как будто смутилась, её озорство слетело с неё, точно сорванное ветром покрывало. Глаза, став серьёзными, пронзительно-пристальными, уже не сверкали неукротимым весельем, и она вся присмирела, притихла. Мерещилось это Одгунд, или на щеках художницы действительно проступили розовые пятнышки румянца?       — Благодарю за добрые слова о моём таланте, госпожа корком, — негромко, мягко промолвила Эримунд. — Мне очень приятна твоя похвала. Приношу свои извинения за небольшой беспорядок, который я привнесла своим присутствием на корабле... Я обещала никому не мешать, но не сдержала слово... И за это я тоже прошу прощения. Ты не сердишься, любезная госпожа Одгунд? Я не хотела тебя злить, это вышло ненамеренно... Я иногда не чувствую границ дозволенного и слишком увлекаюсь.       Это прозвучало вполне искренне, без жеманства и кривлянья. Вся эта игривость и напускное озорство были маской, которая вдруг упала... Пожалуй, Одгунд сейчас видела настоящее лицо Эримунд — красивое и нежное, тонкое, с еле заметно проступавшей печалью в глубине взгляда. Это лицо уже не вызывало ни раздражения, ни бешенства, ещё недавно вулканом клокотавшего в груди у навьи-капитана, и смотреть на него было, пожалуй, даже приятно.       — Благодарю за возможность поработать на борту твоего корабля, госпожа корком, — сказала Эримунд всё с той же подкупающей искренностью. — Я собрала прекрасный материал и чрезвычайно приятно провела время. Приношу извинения за некоторые неудобства, связанные с моим присутствием... Обещаю, такого больше не повторится.       Среди матросов раздались разочарованные возгласы:       — Сударыня! Не уходи так рано! Оставайся ещё!       — Никаких неудобств ты не причинила, госпожа! Наоборот, ты всем только в радость здесь!       Эримунд обвела команду ласковым, чуть виноватым взглядом.       — Нет, парни, я перешла границы и слишком сильно испытывала на прочность терпение госпожи коркома. Пожалуй, я злоупотребила её гостеприимством. Прошу вас, возвращайтесь к работе, ведите себя хорошо и не сердите госпожу Одгунд. Была рада провести с вами время, ребята. Это было очень весело. Вы все просто замечательные!       Бросив напоследок на Одгунд задумчиво-грустный взгляд, Эримунд по мостику из хмари перебежала на пассажирский корабль — тонкая, стройная, легконогая, как горная козочка. Под мышкой она зажимала распухшую от множества рисунков папку. Обернувшись на миг на середине мостика, она помахала Одгунд рукой и улыбнулась широко, лучисто и искренне. Одгунд не улыбнулась в ответ, но приподняла шляпу в прощальном движении.       Чуть позднее, в конце второй дневной вахты, помощник Кермберт сказал виновато:       — Ты уж, госпожа корком, того... извини за сегодняшнее. И на дамочку эту не серчай... Озорунья она, конечно, и шалопутка, но не скверная... Славная она очень.       — Я не сержусь, старина, — ответила навья-капитан. И добавила строго: — Но чтобы такого, как сегодня, впредь больше не повторялось!       — Ни-ни, госпожа! — воскликнул тот. — Ни в коем разе! Самому стыдно. Я ж порядок на борту обеспечивать должен, а сам тоже... туда же. Голова закружилась малёхо...       — У всех она сегодня закружилась, — усмехнулась Одгунд. — И совсем не «малёхо», а просто безобразно.       Помощник клятвенно заверил, что больше никаких нарушений дисциплины на борту не допустит. Это входило в его обязанности самым прямым образом.       