Triste esta el rey David

Но пока что тот Давид, которому посчастливилось быть снаружи, пытался понять, как могло случиться так, что где-то там внизу действительно есть человек и боролся с первой вещью, которая пришла ему в голову: попросить ухватиться за довольно крепкую веревку, предназначенную для ведра, которое неизвестно, было ли здесь, если можно, и постараться поскорее вытянуть этого незнакомца, который - судя по голосу - казался ничем не старше него. По расчетам, получиться было должно, однако вместо всего этого у паренька вырвалось почти бессмысленное: -Там подвешено ведро? Впрочем, ответ себя долго ждать не заставил: -Нет. Там и ведра нет, и неглубоко как будто. Я всё небо вижу и знаю, что день. -Что? - мысли Давида, стоящего снаружи, как будто стали немного запаздывать, так что он и сам не мог этого заметить. -Все говорят, что из колодца всегда видны звезды, а я их не вижу. Облака вижу. Полдень? -Должно быть, но мы с дедом давно в дороге. В ответ послышалось куда более отрывистая, чем можно было бы ожидать (если не брать в расчет все обстоятельства этой странной беседы), фраза: -Тут и воды нет, только мокро… а твой дед не знает, что делать, если… Давид снаружи мигом почувствовал, что что-то сделал не так, пусть и не мог бы легко объяснить, почему именно. Единственным, что бы он мог сделать, чтобы это исправить, было, едва не перебив Давида-в-колодце, заверив: -Я хотел спросить, можно ли тебя просто вытащить. Знаешь… - тут мысль отчего-то будто вновь долетела к нему позднее, чем могла бы. - веревка там, если ты можешь… Именно тогда паренек был по-настоящему перебит так же отрывисто, так что поневоле снова подумалось о том, что он сказал не так, почему, и как теперь говорить с этим недавним обитателем очень странного колодца: -Ты меня не вытянешь. Не поднимешь. Я же не просто так спросил… Ой! -Что? -Только не уходи отсюда, скоро скажу, - голос Давида-из-колодца звучал так, будто другого Давида он знал всю свою жизнь или хотя бы не один день, если не месяц. Впрочем, этого случайный собеседник не почувствовал, если вовсе не отказался посчитать это чем-то странным, в отличие от кое-чего еще. -Отсюда? То есть, из колодца? Не собираешься же ты там поселиться, или… В голову паренька теперь полез целый рой мыслей о том, какие на самом деле истории могут быть связаны с колодцами, кто может там сидеть и чем это чревато для обычного человека. Все эти россказни не имели - если так можно выразиться - ни рода, ни племени: их можно было услышать от кого угодно и где угодно, а различия в них нельзя было объяснить ничем, кроме как возможностью того, что кто-то видел подобное на самом деле, а кто-то - нет, или просто-напросто тем, что у каждого человека - свое воображение. Но было у этих россказней что-то общее: ничего определенного о колодезных жителях Давиду известно не было, а спокойствия это ему не добавляло только по той причине, что он мог поклясться, что что-то известно все же должно было быть. Эти мысли дополняло и то, что повисла тишина, которая ничем хорошим казаться уже не могла, так что в голову к пареньку постучался еще рой мыслей о том, связана ли со всем кобыла с курткой в зубах и почему. Только эти размышления и смогли пригвоздить мальчишку к земле и помешать ему бежать отсюда к деду так быстро, как только можно, и только по этой причине он-таки услышал едва знакомый голос, можно сказать, за собственной спиной: -Это… действительно неправильный колодец. Странный. Давид резко обернулся, чтобы увидеть перед собой мальчишку действительно примерно своего возраста, но головы на две его пониже, зато шире раза в полтора. Однако в остальном - такого (пусть, быть может, и вовсе недавно, если не просто впервые) же немного оборванного, только еще и измазанного землей, и с такой же заросшей головой. Единственным, что сделало бы его по-настоящему примечательным, были зеленые глаза на бледном (пусть и явно от холода) лице, если бы только в них была хоть капля блеска, отсутствие которых делало их вовсе не выразительными. Тем временем, мальчишка тоже оценивающе окинул того, кто так и не стал по-настоящему его спасителем, будто бы вовсе безразличным взглядом, и продолжил: -Я и подумать не мог, что наткнусь там на… подкоп, что ли? Хотя надо было бы, как только я понял, что не очень глубоко и воды нет… но все равно глубоко, - добавил он, будто спохватись, что пропустил в произошедшем что-то плохое, которое на самом деле не надо было забывать. Другой Давид тут же понял, что вопросов к недавнему знакомому