Серого оттенка
3 августа 2025 г., 19:02
Она открывает глаза.
Перед ней раскинулось безмолвное море, — озеро, как говорит себе Стелла, — вдали, на самой дальней линии которого проплывали корабли. Или если приглядеться, застыли неподвижными мазками красок на картине. На море полный штиль.
Дерево разбитого причала под её ногами жалобно скрипит; Стелла сходит на берег.
Это место хорошо ей знакомо: утопающая в золотистых полях пшеницы Элизия Эйдес, чем-то смутно-отдалённым отягощаяющая грудь. Воспоминания об улочках полнятся звонким детским смехом и запахом сладкой слоёной выпечки.
Кирена ждёт ее на качелях под деревом уже целую вечность.
— С возвращением.
— Я немного опоздала, а?
Кирена сжимает пальцы разомкнутым кривым кругом, оставляя между ними крошечное расстояние:
— Разве что самую малость?
За спиной у неё слышится торопливый топот шагов: кто-то почти бежит сюда, спотыкаясь о собственные ноги.
— Вот ты где!
Кирена приветливо машет новоприбывшему, но смотрит прямо на Стеллу — светлое детское личико озарено мягкой улыбкой. Стелле даже оборачивается не нужно, уже сломавшийся голос отдаётся знакомыми нотами в глубине, там, где скрыто что-то отвратительно мягкое.
Фаенон шумно выдыхает.
— Встречала, — Кирена хитро щурится, — новых друзей.
И тогда Стелла позволяет себе обернуться.
Фаенон безнадёжно молод.
Вымахавший — Стелла бережно вытаскивает из своего черепа яркое, как стеклянный шарик, воспоминание — в один миг, всего за месяц долгих дней, из круглощекого пацана Фаенон вырастает в прекрасного, бьющегося затылком о потолки, юношу. Черты его лица уже почти полностью вытянулись, потеряв нежную детскую припухлость и кругленькие, как наливные яблоки, щёчки. Под широкой рубахой из льна с глубоким вырезом виднеются обтянутые белой кожей ключицы. В белых волосах теряются листья.
У Стеллы во рту становится сухо.
Здесь, в воспоминаниях, Фаенон совсем другой.
Знакомый до самых мельчайших черт, самых секретных секретов, оставшихся с ним и — никто ему об не скажет — ещё с двумя. Но такой чужой, что в животе стягивается тугой узел. Стеллу слегка подташнивает. Возможно, путешествия по воспоминаниям — не самый приятный опыт в её жизни.
Он смотрит на неё с интересом.
— А вы…
— Путешественница из Охемы, — Кирена спрыгивает с качель, непринужденно подскакивая к ним.
Стелла стряхивает неловкий момент, как мокрая собака — растерянно приглаживает свои растрёпанные волосы.
Фаенон недоуменно моргает, ему требуется пару секунд, прежде чем связь дойдёт, и его лицо окрашивается искренним юношеским восторгом.
Стелла ухмыляется.
Она пока плохо понимает, что должна делать и что происходит, но просто пожимает плечами; всегда плывёт по течению, пока ещё ни разу не разбившись о скалы. Ей всегда было легко влиться в общий поток происходящих событий — она рождена для Звёздного Экспресса.
— Меня зовут Стелла.
— Она останется ненадолго, — Кирена складывает пальцы за спиной в замок. — Покажешь нашей гостье Элизию Эйдес?
Фаенон встречает предложение Кирены с щенячьим восторгом.
не очень вечный свет Мехагелиоса. Дети восторженно пищат, представляя себе в красках эпос о Преследующих Пламя героях, но Фаенон теряется.
Дети разбегаются, представляя себя избранным героями с золотой кровью, пока Фаенон сидит на траве, разглядывая свои перепачканные брюки. Пахнет чем-то землистым, под закрытыми веками вспыхивает зелёным, словно обладает своим уникальным ни на что другое не похожим запахом.
— Ты выглядишь так, будто нырнул носом в бананы, — она садится перед ним на корточки и подпирает голову ладонями, упираясь локтями в колени.
Фаенон быстро моргает.
— Почему бананы?
— Да так… — многозначительно тянет Стелла.
А затем, совершенно неожиданно, щёлкает его по носу.