Этой ночью Одгунд долго не спалось, и думы её были отнюдь не лёгкими. Размышляла она о сегодняшнем безобразии, учинённом Эримунд, и приходила к неутешительному выводу: её собственная способность держать команду в подчинении не выдержала испытания. Прекратить хаос удалось, лишь обезвредив его главный источник — до этого команда была совершенно неуправляемой, будто с ума все посходили. Или что-то вдруг вселилось в ребят, с которыми до сегодняшнего дня у Одгунд не возникало особых трудностей. Но была ли она на самом деле для них авторитетом? Уважали ли они её в действительности или подчинялись просто по привычке, потому что так по уставу положено, а её собственная личность не имела значения? Неужели за четыре года отпуска она расслабилась, растеряла навыки? Или материнство как-то изменило её, сделало мягкотелой слюнтяйкой? Её, суровую героиню Гильгернской битвы и носительницу ордена бриллиантовой звезды, держали в своём плену объятия маленьких детских ручек... Не за шею, а за сердце и душу они её держали.       Несомненно, после рождения дочки прежней ей уже не стать, но были ли эти изменения в ней к худшему или к лучшему, она пока не разобралась.       Задавая себе эти невесёлые вопросы, Одгунд раздумывала также и о силе, которой обладала эта женщина — несомненно, очень яркая, красивая, необычная. Далеко не каждый мог вот так прийти и как по щелчку пальцев просто свести всю команду с ума. Для этого нужно было иметь что-то внутри — какую-то магию притягательности, особую власть... На ум приходили «щупальца» Дамрад, но то была, конечно, уже совсем «тяжёлая артиллерия», а тут волшебство всё-таки полегче — более весёлое, светлое, озорное.       Эримунд была вовсе не так проста, как хотела казаться... За маской неисправимой кокетки и неукротимой озорницы что-то пряталось, какая-то печаль — пресловутая загадка. Но стоило ли пытаться её разгадать? Не могло ли это обернуться какими-нибудь новыми неприятностями? Может, лучше и безопаснее держаться от неё подальше?       И в действительности ли Одгунд «обезвредила» Эримунд? Если да, то чем удалось её утихомирить? Проявленным к ней вниманием? А может, эта шутница сама укротилась? Просто сжалилась над Одгунд, потерявшей власть над собственной командой, и прекратила свои выходки. Никчёмное, должно быть, зрелище из себя представляла госпожа корком, в один миг оказавшаяся словно за борт выброшенной...       Снова и снова по кругу бегали невесёлые мысли Одгунд. Никудышный она корком, если оказалась беспомощной даже не перед лицом военной опасности или при нападении морского чудовища, а лишь перед озорством красивой женщины. Вовсе не многочисленная и могучая армада противника одержала над ней победу, а просто одна-единственная женщина.       Нет, не «просто». Нутром Одгунд чуяла: далеко не так просто тут всё, как могло сперва показаться.       Пару дней ничего не происходило, команда была шёлковой и вела себя образцово. Все пытались загладить вину перед госпожой коркомом, а потому работали в поте лица и были кроткими, как щеночки. Кое-кто с грустью поглядывал в сторону пассажирского корабля: не появится ли очаровательная госпожа художница? Но Эримунд куда-то пропала, среди гуляющих по палубе путешественников её не было видно, и Одгунд поймала себя на мысли, что это её беспокоит. И одёрнула себя: ещё не хватало думать о ней... Место ли взбалмошной красавице в её мыслях рядом с любимой Игтрауд и дочкой? И сама ответила на свой вопрос: нет, не место. А значит, и думать об Эримунд не следовало. Гнать её из головы поганой метлой!       Но гнать не всегда получалось. Приходилось признаться себе: да, эта загадочная грусть в глазах зацепила Одгунд и озадачила, манила к себе, как далёкая таинственная звезда... Впрочем, кто его знает? Может, тайна эта выеденного яйца не стоила? Может, загадочность — тоже лишь одна из масок Эримунд? Могло оказаться, что под всеми этими искусно накрученными слоями совсем ничего и не пряталось. И она просто пустышка...       