Triste esta el rey David

Ровно в то самое время, когда два Давида только осознавали, как так случилось, что каждый из них в этом странном месте оказался не в гордом, но в достаточной степени несчастном одиночестве, Шут собирался поклясться в том, что уж он-то никогда не мог был заблудиться на вполне известной ему дороге. Это бы удалось ему вполне и было бы абсолютной правдой, если бы не одно: он и вправду заблудился, но это полбеды. Дело было не в дороге, да и - если только так можно было сказать, будучи не совсем слетевшим с катушек - заблудился парень не полностью, а наполовину. Придорожная хижина, собственно на хижину мало похожая (ведь чтобы заслужить это название, этому дому над было по крайней мере сменить материал, из которого была сделана его крыша и стать хоть немного поменьше), к которой Шут без труда дошел, принадлежала его пока-что-приятелю поразительной сумасбродности. Правда, равным безумством отличался и его дед, навоевавший себе пару десятков лет назад сохранение французской короны подальше от англичан, несколько незначительных болезней и испарение половины состояния. Только так Шут мог представить всё то, что стряслось с этим рыцарем, чей пример навсегда отвратил внука от всего, что считается честным. Оставшаяся приятелю половина состояния по мнению Шута, конечно, была довольно значительной хотя бы для того, чтобы жить и никого не трогать, однако согласия по этому вопросу он не встретил. Выражалось это в самом знакомстве Шута и того самого рыцарского внука, которого на самом-то деле окрестили Арманом: как иначе могут стать подельниками настолько непохожие друг на друга люди? Вот и имели эти двое хоть что-то общее не так уж и долго, пока Шута почти всё это время не покидали мысли о том, как с пользой для себя положить этому конец. В этот день всё будто подсказывало Шуту, что счет для этого пошел не на дни, а на часы, а потому и заблудиться наполовину было некстати. Дело в том, что для завершения знакомства с Арманом неплохо было бы взять то, что принадлежало Шуту по праву оттуда, где все прятал пока-что-приятель, если не кое-что еще. То, на что этот тайник был похож, Шуту было хорошо известно, только вот набрести на него он никак не мог, а время, в которое всё можно было бы по-настоящему тихо сделать, было почти что на исходе. Солнце стояло высоко, вокруг не было видно ни души, а дойти до чего-то, что было совсем неподалеку, но спрятано за деревьями, кустами, а оттого и было неясно в какой стороне, казалось почти невозможным. День выдавался бессмысленным и постыдным для хоть какого-то места в памяти, однако начинать думать о том, что так всё и должно быть, было по мнению Шута рановато. Как-никак, оставалось еще по крайней мере подумать, что ему надо делать после того, как он все же найдет то, что всё ещё казалось необходимым и стоит ли вовсе принять хоть какие-то меры, чтобы больше не видеть Армана нигде, где он сам может и сможет оказаться. Этому-то Шут и решил посвятить с час, направляясь к двери хижины, для хижины слишком уж добротной. *** В это самое время, как можно догадаться, на поверхности земли было уже двое Давидов, один из которых как будто задался целью вернуться туда, откуда явился, ожидаемо не объясняя ничего новому знакомому. Новый знакомый, однако, оставаться в неведении не хотел, но доказать это решил совсем не так, как Давид-из-колодца ожидал. Со словами «Осторожно, там…», так и не получившими продолжения, Давид-снаружи последовал за тезкой, пусть и почти тут же остановился, с таким видом, будто они спускаются с крутого холма и Давид-из-колодца рискует оступиться и остальной путь преодолеть отнюдь не на ногах. Дело, впрочем, было не только в этом: немного больше удивления вызывало то, что сказано это было так, будто мальчишки при этом знали друг друга больше нескольких месяцев, а потому едва знакомый Давиду-из-колодца сверстник мигом был записан им в категорию очень странных людей, от которых то ли никак не понятно, чего ожидать, то ли как раз стоит ожидать очень подозрительного или тошнотворно-снисходительного отношения к себе уже совсем скоро. Если раньше мальчишка до смерти боялся неизвестности, кроме которой его ничего ждать не могло, то теперь все самые пугающие мысли и даже воспоминания на какой-то краткий миг полностью оказались вытеснены раздражением необъяснимого происхождения. Это-то раздражение и заставило его быстрее, чем он мог себе представить, протиснуться между уходящей далеко не вглубь земли с одной стороны кладкой бревен и местом, где начиналась полузаваленная землей полу-яма. И тут нога Давида зацепилась за что-то, что едва не помешало ему пролезть здесь и в прошлый, и в этот раз. Мысли о том, что он действительно оказался прав и здесь что-то спрятано, пусть он сам это что-то за прошедшие часы не видел и видеть не мог. Еще одна попытка выдернуть ногу - как Давиду позже казалось, без любой другой мысли, кроме как о том, чтобы дать себе потом снова вернуться на поверхность, которая, несмотря на неизбежность возвращения странного раздражения, куда лучше одинокой и голодной смерти в недостойном для этого месте - и на худо-бедно выровненную влажную землю посыпалось то, что здесь найти он не мог надеяться. Почти не доходящий до этого странного колодца, но теперь уже очевидного тайника свет не давал усомниться в том, что перед мальчишкой очутился уже неизвестно отчего лопнувший самодельный кошель, в котором