Не утопия

      Многолетняя дружба Чана с Джисоном начинается при весьма скверных обстоятельствах. Первый зрительный контакт происходит, когда отец Джисона направляет ружьё на забредшего на их ранчо Чана в зверином облике. И только громкий визг заставляет отца дёрнуться и выстрелить под лапы, а не в тяжело вздымающуюся грудь тёмно-серого волка.       — Джисон, — в голове отца звенит знакомая сталь, — объяснись!       — Он не волк, он такой же, как я.       — Тьфу, — отец смачно сплёвывает себе под ноги и, закинув двустволку на плечо, направляется в дом. — Скажи этому животному, что ему тут не рады, — пусть проваливает.       Когда дверь захлопывается, осыпая потрескавшуюся краску, а Джисон остается с крупным волком наедине, повисает гнетущая тишина. Джисон хоть и узнал собрата по звериному блеску в глазах, отражающему наличие второй ипостаси, но идти на близкий контакт не особо возникает желания. Страх перед отцом гораздо сильнее, чем перед каким-то залётным волком.       — Я Хан Джисон, а это был мой отец, и ты должен покинуть территорию фермы, — он придаёт своему тону уверенности, как может, но всё равно звучит как-то зажато, и голос даёт петуха.       Волк смотрит на него с пару минут, а потом, развернувшись, хромает в сторону леса, поджимая левую переднюю лапу к брюшине.       — Подожди меня на ближайшей поляне! — Джисон выкрикивает до того, как успевает подумать. Волк оборачивается, словно отвечая, и продолжает хромать.       Джисон забегает домой и, подхватив аптечку и старое клетчатое покрывало, спешит, захлопывая дверь со всего размаху.       В считанные минуты Джисон добегает до поляны, но видит уже не волка, а сидящего на поваленном дереве обнаженного молодого парня, прикрывающего пах здоровой рукой. Джисон, совсем не стесняясь, накидывает на чужие бёдра покрывало и, усаживаясь рядом, поднимает заинтересованный взгляд на полускрытое отросшими вихрами лицо.       — Как ты умудрился? — спрашивает Джисон, ощупывая посиневшую конечность.       — Мне её сломали, — тихо отвечает парень, — меня зовут Чан.       — Хорошо, Чан, — он прочищает горло, копошась в своей сумке, — почему же ты не обратился в больницу?       — Отличный вопрос, но увы, у меня нет достойного ответа. Если ты мне можешь помочь — пожалуйста, если нет — не задерживай, я и так потерял много времени в вашем городке.       — Могу, — он умело накладывает самодельную шину — планки и бинт на руку, пару таблеток «Ибупрофена» в удивлённо распахнутый рот.       — Сколько тебе лет, Джисон?       — Ещё не достаточно, чтобы ты подкатывал ко мне свои яйца.       Фырканье служит ответом, а новый вопрос выбивает почву из-под ног и заставляет переосмыслить всю свою жизнь.       — Как такое возможно, что твой отец — простой человек, и так говорит об оборотнях. Ты ребенок от первого брака у своей мамы?       — Нет, я третий по возрасту в семье. Мы все родные.       — Но у людей не рождаются оборотни.       Джисон предпочитает закончить своё дело и уйти домой, молча, не прощаясь. Нет никакого основания доверять первому встречному, а не своим предкам.       Подойдя к дому, он слышит голоса родителей из сарая, не придавая значения их очередной ссоре. Кисть уже на ручке двери, но зависает, когда острый слух улавливает своё имя. Любопытство сгубило кошку, но Джисон не из кошачьих, бесшумно шагает к сараю, прячась в закатной тени, обращается в слух.       — Ты пригрела на груди это животное, называя своим сыном. Сегодня он заступился за волка, а завтра принесёт от него в подоле!       — Джисон хороший мальчик, он прилежно учится, помогает мне с пациентами, тебе по хозяйству, возится с младшими. Тем более он же мальчик, какой «в подоле»?       — Ты совсем тупая. Он сука, по их меркам. Я, конечно, не разбираюсь в этом зверье, но знаю побольше твоего. То, как он воет в амбаре раз в пару месяцев, назвать иначе, чем мартовской кошкой нельзя. Был бы кобелём, бегал бы трахаться к местным шлюхам. Да так, что они сами ему бы приплачивали, знал я такого альфу.       — Мой сын не такой, даже если он самка, как ты говоришь. Он добрый и воспитанный.       — Он не твой сын, а найденный хомяк-переросток, ты же видела его зверя. Ни мышонок, ни лягушка, а неведома зверушка.       — Может, его сосватать за такого, как он, ну, альфу только. Свадьбу сыграем, пусть будет счастлив мальчик со своим. Есть же целые поселения таких где-то.       Голос мамы хоть и звучит добро, слышны нотки заботы, но вот её идея отдать кому-то, куда-то, пугает похлеще осознания, что он не родной. Ни родителям, ни братьям и сёстрам. Интересно, они тоже считают его животным?       Наслушавшись вдоволь, он пробирается обратно к дому и заходит, словно вернулся только что. На столе его ждёт его любимая эмалированная миска с макаронами по-флотски. Внезапный страх одолевает, недоверие оплетает сердце, и Джисон поднимается в свою комнату-мансарду, поглаживая живот, в надежде успокоить протестующий желудок.       Сон не приходит и в полночь, только луна раздражающе заливает комнату холодным светом, а тишину разрывает волчий вой. Решение неприятной ситуации созревает само собой. В рюкзак летит пара боксеров, шорты и две любимые футболки, джинсы из плотной ткани, носки и маленькая аптечка. Паспорт и небольшие сбережения из жестяной коробки NAN . Вторая пара джинсов, майка, толстовка на подрагивающее тело, кеды на замёрзшие ступни и бейсболка на непослушные кудри. Рюкзак на плечо, а сам на лестницу, бесшумно, не желая тревожить свою, как оказывается, приемную семью.       Ноги несут на поляну, в ночной темноте зрение не подводит, что не может не радовать, но вот пустота под светом луны, действительно огорчает. Стоит лишь прикрыть глаза и пригнуться к земле, как едва ощутимый запах Чана уводит на восток, и Джисон срывается на бег трусцой, доверяя своему обонянию.       Через полчаса непрерывного бега он нагоняет укутанного в его покрывало Чана, и поравнявшись с ним, тихо спрашивает:       — Куда ты путь держишь?       Чан резко дёргается и как-то обессиленно показывает клыки, порыкивая.       — Подальше от этого гостеприимного места.       — Тогда я с тобой.       — Ну уж нет, мне малолетний омежка и даром не сдался, тем более я волк-одиночка.       — А я твоего мнения не спрашивал, — Джисон подмигивает, продолжает идти рядом, подстраиваясь под медленные тяжёлые шаги.       — Какой у тебя зверь? — спрашивает Чан, видимо, понимает, что сдыхаться от нового попутчика быстро не получится.       — А я не знаю, кто я, отец сказал, что я хомяк-переросток.       — Занятно, — Чан ерошит свои локоны, — а не боишься, что я тебя съем?       — Я больше боюсь, что ты меня изнасилуешь. Но с такой рукой у тебя нет шансов. Поэтому я здесь.       — Не бойся, у меня гон не скоро, а в обычном состоянии я не стремлюсь покрыть всех встречных омег.       — Как ты сказал?       — Что, омег? — Чан вопросительно выгибает бровь, откидывая чёлку назад и позволяя рассмотреть в полутьме своё лицо, — Да, ты не знал, что ты омега?       — Не знал, сегодня вообще день открытий какой-то, надо обвести в календаре.       — Ну я альфа, если что.       — Пффф, напридумывают.       — Это не выдумки, оборотни бывают только альфами или омегами. Мы все мужчины, в человеческом восприятии. Но вторичный пол решает нашу репродуктивную функцию, и социальные роли, — Чан тяжело вздыхает. — Если бы у нас было своё общество, как есть в других странах, так пишут в интернете.       — Давай создадим это самое общество.       — Как ты себе это представляешь?       — Найдём место и создадим коммуну для оборотней, таких одиночек, как мы с тобой.       — Звучит как утопия.       — Не попробуем — не узнаем, так куда мы идём, а?       — Пришли.       На опушке возвышается небольшая сторожка, дверь которой Чан пихает здоровым плечом, заставляя распахнуться и огласить всю округу адским скрипом.       — И тут ты живёшь? — Джисон крутит головой, морщит нос, закусывая нижнюю губу.       — Временно, но надо уйти уже с утра, — он скидывает покрывало, напялив на себя кое-как пижамные штаны. — Ложись спать, завтра будет долгий день.       Как только Джисон прижимается к стенке коленями и носом, за его спиной прогибается старая кровать.       — Извини, но я могу спать только на спине.       — Ничего страшного, это лучше, чем на земле.       — Однозначно, — хмыкает Чан.

