Амарант

      — Скорее вслед! Смотреть за нею в оба! — восклицает король, и Горацио тут же покидает комнату вслед за Офелией. Не потому, что слова эти звучат как приказ, не потому, что действительно им являются, — но из искреннего сочувствия.       С самого прибытия в Эльсинор в воздухе витало что-то от безумия — и вот оно воплотилось в этой юной, нетронутой девушке, стремительно удаляющейся прочь по запутанным коридорам замка. Офелия не быстрая, нет — но замок знает гораздо лучше и даже в припадке безумия умудряется ловко прятаться от него среди галерей и ниш, то ли случайно, то ли действительно не желая остатками трезвого сознания, чтобы её догнали. Горацио только в начале успевает уловить краешек светлой юбки, скрывающейся за углом, — и дальше бежит лишь на несвязное пение, перемежающееся то смехом, то глухими стенаниями скорби.       Догоняет её по-настоящему он только на улице. С раскинутыми в стороны руками Офелия стоит среди высоких, нескошенных ещё трав, и светлые волосы блестят в редких лучах солнца, выглядывающих сквозь прорехи в затянувших небо облаках. У ног её то тут, то там виднеются яркие и не очень бутоны расцветающих и уже отцветших цветов. Она молчит, подняв голову к небу, и на щеках её Горацио, подходя, видит подсохшие дорожки слёз.       Во всём этом есть что-то трагическое. Прекрасная, юная, изящная — и безумная по самой ужасной из возможных причин.       — Офелия, прошу, вернёмся в замок, — начинает Горацио осторожно, издалека, надеясь, что буря миновала и первых приступ безумия успокоился.       Офелия от звука его голоса в мгновение отмирает, дёрнувшись всем телом, — и снова срывается с места, семеня мелкими шагами, почти летя над землёй. Если бы Горацио не знал, как выглядят призраки, сравнил бы её с одним из них.       — Розмарина нарву на вечную память, — напевает Офелия совершенно неизвестный ему мотив и наклоняется, чтобы сорвать несколько веточек с редкими, ещё не до конца распустившимися голубыми цветками. Срывает их специально длинными, чтобы не выпадали из рук, и складывает в букет. — К нему глазок анютиных — думы нагнать, — продолжает она, добавляя новые цветы. Тихо ступая по мягкой траве, Горацио ещё раз пытается подойти ближе.       — Вам нужен отдых, — пробует убедить он, стараясь заставить голос звучать мягко и ненавязчиво. — Время и спокойствие прогоняют печали.       Он в это не верит, перед глазами у него есть живой пример (уже два), что время в некоторых вещах не решает ничего. Но и в то, что безумец будет критически оценивать его аргументы, верится слабо, поэтому решается, что все средства хороши.       Горацио хочет осторожно положить руку ей на плечо, мягко направить её к замку, где безопаснее и ей и окружающим, но Офелия вдруг рывком выпрямляется и, словно не замечая его вовсе (а возможно, и действительно не видя, погружённая в бред своей скорби), легко бежит дальше.       — Укропом притворство и лесть обозначу, — голос её журчанием весенних ручьёв разносится по округе, слишком лёгкий для того, чьи мысли застланы горем, слишком неровный для того, чью душу окутал покой. — О неверности водосбор должен молча сказать.       Офелия порхает от цветка к цветку, одни срывает, других лишь едва-едва касается и тут же отскакивает, чтобы устремиться дальше. Горацио пытается за ней угнаться, но каждый раз, стоит ему оказаться рядом, она ускользает. Офелия словно не замечает ни его, ни того, что происходит вокруг. Она убегает всё дальше и дальше, не глядя под ноги — и, оказавшись на скользком берегу, чуть не срывается в реку. Горацио едва успевает оказаться рядом и подхватить её, оттянуть в сторону… Но, едва вновь оказавшись на твёрдой земле, Офелия ловко выпутывается из его рук, словно это ей ничего не стоит, и снова бежит.       Это всё похоже на детскую игру, конца которой не видится, как ни вглядывайся, как близко к нему ни подходи. На пятой или шестой попытке терпение наконец заканчивается.       — Офелия, прошу вас!.. — восклицает Горацио почти отчаянно и, наконец настигнув её, хватает за запястье руки, сжимающей пёстрый пучок совершенно не сочетающихся между собой цветов.       Она оборачивается резко, и Горацио успевает испугаться, что перегнул, что она сейчас начнёт вырываться и безумно кричать в ответ… Но Офелия вдруг застывает, словно только сейчас его увидев, — и только смотрит, а взгляд её в этот момент такой осмысленный, каким редко бывает даже у тех, кто совершенно разумен. Горацио неожиданно для самого себя замирает вместе с ней, боясь спугнуть этот момент просветления, и неосознанно чуть разжимает пальцы.       Офелия почти не мигает, пристально всматриваясь в его лицо. Не вырывается, несмотря на ослабившуюся хватку на запястье, не говорит и тем более не поёт. Только голову зачем-то наклоняет набок, словно действительно марионетка, у которой обрезали поддерживавшую шею нить. Горацио под этим взглядом чувствует себя неуютно, прямо как в первую встречу с трижды проклятым призраком глубоко чтимого почившего короля, но ощущение это в себе старательно душит.       Они стоят так несколько долгих мгновений, когда Офелия наконец поднимает свободную руку и тянется к букету. Почти не глядя, она преувеличенно изящным движением вытягивает бордовую веточку амаранта и засовывает её Горацио за воротник. Зачем-то пару раз хлопает поверх рукой и задерживает прикосновение.       — Вам назначено долго жить, — шепчет Офелия вкрадчивым голосом, как у какой-нибудь пророчицы, и, несмотря на смысл слов, несмотря на то, что всё это, конечно, несерьёзно, по спине Горацио проходится холод. С этим немигающим взглядом, с заплаканными глазами, виденными совсем недавно приступами безумия, звучит это жутко.       — Ну так… — Он запинается, прежде чем ответить. Слова не идут, горло пересыхает, пусть во всём этом совершенно нет смысла. — И замечательно? — выдавливает наконец Горацио, но звучит это неуверенно. Офелия смотрит в ответ всё тем же странным осмысленно-пророческим взглядом, и на лице её не дёргается ни один мускул.       — Как посмотреть, — пустым голосом произносит она после паузы. Её рука медленно выскальзывает из совсем переставших держать пальцев.       Офелия обходит его и направляется назад к замку, от которого всего несколько минут назад так отчаянно убегала. Горацио оборачивается и растерянно смотрит ей вслед. Она идёт качающейся походкой, то делая шаг вперёд, то на два пятясь назад, то замирая на месте, чтобы качнуться на носках и снова стать прямо. Из порядком потрёпанного от беготни букета выпадают цветы, стебли которых слишком коротки, чтобы удержаться в то сжимающихся, то разжимающихся пальцах. Офелия не обращает внимания.       — Как фиалки, верность вянет под рукой… — негромко напевает она, постепенно удаляясь, и невесомо касается оставшихся в букете цветов. — Амарант бессмертен, да найдёшь ли в том покой?       Горацио заворожённо смотрит ей вслед, изо всех сил стараясь уловить крохи смысла, скрытого в последних словах. Лишь мгновения спустя он вспоминает, что не должен оставлять Офелию одну, и устремляется следом.       Слова безумцев не стоит принимать близко к сердцу, напоминает себе Горацио, за Офелией переступая порог замка. Но веточка амаранта у шеи выкинуть из головы поселившееся внутри неприятное предчувствие не даёт.