Поздним вечером, в самом конце первой ночной вахты, Одгунд в своей капитанской каюте перелистывала страницы поэмы «Сто тысяч раз», с томиком которой никогда не расставалась в плаваниях. На столе стояла початая бутылка «крови победы» и чарка. А что? Время нерабочее, она могла и позволить себе чуть-чуть расслабиться... У команды, конечно, вахты (на сухопутном языке — рабочие смены) были расписаны на все сутки, и работа на корабле никогда не прекращалась. За порядком наблюдали вахтенные начальники, а госпожа корком ночью чаще всего отдыхала, и лишь какая-то из ряда вон выходящая, экстренная ситуация (к примеру, неспокойная погода или шторм) могла заставить её бодрствовать в ночные часы. Сейчас всё было спокойно и благополучно, работа на корабле шла своим чередом, и присутствие коркома на своём служебном месте не требовалось.       Одгунд кормила грудью до двух дочкиных лет, столько же времени она не брала ни капли горячительного в рот. Завершив кормление, она позволяла себе изредка пропустить чарочку «крови победы» — сурового напитка, который она, как многие моряки, предпочитала всем остальным. Для неё он имел ещё и особый смысл: Одгунд стояла у истоков его появления, разделив с сестрой, Арнугом и другими офицерами то самое первое, страшное поминальное питьё — кровь матушки, смешанную со спиртом. Самую настоящую кровь, выпущенную из жил госпожи Аэльгерд сразу после её гибели на борту «Победы» во время сражения у мыса Гильгерн. Затем её тело опустили в бочку с крепким хмельным напитком, чтобы в относительной сохранности довезти до родины. Возможно, тот обряд мог показаться кому-то странным, диким и отвратительным, но что сделано — то сделано. Теперь уже не было смысла и необходимости оправдываться перед кем-либо за те поминки, проведённые прямо над бездыханным телом незабвенной навьи-флотоводца.       Но напиток в бутылке кроваво-красным делали, конечно, ягоды. Жгуче-кислый, суровый вкус был у него, а его крепость колебалась от сорока двух до сорока пяти градусов.       Поэма, «кровь победы» и Игтрауд — всё это тесно переплеталось в душе Одгунд. А ещё к букету этого «напитка» примешивалось то хмельное «сто тысяч раз твоя, сто тысяч раз "да"». Конечно, любимая и прекрасная Игтрауд озаряла и рассеивала мрак своим светом, и её незримое присутствие делало погружение Одгунд в поэму и стоявшие за ней события не таким тягостным.       Зачем Одгунд предавалась этому занятию? Зачем листала в сумраке каюты страницы, воскрешая в своей душе холод туч над мысом Гильгерн? Вероятно, чтобы не думать о тайне печальных глаз Эримунд... Лучше думать о милой Игтрауд, чьи светлые крылья были в кровь изодраны об эту битву. Она не присутствовала при сражении, но оно повторялось и проигрывалось снова и снова в её груди, пока она работала над поэмой. В душе и сердце Одгунд Игтрауд была его участницей и самой главной его героиней, вполне заслужившей свою бриллиантовую звезду... Впрочем, никакие бриллианты не могли вознаградить её за то, что она сделала как Хранительница. Однажды Одгунд увидела во сне огромный сияющий корабль, на котором уносились в светлый чертог души всех павших в этой битве, и матушка тоже была на его борту. «Это сделала Игтрауд, — сказала она дочери. — Её поэма — больше, чем просто поэма. Её труд неизмеримо больше! Это не просто труд, это величайший, ни с чем не сравнимый подвиг».       