Фаенон отшатывается, трёт свой несчастный нос.
— Что? Что я не так сделал?
Стелле кажется, что он вот-вот заскулит — до того расстроенным слышался его голос.
— Возвращаю долги, — за биту она его не простила ещё. — Ну и, возможно, не смогла удержать себя, когда ты такой милый.
Он открывает рот. Кончики его ушей заливаются краской.
Стелла уходит — можно ещё рассказать детям страшилки на ночь про одну злую старую каргу, вставшую на пути у героических героев. И, считает Стелла, Фаенону лучше пропустить такие страшные сказки мимо ушей. Хотя бы сейчас.
Об этом случае они не заговорят, но Кирена, уложившая голову на стол, хихикнет:
— Милый, как химера, правда?
Стелла кивает. Не смущается от слова совсем. Слова такие страшные ей незнакомы вовсе, ведь смущение — для солнечных мальчиков-зайчиков, ещё не познавших тяжести мира за пределами родного гнезда, но уже давно, миллиарды лет назад, погоревших.
— Я бы его съела, — признаётся Стелла.
Совсем рядом, в пруду у дерева с качелями, где всегда её ждала Кирена, плескался решительный воинственный тюлень, обещавший оттюленить потянувшихся к нему.
Она точно знает, чего хочет и из её личного словаря жирными линиями вычеркнуты такие слова, как отступать и сомневаться. И хочет она Фаенона. Дразнить. Пока что. Уж слишком сладко-невинным он был, нежнее и мягче, чем станет через много лет в единственном оплоте человеческой цивилизации — Охеме.
Будто бы почувствовавший что-то Фаенон закрывается пальцами в свои волосы, едва царапая кожу грязными ногтями — холодок прокатился по его шее мурашками. А затем отмахнулся, всё списав на освещающий ветерок с причала.
Стелла остаётся на чуть-чуть. Затем ещё на чуть-чуть. И снова на чуть-чуть.
Время здесь тянется, как патока, вязкая и тягучая, но стоит обернуться — день сменился неделей, неделя плавно перетекла в месяц, и вот оказывается, что она застряла в Элизии Эйдес, подобно угодившей в капкан медведице.
У неё есть дом, — из тех пустых, покинутых своими семьями в поисках другой жизни, теснящихся на окраине, — еда, одежда, бита всегда рядом и всё внимание мира, потому что мир ограничен от силы тридцатью домами. Стелла не считала. С цифрами она не в ладах. То почетная задача Дань Хэна, разбивать с мерзкими треском и хрустом позвоночник — чтобы осколки жемчугом во все стороны летели.
И ей бы собраться. Уйти. Хоть что-то сделать, ведь где-то там, не в этом времени, в другом цикле, не сотканом из воспоминаний, сражается Каслана — лишь бы не инкубировался Лорд Опустошитель. Помочь ему — она обещала. И пришла сюда за этим.
Она даже собирается. Сменить выданную ей простую тунику с поясом на привычную одежду — крепкую и прошедшую через огонь, воду и медные трубы. Вытащить биту и копьё.
Стелла почти что согнала нависший над её ресницами сон.
Фаенон робко, смущённо — шея его очаровательно розовеет — хватает её за руку. Ну, как хватает. Едва касается её пальцев своими.
— Уходишь? — он говорит бодро. Пытается.
— Хочешь со мной? — она предлагает, тут же прикусывая язык.
Её ждёт то, с чем Фаенон бы никогда не сталкиваться — мирно и тихо прожить жизнь фермера, занимающего свободное время взмахами меча, который никогда не пригодится. Только чёрное течение загонит его в клетку, пережует лопастями и выплюнет.
Стелла не уверена, что у неё получится остановить чёрное течение до того, как оно подберётся к родному гнезду Фаенона.
В его жизни нет лёгких путей.
— Я? Ну, может быть… — он смеётся. — Позже? Мы с Киреной однажды хотели бы отправиться в путешествие…
Стелле хорошо известно, куда хотел бы отправиться Фаенон. Его смазанная жизнь смешивается цветовой палитрой в голове: мальчик, взмахивающий мотыгой вместо меча, тот же мальчик, но постарше, убегающий от учительницы, юноша, вернувшийся в Меморный Сад и даже дальше — к бесконечным слезам, сомнениями и вечности пожара. Потому что в конце Фаенон всегда сгорает.