старого серебра было достаточно, чтобы что-то еще в этом же роде понадобилось поместить в то, что осталось от когда-то высокой шапки, обнаружившейся после непродолжительных поисков неподалеку. Отчего-то Давиду показалось, что там могут быть скорее вещи, чем деньги, но проверить это всё ещё меньше не захотелось, а потому рука сама потянулась и к останкам шапки. Положение, в котором уже прошлой ночью паренька угораздило оказаться, имело много особенностей, но вспомнилась ему в ту минуту поначалу только одна из них. Неизвестно, когда ему в следующий раз совершенно точно понадобится хоть что-нибудь из найденного, как и неизвестно, что будет, когда он вернётся домой и что случится после этого. А ведь неплохо было бы всё-таки знать, чтобы решить, светит ли ему жизнь, которую действительно можно было бы назвать жизнью, дома, если возвращение и вправду близко. Правда, было и еще одно: если такая жизнь окажется невозможной, то что из этих двух невозможностей выбрать? Отчего-то, хоть веселого здесь и было мало, если вовсе не не было, думать об этом хотелось все больше, все меньше понимая, что происходит, даже если для этого было не время. Чем хуже казалось Давиду все вокруг и чем сильнее усугубляли эти мысли вновь оказавшиеся вокруг него колодезные стены, сырости с которых за прошедшую ночь было достаточно, чтобы он почувствовал себя ее частью, а потому и не замечал ее так, как если бы только что оказался здесь. Или и это ему только казалось? Эти мысли, готовые приводить себе в компанию другие если не бесконечно, то хотя бы часами, были, впрочем, прерваны недавно знакомым голосом, задавшим снова как будто странный и подозрительный вопрос «Что-то случилось? Зачем ты»… -Я же говорил, что колодец какой-то неправильный? -Это и так было понятно, только зачем тебе было нужно туда возвращаться? -Я и сюда вернусь, - сам не зная зачем уверил тезку Давид-из-колодца, - ты не думай, я там, то есть здесь, не жил никогда, чтобы остаться навечно. И действительно: вскоре с как будто большим трудом навстречу дневному свету выбрался тот, кого Давид-снаружи всё ещё где-то в глубине души, сам не зная отчего, считал скорее жителем колодца чем человеком, оказавшимся там по совершенно невероятной причине. История, в которой некто или нечто бы принимал мало-мальски подходящий облик, чтобы при людях выбраться из места своего пребывания и потом… …что потом, Давид-снаружи представить не мог, однако истории про не очень связанные с людьми ужасы приходили ему в голову в никому до этого не известном виде или просто вспоминались с детства, пусть чем-то достойным это назвать никто: ни дед, ни любой - и самый ученый - из знакомых или просто соседей, не мог. И вот теперь, смотря немного сверху вниз на казавшееся не просто бледным, но серовато-зеленым от земли и влаги лицо Давида-из колодца и впервые по-настоящему замечая, что и глаза у этого странного мальчишки примерно того же цвета, он понимал, что получается теперь у него только ждать, будет ли что-то дальше или - наоборот - думать, как бы потащить Давида-из-колодца едва не за длинный рукав рубахи к деду, чтобы уж точно придумать, не что будет, а что делать. Глаза Давида-из-колодца тем временем то загорались недобрым огоньком, то заставляли подумать о том, что их обладатель над чем-то крепко задумался, то как будто бы не выражали вовсе ничего. Если кто-то из них еще недавно и думал, что представляет о том, что будет в конце концов, то теперь даже это они не могли: как-никак, даже такие на самом деле ничуть не пугающие и так и оставшиеся незаметными в ходе мировой истории встречи не случаются каждый день. Солнце светило ярче, чем во многие дни до и после этого, но казалось, что наступила полная тишина, и продлится она пока не случится что-то, к чему никто из обоих мальчишек не будет иметь отношения. Так почти что и случилось, не считая того, что отношение это «что-то» имело к рукам Давида-из-колодца, начавшего мерзнуть только когда оказался там, где вокруг стало теплее. Именно поэтому из рук мальчишки выпали до тех пор судорожно сжимавшие найденные остатки шапки с пока что неизвестным содержимым. Это, а затем и звякнувшие о близлежащую корягу монеты и еще что-то, блеснувшее куда ярче. Происхождение всех этих небывалых предметов было известно для Давида-снаружи лишь в немного меньшей степени, чем для его недавнего знакомого, а значит - вовсе неизвестно, а потому желание поверить своим глазам тут же возникло в его голове. Однако какой-то куда ближе к падению шаг был остановлен двумя небольшими по сравнению с его собственными и пухлыми ладонями с неожиданной в таком невысоком мальчишке, как Давид-из-колодца, силой. Давид-снаружи мог бы вспомнить несколько раз виденные им случаи, когда дети, у кого было вовсе не по одной игрушке, тянулись к палкам, из которых тот, у кого нет ни одной, пытается что-то соорудить, толкаясь и пытаясь спрятать их так, будто это единственное, что им сейчас интересно. Не успев возмутиться и лишь постараясь удержаться на ногах, Давид-снаружи только успел заметить, как неудобно, наверняка больно упал едва не на четвереньки его недавний знакомый, чтобы разглядеть увиденное. Почему-то показалось, что если постараться подождет, всё получится узнать довольно скоро несмотря ни на что. Солнце все так же светило, а тишина повисла опять. Правда, на этот раз она сохранялась ненамного больше минуты: вскоре поблизости послышался шорох.