Дочери Лалады. Полуденное море

      Работа над картиной шла к завершению. Эримунд уже не требовалось выбираться на морской берег, и она заканчивала полотно в своей комнате: по её словам, море и так стояло у неё перед глазами, и ей не нужно было видеть его перед собой в действительности. Оно отпечаталось в её памяти во всех своих красках и блеске Макши на поверхности волн.       А Одгунд вдруг поняла, что ей стало не хватать их совместных вылазок, какими бы непростыми они ни были. Она скучала не по плавящей мозг жаре, не по струйкам пота на коже и пересохшим от жажды губам, а по тонкой фигурке Эримунд на берегу, по её такому знакомому и привычному «позже, я должна работать», по тяжести её тела в объятиях.       Каждый камень той дороги, ведущей к морю, отпечатался в памяти, каждый подъём и спуск. Шорох их шагов, трепет рукавов рубашки Эримунд на ветру, вьющиеся волоски сзади над её шеей; её рот, обхватывающий брусочек фруктового льда.       Одгунд пыталась лечить это наваждение светлым образом бесконечно любимой Игтрауд. Она окуналась в неё душой и телом, ласкала в своих объятиях на супружеском ложе, утопала в сладком плену поцелуев, и не было на свете более прекрасного и чарующего звука, чем чувственно-нежный стон супруги, когда Одгунд входила в неё мерцающим жгутом из хмари. И не существовало на свете более восхитительной, пьянящей и головокружительной ловушки, чем обхват её ног.       Это было прекрасно и правильно. То, что нужно.       Но приблудной сиротой под сердцем поселился комочек пронзительно-горького, грустного чувства, у которого не было названия. Магия линий на бумаге вросла в душу корнями, а перед глазами вставала рука с худыми пальцами, упрямо сжимающая кисть.       Неприкаянное, бесприютное чувство, бездомное и безымянное. Не было ему места нигде в мире, и тихим, усталым странником-скитальцем оно пристроилось в её груди, не требуя ничего, не надеясь ни на что.       Бродя по сумрачному, озарённому светильниками саду с чашкой отвара тэи в руках, Одгунд время от времени делала маленький глоток напитка. Её стройные ноги в белых форменных бриджах, белых чулках и чёрных туфлях с пряжками чуть постукивали каблуками по плитке садовой дорожки, пуговицы мерцали, а шею обнимал пышный узел шёлкового платка.       Голова ловила отблески светильников: средство работало безотказно.       Поставив чашку на стол в беседке, увитой цветущей лианой, Одгунд присела. Как будто чего-то не хватало... Ах да, рисунков, разбросанных там и сям. Все они были бережно собраны и сложены Игтрауд в большую папку; точное их число было известно только ей, но, вероятно, их количество перевалило за две сотни.       Какая-то горечь витала в вечернем воздухе, и печаль слышалась во вздохах ветерка, чуть приметно шевелившего листву.       Заслышав лёгкие шаги, Одгунд не сразу обернулась, но знала, кто это. Она поднялась на ноги и повернулась лицом к Эримунд, которая вошла в беседку, зябко кутаясь в белую накидку.       — Я закончила картину, — сказала она.       Одгунд молчала. «Закончила картину» — вот как называлась конечная точка пути, и сердца коснулась прохладная волна зябкости.       — Пожалуйста, прими лечение, — тихо, хрипловато проговорила она. — Пожалуйста. Я очень тебя прошу.       Нужные слова не находились, застревали где-то под горько ноющим сердцем, и Одгунд располагала только этими — скупыми, невыразительными, беспомощными.       — Почему ты меня об этом просишь? — мерцая тихим звёздным блеском в колдовских глазах, спросила Эримунд.       — Я хочу, чтобы ты жила. — У Одгунд пересохло в горле, и хотелось промочить его глотком отвара, но чашка оставалась на столике нетронутой.       — Почему ты этого хочешь? — Эримунд сделала ещё шаг, встав почти вплотную к Одгунд. — Что тебя заставляет этого хотеть?       Одгунд на миг закрыла глаза, чтобы не проваливаться в звёздную бесконечность.       — Не мучь меня, Эримунд. Я не знаю. У этого чувства нет названия. Я просто хочу, чтобы ты жила.       Несколько мгновений художница прятала взгляд под ресницами, и уголки её губ тронула тень слабой улыбки.       — Ты будешь помнить меня? — спросила она.       — Я хочу, чтобы ты жила, — с нажимом повторила Одгунд, сжав кулак и уперев его в столешницу. — Не в моей памяти, а в этом мире.       Прохладные пальцы легли ей на запястье, обхватили.       — Её звали Эльгильдис, и её призванием было зодчество, — прозвенел тихий голос. — Она почти всю себя отдавала работе. Живописью она тоже занималась, и на заре своей молодости я брала у неё уроки. Потом она сказала, что больше ничему не может меня научить, что ученица превзошла наставницу... Но мы остались вместе уже не как ученица и наставница. Я любила её... Уверена, и у неё были глубокие чувства ко мне, но работа была для неё на первом месте. Мы встречались редко, но длилось это долго, много лет. Потом Владычица Дамрад объявила о наборе представителей разных отраслей науки, ремёсел и искусств, услуги которых могли потребоваться в другом мире — там, куда она собиралась после завоевания переселить народ Нави. Зодчие тоже были нужны — для строительства. Эльгильдис откликнулась на призыв и изъявила желание отправиться в Явь. Меня это страшило... У меня было недоброе предчувствие, и я пыталась её отговорить. Она звала меня с собой, но я умоляла её остаться. Дурное предчувствие не покидало меня, мне снились кошмары. Я была уверена, что ничем хорошим этот поход не кончится. Из-за этого у нас с Эльгильдис вышла размолвка... Мы сильно поспорили, наговорили друг другу много резких слов. Эльгильдис отправилась следом за Дамрад, а я заболела. Озноб горя сразил меня, и я провалялась в постели месяц. Мы все знаем, чем всё кончилось...       Эримунд затрепетала ресницами и сжала челюсти, преодолевая накатившее на неё эхо боли из прошлого, потом выдохнула и продолжила тихим, измученно-безжизненным голосом:       — Разбитая армия вернулась домой без Дамрад, а в Яви остались те самые представители ремёсел, наук и искусств, которые должны были налаживать жизнь народа Нави на новом месте. Была среди оставшихся и Эльгильдис... Она последовала примеру госпожи Олириэн, знаменитой и заслуженной мастерицы, фигуры мировой величины в зодческом искусстве. Проход между мирами закрылся, и больше мы с ней не виделись даже в снах.       Повествование завершилось, и ветер, тоже очень внимательно слушавший его, не перебивал ни единым шелестом. Когда голос художницы смолк, послышался тихий, печальный вздох сада.       А Эримунд достала из внутреннего кармана кафтана миниатюрный портрет и протянула Одгунд. Та взглянула и опешила: из овальной рамки на неё как будто смотрело её собственное лицо... Такие же глубокие карие глаза, строго сжатый рот, тёмные волосы и брови.       Конечно, это не мог быть её портрет: на изображённой на нём особе был гражданский костюм, да и причёска другая — пышные длинные волосы, уложенные в корону из кос. У Одгунд длинные волосы были только в детстве и отрочестве, а поступив в корабельную школу, она сделала стрижку сразу же, на первом году учёбы.       — Значит, я напоминаю тебе её? — глухо спросила она, возвращая портрет Эримунд.       Та прикрыла глаза, собираясь с мыслями.       — И да, и нет. У вас с ней много общего, но есть и отличия. Она была намного, намного более замкнутой, её лицо почти не выражало чувств, а характер — тяжёлый и неуживчивый. Я предлагала ей заключить брак, но она отказалась — предпочитала жить одна. Незадолго до нашей ссоры она всё-таки согласилась, и мы стали супругами, но жить продолжали отдельно. Моя матушка, узнав об этом, велела мне собирать свои вещи и выметаться. Я была старшей дочерью и наследницей, но она вычеркнула меня и из своей жизни, и из завещания, хотя этот факт не разглашался. После её кончины всё достанется моей младшей сестре, с которой мы тоже никогда не были близки и дружны. Формально я всё ещё состою в браке, дорогая Одгунд... Хотя с моей супругой нам не суждено увидеться больше никогда: закрытый проход между мирами разлучил нас навеки.       Вечерний сумрак тихо шелестел листвой, чашка остывшего отвара белела на столике, а упиравшийся в столешницу кулак Одгунд разжался. Узкая, худая рука проскользнула в её ладонь, переплетаясь пальцами.       — Не знаю, как всё сложилось бы, если бы она осталась... Наверно, всё развивалось бы иначе. И не было бы моей встречи с госпожой Игтрауд и тобой... А может, и была бы, но прошла бы по-другому. Возможно, и «Полуденного моря» я тоже не написала бы. Одно я знаю точно: если бы она осталась, я не стала бы той, кто я есть сейчас. Не будь этой боли — развился бы мой дар, заострился бы до предела? Не знаю, не уверена. Эльгильдис всегда говорила, что я даровитее её, но мне казалось, что она ревновала меня к творчеству, хотя, будучи сама творческой личностью, должна была бы понимать. Наше расставание стало толчком к моему развитию. Да, горьким, тяжёлым и болезненным, но — толчком. Когда мы были вместе, я как будто... боялась творить в полную силу. Не осмеливалась. Она никогда не говорила мне ничего плохого, но её присутствие как будто сдерживало меня. После расставания я болела и страдала, но потом поняла, что меня больше ничто и никто не сдерживает, что я свободна в творческом смысле. Поэтому повторю то, что я говорила госпоже Игтрауд: всё сложилось так, как должно было сложиться. Эта боль и сделала меня той, кто я есть теперь. И я не хотела бы быть иной.       Одгунд молча выслушала это, ощущая холод тоски в груди. Когда Эримунд смолкла, она повторила тихо, глухо:       — Я хочу, чтобы ты жила. Пожалуйста.       Ресницы Эримунд дрогнули, замерцала и звёздная бесконечность в них. Шагнув к Одгунд, она сократила расстояние между ними до нуля — прильнула к ней и крепко обняла. Одгунд, заключив её в осторожные объятия, закрыла глаза и впитывала прикосновение её прильнувшего тела, слушала дыхание, улавливала стук сердца.       — Я люблю тебя.       Это сказала не Одгунд, а Эримунд. Улыбаясь, она скользила кончиками пальцев по щеке навьи-коркома, и бездна её глаз была мягкой, мечтательной, но горьковатой.       — Это те слова, которых я ждала от тебя, когда спрашивала, почему ты хочешь, чтобы я жила. Но я никогда не вклинюсь между тобой и госпожой Игтрауд, прекраснее её нет никого на свете, и я не причиню ей боли. Я на коленях перед величием её души... И всегда останусь коленопреклонённой даже в мыслях. Она подарила мне то, чего никто, ни одна душа на свете не дарила! Она подарила мне свои слёзы... И возможность целовать их. Это — венец моего пути, более высокой награды не существует.       