— В Каструм Кремнос, да? — она подходит ближе и встаёт на цыпочки, почти чувствует его дыхание на своей коже.
Фаенон вытягивается, словно проглотивши толстый железный прут. Не отступает.
Стелла добавляет:
— Случайно услышала ваш разговор с Киреной.
Не совсем правда, но и не абсолютная ложь. Как и всё в жизни Фаенона.
— Было бы здорово, — он расправляет плечи. Смотрит чуть ниже глаз, на щёки.
Стелла сама хватает его за руку, совершенно шаловливо и естественно. Сжимает пальцы сильнее. Хочется его покусать.
Ладони у него грубые, не столько от тренировок с мечом, сколько от бесконечной работы в пшеничных полях — возделывать землю местным становится из года в год тяжелее, возраст начинает брать своё, и Фаенон работает за троих. У Стеллы и самой всё в мозолях. Нельзя держать оружие и отделаться одним сломанным ногтем.
Она остаётся.
Кирена поглаживает её по голове сказав не волноваться, не переживать — у Касланы за плечами миллиарды рассыпающихся лет, а у Фаенона всего пару счастливых годов в жизни. Стелла внимает её мудрости, и теряется в колышущемся на ветру золоте.
— Видела бы ты урожайный месяц… — Фаенон довольно жмурится, развалившись со Стеллой в поле.
— Что, много интересного? — бездумно спрашивает она.
Сама любуется гуляющими по его лицу солнечными зайчиками; Фаенон весь соткан из эфемерного, оседающего в глазах звёздной пылью света. Стелла может коснуться его, и пальцы пройдут насквозь — до того всё в Элизии Эйдес чудилось сном.
— Мы собираем выросший урожай, дома заполняются выпечкой… — он много говорит, рассыпаясь в любовных восторгах к родному дому.
Стелла лежит на боку, следит, как размеренно приподнимается его грудная клетка. Она бы с удовольствием провела языком по этим тонким, манящим ключицам. Как тогда он отреагирует? Покраснеет, наверняка, точно. Стелла во снах видит, как он растекается смущённой лужей — бескостный и до крайней степени очаровательный.
Вокруг них пышно колосится Нива. Мягкая желтизна растекается по горизонту, всегда с одной стороны — Охемы, находящейся под защитой мехагелиоса. Где-то рядом с забором стоит Первопроходческое пугало, оставленное птицами без внимания.
Всё правильно.
Стелла — по своему личному мнению — слишком прекрасна, чтобы на неё птицы гадили.
— И ещё мы проводим Фестиваль… — здесь Фаенон замолкает, замявшись. — Но ты, наверное, видела получше.
Стелла перестаёт жевать сорванный колосок.
— Нет, — и с её языка срывается только правда. — Я буду рада увидеть ваш праздник сбора урожая.
Там, в вечном священном городе — дорогие шелка и разливающаяся по кубкам амброзия, гомон веселящейся перед неизбежным толпы — масштаб. И за пределами неба — Пенакония, где каждый день — праздник. Но Стелла уверена, что крошечный праздник сбора урожая на родине Фаенона ни с чем не сравнить.
Фаенон потирает лицо тыльной стороной ладони, закрываясь от неё.
И Стелла, совершенно угрожающе сощурившись, нависает над ним, упираясь руками по обе стороны от его головы.
— Стелла?
Под ней он совершенно счастливый и чистый — как новорождённое дитя, ни разу не покидавшее безопасное укрытие родной колыбели. Наивно-невинный и вовсе не надломившийся; Стелла касается подушечками пальцев гладкой, чёткой линии его челюсти.
Тот Фаенон, от которого всё внутри переворачивалось давно уж победил — себя. И подхватил на крепкие плечи весь этот фальшивый мир. Но этот ощущается как нежный шелест цветочных лепестков и тихий шёпот Идрилы у самого края уха — сердце сладко сжимается, и иногда глаза слезятся от его трогательно нетронутости.
— Что… Что ты…
Он пытается говорить.
Стелла ему не позволяет.
