It's animal attraction

Сегодня он позволил себя поймать. Его силком выволокли из подвала клуба, пока наверху разрывался от музыки диджейский пульт. Камни вдавились в джинсы, натягивающиеся об коленные чашечки, связанные руки за спиной больно сводило, глаза скрылись под душной чернотой повязки. Его куда-то долго везли в машине, скрутив в бараний рог и туго затянув узел ткани на затылке. Потом выволокли за шкирку, бесцеремонно швырнули грудью в сухую землю. Зашуршали приближающиеся шаги. Денис задыхался, вертел головой как слепое животное, наивно полагая, что сможет хоть один блик уловить глазами. Вернер поднёс нож. Холод стали обжёг, породил желание отшатнуться, но заднюю часть шеи грубо захватили в ладонь, нарочно придавив к лезвию. Его наточенный конец медленно прочертил кровяную дорожку. Денис жутко мычал сквозь зубы, трясся всем телом, пока ему ласково втолковывали: — Я тебе говорил, что никто тебя отпускать не собирается. Ты, Дениска, меня не понял. Всё рыпаешься и рыпаешься, а? И прячешься. А мы нашли. За наводку товарищу своему спасибо скажешь. * Страх, почти звериный, липкий, теперь только надёжнее сковывал конечности и органы, обливая холодом и жаром одновременно. К лицу Дениса то и дело бросалась кровь огненными потоками, заставляя его выглядеть болезненно, пока щёки покрывались алыми пятнами, а на лбу выступали капельки испарины. Любой шорох, любой стук или скрип в замолчавшей комнате воспринимался как разрыв бомбы над ухом, шаги редких прохожих по улице мимо двери - и того хуже. Любой человек за пределами жилья автоматически становился врагом, желающим разрушения, пришедшим украсть, душу вбить в кости, заточить её в пульсирующем болью теле. — Это всё из-за тебя. — зло шепчет в темноту. Простынь под ним уродливо смялась, пружины матраса впились в голую кожу бёдер. Царапина на шее, длинная и тонкая, вспухла зудящим жжением. — Ты говоришь мне это каждый день. — И ещё сотню раз скажу. Ублюдок. Крот безрадостно хмыкает. Они не включают свет. Слова, окрашенные то злобой, то усталостью, отскакивают от стен и бьются о пустое пространство. Крот катает ногой пустую стеклянную бутылку, коих на дереве пола вокруг очень много. Парню хочется повернуть голову, глянуть на сидящего рядом, даже если разглядеть получится только заострённые черты профиля и, может, вихры спутанных волос. Прыгающих в глазах Дениса чёртиков увидеть тоже не выйдет. — Послушай, я не знал, что всё будет так. Мне предложили дело - я донёс до вас. Ты уже мальчик большой, должен бы понимать, что к чему и во что выливаются такие вещи. Я, может, тоже не в восторге, и руки у меня, как и у тебя, по локоть в крови. Так что мы квиты. Матрас жалобно хнычет пружинами. Это Денис подаётся вперёд, отлипая от стены позвоночником. Товарищ по несчастью сгорбился на краю низкой постели, подмяв под себя одну ступню, и как же Орлову хочется впечатать кулак в гибкую спину, с силой толкнуть вниз, сделать больно настолько, чтобы не было мыслей у Крота говорить этакое. Даже если он прав. Но до рукоприкладства не доходит, Денис только сверлит чужие позвонки испепеляющим взглядом, теми же чертятами. — Сволочь ты. — цедит он во мрак силуэта собеседника. Гадкую, треснутую усмешку на тонких губах не увидать. Крот кивает, сцепив дрожащие ладони в замок. Бутылка под свободной ногой отлетает куда-то в угол, к нескольким таким же пустым стекольным подружкам. — Я сволочь, хорошо. Но ты меня не выгоняешь, когда прихожу. И Орлова будто обезоружили. Он правда не знает, почему оставляет рядом этого, вечно юлящего, хитрого и побитого жизнью, почему цепляется за жалкую его душонку, обзывая при этом и обвиняя. Тот делает то же в ответ, но лишь иногда, лениво, вяло. После того, как Пуля приказал долго жить, что-то оставшихся двоих из трио связало, скрепило какой-то неведомой силой, клятвой. Крот это чувствовал, мстил, Денис ломался, с каждым днём покрываясь трещинами всё больше, не замечая, что на живом товарище таких же ниточек разрушения ещё больше. Может, поломанность их и соединяла. А Денис даже не знал настоящего имени сидящего рядом, только кличку идиотскую, непонятно откуда взявшуюся. Он понял, что молчание затянулось, лишь когда Крот развернулся в его сторону и всё-таки