Помолчав с горьковато-задумчивым прищуром, Эримунд добавила устало, глухо и тихо:       — Дело не только в моём желании сохранить моё нынешнее творческое сознание неприкосновенным. Есть и ещё одна причина, по которой я делаю именно такой выбор. Чтобы пройти лечение в храме, мне нужно было бы для очищения души обо всём рассказать — и о том поцелуе на борту корабля, и о моих чувствах к тебе... И если госпоже Игтрауд станет об этом известно, ей будет больно, а в её семейную жизнь может проникнуть разлад. Это может бросить тлетворную тень на прекрасный свет, которым наполнен ваш чудесный дом, и его жизнь может стать иной. Я не могу этого допустить. Я не должна стать каплей яда, которая отравит воды чистейшего источника. Нет, это не трусость, не малодушное желание уберечь свою шкуру и сохранить лицо, изображая себя лучше, чем я есть. Нет, это иное... Между продлением своей жизни и сохранением сердца госпожи Игтрауд в светлом и счастливом покое я выбираю второе. Без колебаний. Я лучше умру, чем причиню ей боль. Это цена, которую я плачу за чудесные дни, проведённые с вами, потому что они были самыми счастливыми в моей жизни. Эти дни были наполнены творчеством, радостью, светом и покоем, и всё это стало для меня возможным благодаря госпоже Игтрауд. За это можно отдать всё, даже жизнь. Или ничтожные её остатки.       «Лучше умру, чем причиню боль». Эти слова отозвались холодящим и острым, мертвящим эхом в груди Одгунд: а ведь она так и не рассказала Игтрауд о случившемся в рейсе — о том безумстве в колдовскую звёздную ночь, хотя была на волоске от исповеди. Но словно некая неведомая сила уберегла Одгунд от признания, наложив печать молчания на её уста. Теперь она понимала: правильно, ни к чему это.       — Береги свою супругу! Береги её самое прекрасное и драгоценное на свете сердце.       Эримунд смотрела до мурашек пристальным, каким-то вдохновенно-провидческим взором. Читала мысли?       — Ведь это я виновата в том поцелуе, — с глухой, беспомощной горечью проговорила Одгунд. — А умирать, прикрывая мою трусливую задницу перед женой — тебе.       — Тш-ш... — Палец Эримунд лёг на губы Одгунд, прося не продолжать самообвинения. — Не забывай, у меня тоже был выбор — принять тот поцелуй или отвергнуть. Я приняла. Да и не в поцелуе дело, он — наименьшая беда по сравнению со всем остальным.       Эхо слов «я люблю тебя» рокотало в душе Одгунд, и она смотрела на Эримунд с пронзительной болью. А та, помолчав, добавила с тенью невесёлой усмешки в уголках глаз:       — А я ведь предупреждала госпожу Игтрауд, что я приношу неприятности. Но она не поверила.       Её объятия соскользнули с плеч Одгунд, как щекотка лёгкого ветерка. Медленно ступая, она удалялась из беседки, но Одгунд окликнула её:       — Как ты это сделала?       — Что именно? — обернувшись, недоуменно двинула бровями Эримунд.       — Брангорис узнала меня на твоём рисунке, — сказала Одгунд. — А в действительности она отказывается меня узнавать, называет не матушкой, а госпожой коркомом. А на твоём рисунке — узнала и назвала матушкой. Что это? Как тебе это удалось?       Эримунд улыбнулась.       — Мне просто хотелось тебе помочь. Вернее, вам обеим. Наберись терпения. Подожди немного, всё будет хорошо.       Она исчезла из виду, а Одгунд присела к столу и сделала глоток отвара тэи — такого же холодного, как её собственные пальцы.       Спустя две недели семья снова провожала её в очередное плавание. Накрапывал мелкий тёплый дождик, и все были в плащах с поднятыми наголовьями; Одгунд, сжимая руку Игтрауд в своей, утопала сердцем в её такой родной и мягкой красоте, любовалась благородным серебром прядок её волос, целовала взглядом изгиб длинных ресниц. Рука супруги легла полукольцом объятий на её шею, и Одгунд нежно скользнула губами по её щеке, бровям, согрела щекоткой дыхания глаза. Губы Игтрауд она оставила напоследок, как самое сладкое. Они были не одни, и Одгунд целовала сдержанно, но супруга позволила себе озорство: её язычок горячо и нежно нырнул внутрь. Одгунд не могла ему противиться и пошла на более страстное слияние их губ.       