***

      На утро его довольно настойчиво будят, впихивая чашку чего-то ароматного в подрагивающие от нервов руки.       — Выпей и пойдём.       Сил на какие-либо вопросы нет, на опасения тем более, после предательства семьи его уже ничего больше не потрясёт.       В чашке оказывается «Горячая кружка», приятно обжигающая пищевод, и, вроде, придаёт сил.       Чан за это время собирает в большую спортивную сумку всякие мелочи. А когда Джисон благодарит за еду, то протирает бумагой и кружку, кидая в общую кучу в сумке. Джисон спешно обувается и надевает рюкзак.       Выйдя на залитую солнцем поляну, Джисон понимает, что они ушли довольно далеко ночью, потому что он не узнаёт это место, как и саму сторожку.       Чан же бесцеремонно тянет на себя дверь, запирая её с тем же жутким звуком.       — Осталось немного, дальше поедем уже на машине.       — Угу, — соглашается Джисон и шагает рядом.       Немного, по меркам Чана, это часа три, потому что солнце уже светит прямо в макушку, нещадно паля, несмотря на раннюю весну.       Открывшаяся картина на широкую поляну с прилегающей грунтовой дорогой, на которой стоит чёрная обшарпанная Тойота Хайлюкс, вызывает странное чувство облегчения.       — Вот моя машина, на ней мы поедем за Урал, — Чан объясняет, аккуратно снимая с себя сумку и закидывая ту на заднее сиденье. Джисон кидает рюкзак туда же. — Я общался с некоторыми ребятами оттуда, там полегче с работой, и есть леса, где можно побегать. Ты со мной?       — Ага!       — Но там у меня ничего нет, найдём какое-нибудь жильё, работу, ты готов на такое?       — Я привык к тяжёлому труду и знаю основы фельдшерской практики. Мама фельдшер... была.       — Что с ней? Она умерла?       — Для меня да, как и отец.       — Но он же вчера был жив.       — Я сказал, как и отец, — Джисон повторяет по слову, сжимая кулаки. Немного жалея о своей грубости.       — Как скажешь.       Чан аккуратно пристёгивается, чтобы не потревожить руку. Джисон откидывает спинку назад и тянет ремень, в надежде пристегнуться поудобнее. Он прикрывает глаза, укладывая руки на живот.       — Скажи, Джи, ты совсем наивный, почему ты мне так смело доверяешь?       — Мне пофиг, я тебе верю. А если ты сделаешь что-то плохое — так тому и быть.       — Не сделаю, обещаю.       Чан заводит машину и медленно выезжает по грунтовой дороге, солнечный свет мелькает сквозь кроны деревьев, заставляя Джисона повернуть голову в сторону альфы. Его тяжёлый запах феромонов будто успокаивает, и Джисон засыпает под мерное урчание мотора.