Она целует его в бездумном порыве, когда то светло-нежно-слезливое подкатывает к горлу, и думать уже почти нечем — ещё больше нечем, чем обычно.
И кажется, что даже ветер затихает.
И здесь, возможно, должна появиться Кирена, совершенно случайно захватившая с собой фотоаппарат, который чудом с закончившейся плёнкой запечатлеть этот момент. Но ничего не происходит.
У Стеллы в ушах шумит.
Губы у Фаенона сухие и обветренные, немного искусанные, от того колючие и самые несравненные в мире. Подушечка её большого пальца скользит по его щеке.
Он лежит под ней, — она видит, когда едва приоткрывает налившиеся свинцовой тяжестью веки, — его конечности нервно и неловко то дёргаются, то замирают в странных, неловких положениях. Он не знает, за что хвататься. Его собственное сердце оглушительно и быстро бьётся, Стелла прижимается к нему грудью и чувствует всё.
У Фаенона внутри всё дрожит и сладко натягивается тугими морскими узлами, да так, что становится больно, но боль эта приятна, как ноющая после сна поясница. Стелла давит ему на грудь острыми, выпирающими из-под тонкой кожи костями, и он давится своим волнением. Сердце бьётся в горле — Фаенон весь горит.
Она гладит его по щеке, и улыбается этой своей мало понятной «смотри-я-что-то-затеяла» улыбкой.
Он передавливает случайно затоптанный пшеничный колос.
— Это… — из горла его вырывается сиплый хрип. Фаенон сглатывает. — Значит что-то?
Стелла садится на его бёдрах.
У Фаенона подскакивает кадык.
— Даже не знаю, — в её глазах застыло жидкое золото. — А как ты сам думаешь?
А Фаенон и не думает. Не сейчас.
Стелла, смешливо сузив обрамленные чёрным опахалом ресниц глаза, плавно слезает с него, оставляя Фаенона гореть, плавиться и дрожать, упираясь затылком в землю. Мира окружающего он не слышит, только шумный прилив собственной крови, так оглущающе бьющийся о барабанные перепонки.
Чтобы это не значило, — а может и ничего, кто же эту Стеллу знает, — но разрушает повисшую эфемерную вуаль случая Кирена.
— Мама зовёт вас на ужин.
Фаенон поднимается с земли рывком, да так, что голова начинает кружиться. По краям чернеющего мира вспыхивает что-то серебристо-пепельное — Стелла проходит мимо, следуя за Киреной по тропинке к дому. Он остаётся один, в компании забавного пугала Путешественницы.
На грудь ему снова что-то давит — только теперь изнутри.
Он поправляет шляпу на истрезанном ветром и совсем не страшном пугале, приглаживает колкий, серый парик, украсивший тряпичную белую голову, прежде чем пойти домой, по ещё не остывшим следам.
За его спиной, за одиноким пугалом, за горизонтом растекается мягкий, тёплый свет неугасаемого мехагелиоса, вскормившего мир.
И у рассвета от чего-то сернисто-пепельный привкус.
***
Стелла всем представляется путешественницей, прибывшей из огромного, укрытого дланью Кефала полиса, и принимают её настолько тепло, насколько вообще могут принять не знавшие горя и бед жители отдалённой деревеньки приезжего. Своего рода звезда здесь, в месте, где ничего не меняется десятки лет. — Ну наконец-то заслуженное признание. И Кирена, прикрыв рот ладошкой, неловко кашляет. Стелла хмурится. — Что смешного? Любопытные дети кружатся вокруг неё — почти весь день, когда есть время. Когда его нет, дети прячутся от своей трудолюбивой учительницы среди буйной растительности давно поросшей мхом тропы. Но всегда, всегда просят рассказать о мире за пределами пшеничных полей. На эти встречи обязательно приходит Фаенон. — Нельзя пропускать уроки, — говорит он. И тут же садится в круг детей; исполинский великан в царстве гномов. Голубые глаза его полны надежд — в них нет ни опаляющего жара двенадцать миллионов ядер пламени, ни раскроившегося под тяжестью вечных жизней неба. Он полон любопытства. Стелла с удовольствием рассказывает об Охеме, которую помнит сама: жители, наполненные надеждой, защитная сеть золотых нитей, открытая для каждого жителя купальня и