у него тьма, но ни один из них он бы не смог прям сейчас доходчиво задать, а потому сказать получилось только сбивчивое: -Т-то есть, ты там просто сидел и не шевелился, пока не заметил?.. Новый знакомый поджал губы и заметно помрачнел, прежде чем всё так же отрывисто, выдать: -Это же ко-ло-дец! Как я мог подумать, что он для чего-то еще, каким бы он не был… неправильным, - тут он помедлил и как-то полуязвительно, так что Давид вновь подумал, что он сделал не так и как он бы мог это понять, добавил. - Я там с ночи так-то. -… и почему? И... там лошадь еще, я видел… ушла. Перед колодцем, то есть… - он перестал понимать, что говорит, но молчать не хотелось. Давид-уже-не-из-колодца как-то особенно тяжко вздохнул, чуть не хныкнув от неизвестного происхождения отчаяния. -Зятева кобыла… - тут в его глазах все же блеснуло что-то едва уловимое, а тон снова стал отрывистым и повергающим в неловкость. - Будь она неладна! И она, и Андри Мартен, и меняльня, и… Да всё! И куда теперь?.. Всё это было непонятно юному путнику, но один вывод из этого он сделать все-таки смог, тем более, что собеседник едва не плакал. -Что-то случилось у тебя… дома? - вцепившись за слово «меняльня», паренек начал думать, как и что может идти не так у его соплеменников-богачей. - Пожар? Воры? Повисла тишина, показавшаяся отчего-то недоброй, пусть предположить это за секунду до он искренне не мог. Собеседник же, находясь во все том же состоянии почти что рыданий, так посмотрел на него, будто теперь уж он точно совершил едва не преступление. -Воры! Да разве воры такие бывают?! Казалось, теперь последует рассказ или - наконец-то (ведь пареньку давно казалось, что сдерживаться в таких случаях не стоит) - слезы, но не случилось ни того, ни другого. Все та же недобрая тишина и то же неопределенное ожидание, которое безмерно хотелось прекратить, даже если после этого вновь покажется, что в этом есть что-то не то. Как-никак, новый знакомый все еще казался странным мальчишкой, пусть и наверняка как-то «по-богатому», но все же несчастным. Именно последнее наблюдение заставило юного путника несмело, но по-своему, почти неуловимо, твердо прервать молчание. -Давид, послушай… Может, мне стоит тебя отвести к деду? Ну, к моему дедушке Шмуэлю, то есть. Я не знаю, что такое случилось, если это хуже, чем воры, но… - тут он был ожидаемо перебит полуплачущим-полузлым тоном. -Нет. То есть, вести меня не надо. А что хуже, чем воры, это наверное. Если кто из острога дернул и привык не красть, а грабить, оно конечно! - в этих словах послышалась злость на кого-то, кого здесь не было, а оттого казавшаяся направленной на самого говорящего. Юный путник не поверил своим ушам: та непривычность всего, испытанного его новым знакомым, для него самого, будто передалась и ему. Сам же он, конечно, воров или просто бежавших в своей жизни видел, ведь дед, сколько он себя помнил, привык давать приют всем, кто прятался, в своем более чем скромном доме. Однако это не делало Давида похожим ни на одного из этих людей, как, впрочем, и того же деда: ничто такое не мешало им оставаться честными людьми, даже изредка не имеющими сколько-нибудь много средств. Однако оставался вопрос, который теперь ему было смертельно нужно задать новому знакомому, каким бы диким ни повод для него, ни сам вопрос, ни казались. -Почему ты не хочешь, чтобы я тебя отвел к деду? Ответ показался еще более диким и мог бы породить сомнение в честности самого странного мальчишки, если бы только не как будто его куртка в зубах бежавшей кобылы и непритворные поводы его отчаянию: -Он же где-то поблизости, верно? -Да, но он все равно станет искать меня, если мы здесь простоим еще дольше, хоть бы и немного. -Вот пусть он и наткнется на нас. Тогда он… -Что? -Тогда он, может, ни в чем не будет сомневаться. Из того, что я скажу, то есть. Это все будет правда, но я сам только недавно во все поверил, - тут он подошел ближе к колодцу и едва не пнул его с досады, будто он был живым, - Когда тут оказался! Постой… -В чем опять дело? - Давид уже не удивлялся, так он устал от этого разговора, но желание помочь, помятуя совсем еще недавнее состояние своего ровесника, он не отбросил. -Я, кажется, понимаю, что это за место, - слезы на секунду исчезли в голосе Давида-уже-не-из-колодца. Действительно, прежде, чем наш герой соберется рассказать о своих почти что судьбоносных ночных похождениях, обоим Давидам стало ясно кое-что новое об этом колодце, пусть каждый из них и сделал почти совершенно разные выводы об этой новости.