вгляделся в мутные очертания лица. Свет из окна падал неравномерно, цепляя кусочек тела от щеки до линии ключиц, а дальше всё размывалось, тонуло в чернильной вязи. Длинным тонким червём извивалась на шее Дэна царапина, набухшая кожей по бокам. — Больно? — Крот блестит глазами, приникая взглядом к чужой шее. — Страшно было, да? Я представляю. По спине пробежал мерзкий холодок. Орлов не почувствовал, как медленно сжимаются челюсти, только незнакомая пульсация в голове усилилась. — Это ты ему сказал, где я кантуюсь? Крот никогда ещё не менялся в лице так быстро. Губы его затряслись, растянулись в неуверенную улыбку, которая больше напоминала уродливо склеенные кусочки стекла. Он хотел оскорбиться, хотел всплеснуть руками театрально, глаза закатить, укорить неверующего в него товарища, но вся бравада вмиг потрескалась, рассыпалась острыми, как бритва, осколками. Он залепетал что-то невразумительное, но неясные выражения его оборвались также быстро, как и начались: Денис наотмашь, раскрытой ладонью хлестнул парня по лицу. Крот захлебнулся воздухом, резко подался вбок и пригнул голову. — Я повторяю, — голос Дениса стал выше, твёрже, словно давил словами и интонацией. — Ты, мразь, выдал? Никто не знал, кроме тебя, и квартира пустая была, пока я в клубе залёг. Своих же топишь. Крот сделал судорожный вдох, прижимая тыльную сторону кисти к горящей щеке. От уголка рта и внутрь медленно текло что-то солёное, заполняя собой уста и трещинки губ. — Что мне оставалось?! — взвыл он, вскидываясь так резко, будто собирался броситься в ответ на пощёчину. — Они ворвались, меня мордой в пол, все рёбра пересчитали, где ты да где ты. Пистолетом в бошку тыкали! А я жить хочу, Дэн, на эмоциях и проговорился. А кто бы на моём месте иначе поступил? За окнами разорвался поток грома. Раскаты его прошлись по небу оглушающей волной, сверкнула молния, и блеск её откликнулся в окнах квартиры, стенах, освещённым на миг профиле Дениса и его глазах, озлобленно заблестевших. Он очень хотел впиться пальцами и зубами в чужое горло, чтобы жалкому мальчишке сделать ещё больнее, заставить захлёбываться страхом и кровью. Кулаки сжались сами собой, затряслись, Орлов стиснул зубы до мерзкого скрипа. Он не мог вообразить, когда в последний раз злился настолько сильно, до чёрных точек в затуманенном взоре и дрожи в конечностях, и Крот тоже отродясь не видел Дениса таким. И это пугало. — Дэн... Ну прости, — тон понизился до слишком осторожного шёпота. — Серьёзно. Да, я мразь та ещё, но ты представь, насколько мне страшно было. Мозги бы вынесли как будьте-здрасте, это же головорезы, отмороженные, им вообще наплевать, кого мочить. Меня, тебя, неважно. Ты не один под них прогнулся. Крот придвинулся ближе. Новая вспышка молнии озарила лицо Дениса чуть больше, скулы его оттенила сильнее и добавила в омуты глаз бешеные блики. Тонкая, подрагивающая ладонь легла на шею Орлова, огладила кожу. — Я да, наворотил делов. И вина за мной только, друг, понимаю. Но справимся же. Когда не справлялись? Откажемся от дел, уедем куда-то, и ничего не будет больше. Только мы. Хочешь?.. Денис давился собственной болью. Чувствовал холодные касания, с трудом понимая, что чужие ладони блуждают по нему, спускаясь по траектории вниз, и отвращение закипало в нём. Он ненавидел руки, его ласкающие, ненавидел лицо, в которое приходилось смотреть, ненавидел тело, слишком гибкое и услужливое. Но Крот всё равно оказывается грубо впечатанным в пружины матраса. С треском на нём рвётся футболка поперёк груди, бледно светятся рёбра, натягивающие кожу. Денису хочется рвать и её, лишь бы добраться до самых костей, раздвинуть пальцами грудную клетку, выломать, разрушить колоссально. Но он того не делает. Зубы захватывают чужую плоть, впиваясь в жилки на шее, и Крот под укусами шипит, но не делает попыток остановить. Это не принесёт результата. Если Денис хочет причинить боль - он это сделает, как и в десятки других раз, когда ему это было позволено. Сейчас ему снова позволяют. Иначе бы нить бус с шеи партнёра не разлеталась на её составляющие, сдёрнутая дрожащей рукой, ибо мешала вгрызаться. Он жмёт его своим коленом меж ног, пока борется пальцами с пряжкой ремня, но всё также не встречает протеста. За