В том же сне Одгунд видела и девочку с удочкой, которую Хранительница с сияющими крыльями вытащила со дна страшной бездны с каменным воздухом. Тысячи павших на том корабле вместе с матушкой тоже могли отправиться в бездну, но благодаря Хранительнице они туда не попали, они уплыли к свету.       Но и этого мало! Не только они спаслись, спасены были и все, кто пал жертвами войн Дамрад — все, кого она повела за собой и увлекла вместе с собой в бездну. Да, они стали орудиями в её руках, но должны были разделить с ней её судьбу в посмертии. Но Хранительница протянула им своё спасительное крыло, и они смогли уплыть по целительной реке в чертог света.       Десять... нет, сто тысяч самых таинственных тайн грустных художниц и рядом не стояли со всем этим чудом, с этой незримой битвой, с этим тихим, скромным и сияющим величием победительницы. Такая мелочь, что и думать о ней не стоило.       Опрокинув в себя третью стопку и закусив тонким ломтиком солёного мяса, Одгунд убрала бутылку в шкафчик и вышла на палубу подышать воздухом. Над кораблём раскинулась такая звёздная бездна, что казалось, будто он не по морю продвигается, а плывёт в небесах. Да, всё это уже было, подумалось Одгунд. Не хватало только Игтрауд и её улетевшего покрывала...       — Госпожа корком, прости, что снова тебя беспокою...       Одгунд не обернулась на голос — стояла, стиснув челюсти до суровых желваков на скулах. Её нежно коснулись лёгкие руки, и она, открыв глаза, застыла в онемении: перед ней стояла... Игтрауд?!       Нет, это, конечно, была Эримунд, но удивительно преобразившаяся. Мягкими шелковистыми волнами каштановые волосы ниспадали ей на плечи, а глаза, отражавшие в себе звёздную бездну, казались бесконечными, неисчерпаемыми. Она куталась в лёгкую кружевную накидку — не совсем такую, как у Игтрауд в ту ночь, но отдалённо похожую.       — Зачем ты всё это делаешь? — сквозь стиснутые зубы процедила Одгунд.       — Что? — недоуменно вскинула брови Эримунд.       — Вот это всё! — обрушила на неё навья-капитан низкий, горловой рык, сильно стиснув её плечи. — Не делай невинные глаза, не притворяйся, что не понимаешь меня. Всё ты прекрасно понимаешь.       — Прости, госпожа корком, но я правда не понимаю... И ты меня пугаешь. — Голос Эримунд жалобно задрожал, а глаза действительно стали испуганными.       Одгунд ослабила хватку, а потом и совсем выпустила её плечи.       — Извини. Я немного перебрала, — глухо проговорила она. И добавила с усмешкой: — Выпила всего три стопки, а кажется, будто целую бутылку уговорила.       — Прости, но... О чём ты? — заглядывая ей в глаза, спросила Эримунд. — Что я, по-твоему, делаю?       — Не бери в голову, — устало вздохнула Одгунд. — Просто хмельной бред и сумятица мыслей. Померещилось. — И зачем-то сказала: — Ты долго не показывалась на палубе. Ты здорова?       Эримунд улыбнулась с понимающей, задумчивой лаской.       — Да, госпожа корком, вполне. Не стоило беспокоиться... Просто мне было о чём подумать, а думается лучше всего в тишине и одиночестве. Толпа на палубе — не лучшее место для размышлений.       Одгунд дрогнула верхней губой от досады: она выдала себя, дала понять, что думала об Эримунд, а та проницательно уловила это и теперь улыбалась. Это льстило её самолюбию? «Ну что, зацепила меня — и довольна? — горьковато думалось навье-капитану. — Попалась рыбка на твой крючок, а ты и рада...» И всё же вопреки своей досаде Одгунд невольно любовалась художницей, чью красоту эта звёздная ночь пропитывала особенным, колдовским очарованием.       — Можно узнать, о чём были твои думы? — спросила она. — Или это не моего ума дело?       — Отчего же?.. Конечно, можно. — Эримунд дрогнула ресницами, глядя вдаль. — Я чувствовала себя очень виноватой перед тобой. Прости меня за эту выходку... Мне просто хотелось, чтобы ты вышла из своей раковины, в которой ты пряталась, и приоткрыла створки. Чтобы показала истинную себя. А что, как не сильные чувства, заставляет нас проявлять своё настоящее нутро? Вот я и устроила эту небольшую... провокацию.       Да, тоска в её глазах Одгунд не померещилась. Она звенела тихой песней далёких звёзд, висела на ресницах серебристой пыльцой, словно сединой их припорошив.       — Ну, и как тебе настоящая я? — усмехнулась навья-капитан.       — Ты прекрасна, госпожа корком, — с грустной нежностью молвила Эримунд. — Тебе гораздо больше идёт быть собой, нежели носить панцирь... Я понимаю, он нужен для защиты, но всегда ли нужно защищаться? От кого, если вокруг нет врагов?       — Не знаю... Может быть, ты и права, — пробормотала Одгунд. — А ведь ты тоже носишь что-то вроде маски. Что под ней прячется?       — Сейчас на мне её нет, — улыбнулась сединой серебристых ресниц Эримунд. — Ты видишь настоящую меня.       Нет, в этом определённо было какое-то колдовство: две звёздные бесконечности — в небе и в глазах Эримунд — мешались в одну, и Одгунд беспомощно тонула в ней, но вот странность: ей совсем не хотелось спасаться. Не барахтаться, не пытаться выплыть, а просто замереть и... принять свою судьбу.       — Почему ты грустная? — сорвалось с её губ, а пальцы поймали подбородок Эримунд.       — Зачем тебе моя грусть, госпожа корком? — прозвенела звёздная печаль. — Для чего ты хочешь достать её на поверхность? Уж не для того ли, чтобы понести часть моего груза? Нет, вряд ли тебе это нужно. А просто из любопытства расспрашивать об этом не совсем... правильно.       — Прости. Не говори, если не хочешь, — глухо проронила Одгунд.       Звёздную бездну глаз Эримунд заволокло серебряной амальгамой слёз. Видно было, что она пыталась их удержать, но они неумолимо скапливались, а потом и вовсе хлынули потоком по щекам. Эримунд сотрясалась всем телом, и Одгунд, повинуясь неосознанному порыву, заключила её в объятия и прижала к себе — почти такую же хрупкую и изящную, как Игтрауд. Та доверчиво льнула всем телом, и серебряная боль струилась по её щекам, а у Одгунд чуть не вырвался рык. Она была готова порвать в клочья того, кто стал причиной этой боли, ей хотелось окутать Эримунд объятиями и защитить от всех бед на свете. Разве она не сделала бы этого для Игтрауд? О разнице между супругой и Эримунд думать не хотелось, да и имело ли это значение? Если прекрасной женщине больно, долг Одгунд — защитить её от этой боли... Ну, или хотя бы разделить её ношу с ней.       — Эримунд... — Одгунд на миг запнулась, осознав, что опустила в обращении слово «госпожа»... Впрочем, неважно, так даже правильнее: ни к чему учтивость, не до неё сейчас. — Ты не одна. Не одна, слышишь? Если не хочешь или не можешь говорить — не надо. Если хочешь плакать — просто плачь.       Повторяя «ты не одна», Одгунд и сама не знала, почему так хотела донести это до Эримунд, почему это было так важно. Сквозь потоки серебряных слёз на лице той проступала улыбка — как лучик света сквозь пелену рыдающих туч.       — Ты так добра ко мне, Одгунд... Право, я этого не стою.       Эримунд тоже опустила обращение «госпожа», и сердце навьи-капитана тепло ёкнуло от этого. Смахивая пальцами серебряные ручейки со щёк художницы, она сказала:       — Плачь, если хочешь... Излей свою боль на мою грудь. Я ни о чём не спрашиваю, не лезу к тебе в душу с праздным любопытством, я приму это молча.       — Не надо, — рыдала Эримунд. — Если я изолью боль... тебе тоже будет больно.       — Ничего! — прорычала Одгунд. — Я выдержу. И не такое выдерживала.       Вынести ей довелось немало, да. Тело матушки на столе в корабельном лазарете, кровь со спиртом... Победа, доставшаяся непомерной ценой. Бриллианты на груди, прикрывающие собой сгусток боли... Онирис — белая птица — эту боль исцелила, но память о ней осталась.       Если что, место для нового сгустка в груди было. Одгунд, легонько, пухово-нежно лаская подушечками пальцев щёки художницы, хрипловато-ласково проговорила:       — Давай, милая. Излей это. Отпусти, я приму.       — Нет, нет, — всхлипывала та, отчаянно и горько качая головой. — Я не хочу, чтобы тебе было плохо...       Но серебряная боль хлынула неукротимым потоком, и она, содрогаясь всем телом, захлебнулась в нём, а Одгунд, стискивая зубы, смягчала её дрожь объятиями. К ней в грудь струилось что-то холодное, ртутно-тяжёлое и текучее, но тут же покидало её, растворяясь в звёздной бесконечности.       — Тебе легче? — спросила она, когда Эримунд обессиленно сникла на её плечо.       Та приподняла лицо, и её глаза стали похожи на хрустальные кубки, наполненные тихим светом. Печальная нежность и признательность сияла в них, а ещё нечто такое, отчего Одгунд пробрало дрожью по всему телу. Это был взгляд женщины, говорящей: «Я твоя».       То ли хмель был виноват, то ли серебряная боль ещё не выветрилась из Одгунд, но она, не вполне осознавая, зачем делает это, прижала Эримунд к себе крепче и накрыла её губы своими. Та на миг застыла в напряжении — миг колебания: оттолкнуть или обнять? Уже в следующее мгновение её руки поднялись и обвили жарким кольцом шею Одгунд, а губы отчаянно впились в ответном поцелуе.       Впрочем, первой прервала безумное слияние их губ именно она. Их уста разъединились, оставаясь близко и обдавая друг друга дыханием, а мягкие, прохладные ладони Эримунд ласкали щёки навьи-капитана.       — Не надо... Не надо, это лишнее. Не делай того, о чём будешь жалеть, — прошептала она, окутывая Одгунд туманно-нежной грустью взгляда.       И тут же со стоном прильнула к её груди, уткнулась в плечо и снова всхлипнула, но уже тихо, без надрыва и внутреннего надлома. Тяжёлый поток серебряной боли стал тоненьким ручейком, а вскоре иссяк.       — Ты не одна, — только и могла повторять Одгунд, зарываясь пальцами в звёздно мерцающие каштановые волны её прядей. — Слышишь?       — Да, — выдохнула Эримунд. — Теперь не одна... Я чувствую это. Благодарю тебя.       Она мелко подрагивала, устало смежив ресницы, а Одгунд дыханием сушила остатки слёз на них.       — Ты не сердишься на меня за ту выходку? — с мольбой прошептала Эримунд.       — Забудь, это пустяки, — лаская её волосы и щекоча дыханием лоб, ответила Одгунд. — На самом деле ты преподала мне хороший урок. Мне есть над чем подумать. Есть к чему стремиться по службе. Я ведь думала, что имею власть над командой, что могу ею управлять. Что смогу совладать с ребятами в любом случае. А оказалось, что нет, не в любом... Словом, мне есть над чем поработать.       — Просто впредь никаких женщин на борту, вот и всё, — тихонько засмеялась Эримунд и потёрлась носом о нос навьи-капитана.       Они стояли щекой к щеке, устремлённые друг к другу в полуобъятии, а звёздная бездна раскинулась и вверху, и внизу — молчаливая, но очень внимательная. Одгунд придерживала накидку Эримунд за кончики, чтоб ту не сдувало ветром, а художница словно бы ловила тепло её щеки своею, подрагивая ресницами. Поцелуй больше не повторялся, но звёзды — и верхние, и нижние — хранили память о нём.       — Пойдёшь спать? — спросила наконец Одгунд. — Да и озябла ты совсем. Ступай в постель, под одеяло.       Эримунд испустила длинный выдох и кивнула. Серебро боли в её глазах угасло, а вместе с ним ушло из них и пронзительное звёздное волшебство, они потускнели и опустели, став какими-то обычными, устало-будничными.       — Да, пожалуй.       Она перекинула мостик из хмари к себе на корабль, но Одгунд на миг задержала её руку в своей.       — Я не одна, — с улыбкой ответила Эримунд на её немой вопрос.       — Правильно. Умница. Иди, — кивнула навья-капитан и отпустила её.       Прежде чем перебежать по мостику, Эримунд замешкалась ещё на мгновение и поцеловала Одгунд в щёку, после чего наконец покинула охранный корабль.       Оставшиеся дни плавания прошли спокойно, рутинно и даже скучновато. Эримунд редко показывалась на палубе, а если и выходила, то ненадолго и без мольберта. В основном она просто смотрела вдаль, зябко кутая плечи в шерстяной плед, а к подзорной трубе больше не прибегала. Она выглядела задумчивой и усталой, ни с кем не заигрывала и не устраивала озорных выходок, словно какой-то внутренний огонёк в ней погас; определённо, она была без своей жизнерадостной маски, но Одгунд одолевали сомнения: а стало ли лучше?       Хмельные чары звёздной ночи растаяли, и теперь Одгунд мучилась угрызениями совести за тот поцелуй. Как она будет смотреть в глаза Игтрауд, когда сойдёт на берег? Нет, на измену это, конечно, не тянуло, но и было далеко не тем поступком, которым стоило гордиться. Наваждение какое-то, затмение разума... И вместе с тем она не могла забыть это трепетное ощущение хрупкого и нежного тела плачущей женщины в своих объятиях — мягко, трогательно и доверчиво прильнувшей. Именно эта доверчивость и вызывала сладко пронизывающую дрожь нутра — этот поиск защиты и сильных объятий. Причина её боли так и осталась тайной, но Одгунд и не хотелось ничего выяснять. Захочет Эримунд рассказать сама — что ж, Одгунд выслушает, а нет — настаивать и лезть с расспросами не станет. Любопытство не глодало её изнутри, в ней будто что-то перегорело и угасло, осталась только смутная досада и ноющая тоска под сердцем.       «Не делай того, о чём будешь жалеть». Но жалела ли Одгунд о том, что приняла в свою грудь серебряный поток боли? Наверно, Эримунд выплакалась на целую жизнь вперёд, но вместе с этими слезами и упавшей маской ушло какое-то вибрирующее, трепещущее, как крылья бабочки, очарование... Впрочем, если ей стало легче, пусть будет так. Лучше уж без очарования, чем с болью.       «Не надо, это лишнее». И впрямь лишнее, но такая колдовская ночь должна была увенчаться чем-то этаким — отчаянным, неистовым и безумным, просто не могло без этого обойтись... И теперь вполне закономерно настала пора сожалений и раскаяния. Одгунд попала в шторм, её закрутило бурей и сбило с курса, а теперь приходилось на него мучительно возвращаться. Выгребет, выплывет ли она? Конечно, выплывет, куда ж она денется? Но вот какими усилиями и какой болью это ей дастся — вопрос.       Придавленная виной, она уже не могла с прежней светлой радостью предвкушать встречу с родными. Совесть её была запятнана, душа омрачена, и даже нежный облик дочки маячил впереди с каким-то оттенком упрёка. Одгунд машинально исполняла служебные обязанности, лицо её было суровым и замкнутым, а взгляд — угасшим. Команда заскучала: «интересненькое» кончилось, больше ничего увлекательного не происходило, осталась лишь обычная работа.