Арнуг держал за руку Брангорис, а та прижимала к себе букет цветов из сада. Одгунд подхватила её на руки, прижала к себе вместе с влажным от дождевых капель букетом, а девочка обняла её за шею и заплакала:       — Матушка, не уплывай!       Сердце горячо и тяжело бухнуло в груди, Одгунд задрожавшими губами осыпала дочку градом поцелуев. Лепестки цветов были влажными от дождя, а щёчки Брангорис — от слёз.       — Счастье моё любимое, я вернусь, всё будет хорошо, — бормотала Одгунд, сама чуть не плача. — Я привезу тебе подарки с материка.       Раскатисто прогудел трубный звук прочищаемого носа: дядюшке Роогдрейму наконец-то было над чем основательно, от души посморкаться. Игтрауд мягко рассмеялась, Арнуг сдержанно улыбался, а Одгунд, крепко вжавшись губами в щёчку Брангорис, горячо прошептала:       — Я очень, очень тебя люблю, сокровище моё. Жди меня каждый день, без пропусков. Я вернусь, когда в саду на деревьях появятся красные листья.       Ответом ей были отчаянно цепкие объятия дочки.       Прижимая к себе цветы, Одгунд стремительно взлетела на борт корабля по ступенькам из хмари; туфли на её ногах сменились высокими форменными сапогами, на руках были парадные белые перчатки. В плавании им предстояло уступить место повседневным, серым.       Уже на палубе Одгунд увидела среди провожающих знакомую хрупкую фигурку, которая стояла чуть поодаль от остальных, зябко кутаясь в плащ с наголовьем... Волшебница не могла не прийти и не убедиться, что её магия сработала, вот только поблагодарить себя она Одгунд возможности не дала. Уже не спрыгнешь к ней на глазах у всех...       Её каблуки гулко щёлкнули, рука в белой перчатке вскинулась. Команда не поняла, перед кем госпожа корком вытянулась в воинском приветствии: на пристани как будто не было никого из большого начальства, только какая-то смутно знакомая щупленькая госпожа в плаще с наголовьем улыбалась и рыдала одновременно, вытирая пальцами текущие по щекам ручьи слёз. Полоса воды между кораблём и пристанью увеличивалась, а госпожа корком всё стояла навытяжку, будто салютовала по меньшей мере адмиралу. Её губы были сурово сжаты, а глаза пронзали пространство стальными клинками.       

      *

             Признаком осени на Силлегских островах было не пожелтение листвы, а приобретение некоторыми деревьями красноватого оттенка. Листья они сбрасывали ближе к зиме, но очень медленно и постепенно, а множество растений были вечнозелёными, так что полностью безлиственной поры не наблюдалось в этом прекрасном краю. Зимой лили дожди, и поток отдыхающих в эти месяцы иссякал.       Одгунд, приложив подзорную трубу к глазу, обозревала с капитанского мостика безоблачную морскую даль. Уже показались знакомые мелкие островки, а это означало, что Гвенверин близко — в пути им оставалось быть часов восемнадцать-двадцать, не более. Сложив и убрав трубу, она сквозь прищур любовалась чистым и светлым утренним небом, а ветерок трепал отделку из белых пёрышек по полям её треугольной шляпы, из-под которой виднелись гладкие виски. Бакенбарды, впрочем, подросли и уже начинали немного виться, да и окантовка им требовалась: щёки зарастали, правильная треугольная форма терялась.       — Совсем скоро будем дома, госпожа корком, — сказал помощник Кермберт. — Погодка просто чудесная!       В прищуре глаз Одгунд поблёскивали острые, светлые искорки воодушевления.       — Прибавить парусов! Отдать рифы, — приказала она.       — Мы ж и так хорошо идём, госпожа корком, — удивился помощник. — В срок укладываемся тютелька в тютельку. Вроде ж ни к чему скорость увеличивать?       — Хочу обнять супругу уже сегодня, а не завтра, — мерцая этими вдохновенными искорками, усмехнулась Одгунд.       — А-а, — понимающе протянул помощник. — Ну, это дело хорошее! Ради такого дела можно и ходу прибавить!       Приказ уже исполнялся: площадь парусов увеличивали, и корабль набирал скорость. Не сказать чтобы очень сильно, но заметно — вместо восемнадцати-двадцати часов они могли уложиться в двенадцать, а это означало, что прибытие сдвигалось с завтрашнего раннего утра на сегодняшний поздний вечер.       Способ оперативно оповестить портовую контору о своём досрочном прибытии тоже был. На ограниченные расстояния можно было передавать сообщения с помощью хмари, складывая её в буквы. Подманив к себе сгусток радужно переливающегося вещества, Одгунд мысленно соединила его тонкой длинной нитью с таким же сгустком в портовой конторе и также силой мысли заставила в лиловатом опалесцирующем облачке проступить буквы, которые складывались в короткое послание:       «"Неусыпный страж" досрочно прибывает через двенадцать часов. Время 10.35. Оповестите жену. Корком Одгунд».       Много текста таким образом отправить было нельзя, но для кратких сообщений этот способ годился. Оставшееся до берега расстояние как раз позволяло перекинуть нить; уже спустя несколько мгновений в конторе получили сообщение и по обычной почтовой службе одушевлённых домов отправили оповещение Игтрауд. Такого рода личные просьбы со стороны обычных коркомов были бы наглостью, и никто не кинулся бы тотчас оповещать их семьи о прибытии, но Одгунд как героиня Гильгернского сражения и носительница ордена бриллиантовой звезды пользовалась привилегиями и льготами. К примеру, ей был положен бесплатный проезд на повозках и бесплатное лечение у докторов, а также ей выплачивалось повышенное жалованье — вдвое больше, чем у обычного капитана. Ну, и на выполнение вот таких просьб она тоже могла рассчитывать.       Корабль прибыл в 22.45, и Брангорис, которую, несмотря на позднее время, всё же взяли встречать матушку, спала у Арнуга на плече. Снова накрапывал дождик, но теперь уже чуть более прохладный, осенний, и плащ на плечах Одгунд мерцал каплями воды. Свет фонарей на пристани отразился искорками в её глазах и бликами на голенищах сапог.       — А мы тебя завтра ждали!       Свет хрустальных глаз Игтрауд сиял ласково и радостно, и Одгунд трепетала и тонула в нём до головокружения и сладкого замирания сердца.       — Да, должны были завтра утром прибыть, — сказала она, скользнув ладонями на талию жены и выше, на спину. — Но мы с ребятами поднажали... И вот — я здесь.       Губы прильнувшей к ней Игтрауд были нежными, озорными и страстными, и нутро Одгунд отозвалось чувственной пульсацией. Игтрауд невозможно было ничем вытравить из сердца, она непобедимо жила в нём вместе с незабвенными, бессмертными строчками своей поэмы. Огненными буквами было вписано в историю их любви то хриплое и пьяное «сто тысяч раз да», которое Одгунд исторгла из себя в качестве второго, уже правильного ответа на предложение супружества. И сто тысяч раз она его повторяла — теперь уже на трезвую голову.       — Матушка, ты привезла мне подарки? — сонно пролепетала Брангорис, очутившись на руках у Одгунд.       — Привезла, радость моя маленькая, — тихонько засмеялась та, покрывая поцелуями щёчки дочки и щекоча губами её заспанно моргающие ресницы.       Перебравшись из отцовских объятий в матушкины, Брангорис тут же снова сладко уснула: час всё-таки был уже поздний. Дядюшка Роогдрейм старался сморкаться как можно тише и аккуратнее, чтобы не разбудить ребёнка.       Дома Одгунд обнялась с Иноэльд.       — Похоже, на сей раз я надолго на берегу застряла, — со смешком сообщила сестра Игтрауд.       — А по какому поводу отпуск? — вскинула брови Одгунд.       — По такому же, что и у тебя, сестрица, — усмехнулась Иноэльд.       Её исчезновение с Тьедригом в лесу во время той памятной прогулки не осталось без последствий. В плавании она почувствовала себя нехорошо и вынуждена была обратиться к корабельному доктору, а лекарь ей: «Поздравляю, госпожа корком, у тебя ожидается пополнение семейства». Служебные обязанности Иноэльд исполняла до самого конца рейса, как обычно: животика под мундиром ещё не было видно, а изменения в самочувствии она стойко вытерпела. Тьедриг расплакался от счастья, когда она, едва сойдя с корабля, сообщила ему радостную новость.       Был у Иноэльд и ещё один повод для ликования: встречая её в порту, приёмная дочка Эдлинд наконец-то назвала её матушкой.       — Поздравляю, сестрица, ты теперь матушка сразу дважды, — сказала Одгунд.       Эримунд в доме уже не было: художница отплыла домой, так и не приняв лечения и не написав портрета Игтрауд. Она пообещала, что напишет его дома по наброскам и пришлёт им почтой.       Полотно «Полуденное море» выставлялось в общественной картинной галерее Гвенверина. Необычно оно было не только тем, что изображало море в доселе не охваченное местными живописцами время суток, было у него и ещё одно удивительное свойство. Каждый зритель, глядя на пейзаж, ощущал, будто любуется им не один, а вместе с теми, кто был ему дорог. Их незримое присутствие чувствовалось мурашками по коже и мягким теплом в области сердца.       Впрочем, об этом Одгунд узнала позже, а пока она сидела рядом со спящей дочкой. Подарки ждали своего часа, а вернее — утра. На стене над кроваткой девочки был приклеен тот самый рисунок, и Одгунд задумчиво тронула пальцами листок, который, казалось, ещё хранил тёплое волшебство создавшей его руки. А в памяти Одгунд неизгладимо жили полные слёз глаза, которым она не успела сказать ни слова благодарности за это чудо — только застыть в торжественном воинском приветствии на палубе отплывающего корабля. Орденов волшебница не носила, но удостоилась награды в виде сверкающих алмазов — слёз самой прекрасной на свете женщины, и Одгунд салютовала ей как носительнице высшего ордена бриллиантовой звезды. Столь же особенным, долгим приветствием она чествовала только свою увековеченную в камне знаменитую родительницу.       Тихонько зарывшись губами в волосы Брангорис, Одгунд вышла из детской и направилась к себе. Впрочем, её ноги сами собой повернули в сторону спальни супруги.       — Любовь моя... Ты не спишь?       — Заходи, родная.       Игтрауд в голубом халате с серебристым узором сидела в изящном креслице у тумбочки с зеркалом, и хрустальный свет её глаз согрел сердце Одгунд. Опустившись на колени, она покрыла руки самой прекрасной на свете женщины поцелуями.       Глаза той заволокла серебристая плёнка слёз: ей вспомнилось их с Эримунд прощание перед отплытием. Художница, опустившись на колени на глазах у всех, точно так же расцеловала её руки. «Я напишу твой портрет, моя прекрасная вдохновительница. Твой образ я уношу с собой и в набросках, и в своём сердце, — сказала она негромко, с ласковыми лучиками улыбки в уголках глаз. И добавила чуть шутливо: — Обещаю не умирать, пока не закончу работу».       А Игтрауд прошептала:       «Прошу тебя, работай над ним КАК МОЖНО дольше».       В ответном взгляде Эримунд сияла задумчиво-восхищённая нежность.       Скатившуюся слезинку бережно смахнула рука Одгунд, и Игтрауд улыбнулась.       — Не согласишься ли ты остаться на ночь, прекрасная госпожа корком? — спросила она, многозначительно приподняв бровь и завладев её пальцами.       — Сто тысяч раз да, самая невероятная на свете женщина, — жарко дохнула ей в губы Одгунд.                     23.06 — 4.07.2025 г