поцелуями тянуться не положено. Это их табу, их личное отвращение, пренебрежение к губам друг друга. Крот как-то раз сделал попытку поцеловать, но ему с силой двинули по лицу, от чего только клацнули зубы и на щеке впоследствии разлилась акварель синяка, и сразу стало ясно, что целовать нельзя. Ремень выскользнул из шлеек, ибо надоело Денису выуживать из-под пряжки пуговицу на чужих джинсах. Вся его злость сейчас была сосредоточена на этой несчастной пуговице, которая тут же оказалась вырвана с тканевым мясом, и на плотной джинсе, оголяющей ноги скулящего парня очень неохотно. Но может, дело было не в вещах, а в слишком взвинченном, воспалённом, слепом желании злость свою на кого-то выплеснуть. Стон, больше похожий на вой загнанного в клетку зверя, впечатывается в стены. Вниз по шее медленно ползёт что-то тёплое, вязкое и пахнущее железом, и Денис видит тёмные подтёки на мраморе кожи. Крот дрожит, задыхаясь от кислорода, ставшего вдруг слишком густым и оседающим в лёгких какой-то мерзостью, думает лишь о горящей шее, о каждой бьющей болью жилке и венке. Бёдра его жжёт холодом спальни, но вот по ним хлещет раскрытая ладонь, заставляя развести в стороны, и немой приказ послушно исполняется. Только дыхание учащается вместе с бешено бьющимся сердцем. — Тебе ведь нравится, — сквозь зубы цедит Орлов, после чего растягивает по пальцам нити слюны. — Нравится быть подстилкой, приползать, ныть и подставляться, лишь бы трахали здесь и сейчас. А то, что ты предатель чёртов, тебя не волнует. Крот выгибается в спине с новым воем. Глаза закатываются под самые веки до белых омутов, ладонь тянется к плотной простыне, стискивая, пока в него грубо вбиваются двумя пальцами. И это кроет. Боль, выжигающая внутри, туманит разум, готовая спалить до пепла, до застрявшего в горле крика и обугленных костей. Парень ничего не осознаёт до конца. Кажется, он умоляет о чём-то. Будто бы даже движется навстречу сам, хнычет позорно, чувствуя на щеках слёзы. И, видимо, их замечает Денис, если тут же оставляет тонко очерченное тело без внимания. — Будешь ныть - ничего не получишь. Успокойся. — чеканит он, отстраняясь. Юноша с прокушенной шеей и дрожащими ногами судорожно всхлипывает, кивает. Сглатывает комок в горле, пока пытается собрать себя из кусочков собственной гордости, разбросанной по постели. Его берут за бедро, не заботясь о том, что влажные подушечки пальцев впиваются в бледность кожи слишком сильно, его тянут вперёд, наполняют собой бесцеремонно, болезненно. Вдохнуть вовсе не выходит, но всё это выглядит как фантастическая пытка: можно вжаться коленями в чужие бока и получить более грубый толчок, можно зайтись в гортанном стоне, выплеснутом в ладонь, зажимающую рот, можно теряться в потрясающих страданиях и резкости, коей так осыпают. Крот жмётся головой в подушку. Под вскинутой вверх поясницей со звуком распрямляется пружина. Над ухом хрипло дышит Денис, дрожащий и вымотанный. Лодыжки белеют на его плечах. Крот хочет укусить за руку, лишь бы освободить собственные стоны, но пригвождают к матрасу сильнее, и глаза закатываются вновь, в приглушённом экстазе. И всё вдруг стихает, как внутри, в мыслях, так и снаружи. Звуки возвращаются не скоро. Юноша находит себя оставленным на постели, с впивающейся в спину чёртовой пружиной, с силуэтом курящего у окна Дениса, полностью обнажённого и такого, что хочется коснуться. Крот дрожит. Взмокший, жалкий и покинутый, с белёсыми подтёками на животе и бёдрах, которые хочется смыть. Огонёк чужой сигареты маячит в темноте оранжевой точкой. — Одевайся и вали. — не глядя бросает Орлов, мешая слова с удушливым дымом. — Не хочу, — тихо отзываются ему с постели. — Хочу с тобой. Разреши уйти утром. Денис молча оборачивается. Поджимает губы, но не возражает. Его чертята во взгляде уже не злые, а усталые, не желающие жечь бликами. Он знает, что слова будут исполнены вне зависимости от разрешения: ничего не будет хитрого в том, чтобы проснуться одному и не увидеть разбросанной по полу одежды. Но в ближайший из вечером её раскидают снова. И стоны злые будут, и крики, и почти животное, оглушительно сильное желание, но ничего более. И, кажется, обоих это устраивает. Пепел сигареты нарочно стряхивается на рёбра.