***

      Просыпается он, только когда солнце окрашивает горизонт в оттенки красного, а Чан как раз заезжает на заправку и выходит, направляясь к окошку, за расчётом. Накопившиеся за сутки вопросы всплывают в голове, когда та становится яснее после исцеляющего сна. А кто вообще этот Чан, что он сделал такого, что ему сломали руку, и где он жил до этого, как решил ехать в тот лес? Но когда Чан возвращается и протягивает через своё окно пакетик с горячим хот-догом, вопросы исчезают. Чан быстро заправляет полный бак и возвращается в машину.       — Тебе надо в туалет или освежиться?       — Угу, — Джисон отвечает, и грустно сворачивает упаковку. Чан паркуется в стороне, закрывает окна и тоже выходит из машины.       — Пойдём, — он протягивает здоровую руку, — тут много дальнобойщиков, и не все из них люди.       Джисон передёргивает плечами, но послушно следует к туалетам, ведомый за руку. Как только они оказываются в довольно чистом помещении, но всё же отдающем душком, омега отходит к писсуару и облегчённо выдыхает. Чан же умывается и подставляет голову под мощную струю из крана. Когда Джисон включает воду, его поражает, как Чан вообще может умываться такой ледяной. Но это не место капризничать, и Джисон тоже умывается и прочёсывает локоны влажными пальцами. На выходе из туалета он сталкивается с огромным медведеподобным мужиком, который слишком красноречиво толкает язык за щёку, даже не смущаясь Чана, который в этот момент кладёт свою правую руку на плечо Джисона. Хочется снова умыться, чтобы смыть этот взгляд, но желание запрыгнуть в машину и оказаться как можно дальше сильнее.       Джисон почти вприпрыжку добирается до машины, садится и пристёгивается быстрее Чана, вызывая лёгкий смешок.       — Сейчас поедем.       — Может, я посмотрю твою руку? — всё же спрашивает Джисон.       — Когда остановимся на ночёвку, — Чан улыбается, поворачиваясь к нему, и заставляет Джисона застыть, любуясь ямочками, в которых пролегают тени в тусклом свете кабины. — Надо отсюда убираться.       Мотор ревёт так внезапно, что Джисон подпрыгивает на месте и хватается за ручку на двери. В считанные секунды заправка остаётся позади, а Чан шумно выдыхает. Как только впереди темнеет лес, Джисон тянет вопросительно:       — Ча-а-ан?       — Что?       — Что случилось?       — А ты разве не почувствовал? Тогда, после столкновения.       — Что почувствовал? Что тот мужик — вульгарное быдло?       — Что он в преддверии гона, а судя по тому, что на заправке не было женщин и омег, ну, кроме тебя, нам следовало оттуда поскорее убраться, — Чан поднимает левую руку. — Как видишь, я сейчас так себе защитник.       — Вообще-то, я сам могу за себя постоять.       — Ты когда-нибудь видел альфу в гоне?       — Нет.       — Логично, иначе бы ты так не был спокоен. Если ты не можешь своими феромонами усмирить альфу, или хотя бы успокоить, то ты рискуешь быть прижатым к ближайшей поверхности или даже оприходованным на полу.       — Ты хочешь сказать, что альфы в гоне — это животные?       — Ещё какие, — Чан наблюдает через зеркало заднего вида.       — И ты тоже?       — Я тоже альфа.       — Бля?       — Ага, бля. Но ты можешь не переживать, я тебя не трону, я буду уезжать на это время. И я предпочитаю женщин, а не омег.       — Вроде, стало спокойно, но чуточку обидно, — вырывается лёгкий смешок. А Чан съезжает на обочину и дёргает ручник. Правой рукой он достаёт рюкзак Джисона.       — Тебе что-то нужно отсюда?       Джисон не отвечает, а быстро перебирает бинт тонкими пальцами. Синева действительно прошла, оставляя жёлтые следы и лёгкую припухлость. Джисон достаёт мазь и наносит тонким слоем, едва касаясь, а потом снова бинтует, используя тот же бинт, но вяжет потуже.       — Готово! — звонко оповещает, и Чан садится полностью в своё сиденье и выезжает на шоссе. — Скоро будешь как новенький.