I. Пролог
5 июля 2025 г., 16:14
Каждое утро просыпаться за минуту до звонка будильника, следовать предписанному кем-то свыше распорядку дня, из раза в раз (по привычке) смешить и смеяться – выглядеть подобающе. Даже если винтики внутри заржавели, окислились от непролитых слез. Кто-то преисполненный радушия подойдет, спросит всё ли в порядке, потому что «выглядишь не очень». Чем ты поможешь мне, друг, если из каждой лужи на меня смотрит враг?
Боже, как заурядно! Я не говорю ничего нового. Это потому что мысли мои, когда-то записанные на пластинку, теперь своим звучанием раздражают и без того измученные нервы, заставляя мерить крохотные 2Х2 шагами. И чем их лечить, эти нервы?
Стоишь посреди улицы один с трясущимися руками; деревья шелестят, перешептываются: «И к чему это? Правильнее и удобнее сдаться.… Подумаешь, одним больше, одним меньше…». Раньше злоба брала, - бывало, прикрикнешь, мол, не ваше дело. А нынче даже на это голоса не хватает.
В конечном счете, ты один, не то чтобы без средств к существованию, - без самого смысла существования. Очень надо сказать «хочется» - потребность толкнула бы к действию. Но мне ничего не хочется. Невообразимо гигантское бессмысленное ничто. Только эти строки – оттягивающие приближение точки запятые.
Маленький город, как смирительная рубашка. И если поначалу ты рыпался, объясняя дяденьке доктору, что ты не сумасшедший, то скоро понимаешь, что по рукам и ногам в этой больнице принято связывать самых мудрых.
Опустошающее чувство нереальности происходящего. Становится не до смеха. Устав от этих глупых игр, ищешь небытия.
Разве я есть на свете?
Быть может, так удобнее всего. Мысль о том, что тебя нет, притупляет боль. Можно ошибаться, злиться, творить и любить, можно смело бежать в обратном от верного направлении. Полная свобода действий – только не сойди с ума на одном из перекрестков.
Вдоль по улицам, в одиночестве, которое укроет от касаний к душе лучше любой поношенной одежды. Вдоль по окнам, в которых течет по капле чья-то приблизительно бессмысленная жизнь. Хей, одумайся, человек: твоя цивилизация выдохнется завтра; обезумевший капитан пустит ко дну собственный «Титаник» со всеми его драгоценностями и принадлежащими им людьми. А впрочем, едва ли ты слышишь меня – твое внимание приковано к никчемным вещам и явлениям, и слова, которые ты посвящаешь им, также бессмысленны.
Мне скармливают пестроту вывесок, кричащих о том, что такое счастье. Меня поят словами-пустышками с экрана, в коридорах которого произрастает безумие. Охрипшим голосом твержу, что сыт по горло этими нечистотами, но черному зеркалу в целом всё равно, оно итак уже изъяло человека из человека.
Мне скармливают монотонность в надежде на то, что я умру или сдамся. «Что за счастье обменять Жизнь на Существование! – так говорят боги в начищенных до блеска туфлях. - А революции разума есть признак его болезни». У тебя два пути (не сказать чтобы выхода): можно сослаться на сумасшествие и жить в коридорах белоснежного забытья; а можно утонуть во всеобщем помешательстве, ежедневно вводя внутривенно кубик полюбившегося вируса, - и наплевать на абсурдность ситуации.
Прошедшее утеряно, будущее уничтожено в полосе сомнений и непонимания, а настоящее никогда не существовало, да и не будет. Вывеска магазина напротив разгоняет тьму в моей комнатушке. Очевидно, что она не слепит меня по ночам, а лишь дает время призадуматься, пока сон окончательно не собьет с ног. Но каждая бессонная ночь – новая попытка выблевать с кровью то месиво, что по сути уже стало частью тебя самого. Еженощные потуги на уровне рефлексов. И мысли движутся хаотично, образуя хитросплетения из легких нитей паутины. Погружаясь вглубь, рискуешь увязнуть, столкнуться лицом к лицу с одним из ночных кошмаров – Арахной, чей голос разительно схож с твоим собственным.
На завтра даже промозглый дождь не помешает прогулке, туман укроет меня от проплывающих мимо образов, и мне будет как никогда комфортно. Мальборо станут вкраплением тоски в это осеннее утро, но никакого больше сожаления. Беспочвенны всякие ощущения и осязания в бестелесности.
Дождь прекращается, что вовсе не отменяет осени, прожигающей собой лето. Пересчитываю морщинки своей престарелой комнаты. Она как любящая мать, обнимает, серебрит мои волосы осыпающейся штукатуркой. Шепот ее, освежевав мое тело, в кровавом рассвете отмолит все мои грехи. А с окончанием дня, ворвавшись в мои суматошные мысли, напомнит, как строгий отец, что «сам виноват». И будет права, пожалуй.
В одну из таких ночей обнаруживается, что что-то не так, что ты мертв уже давно, осталось только какому-нибудь дураку внести твое имя в список бездельников. И напишут, возможно, на черном камне: «Так и не научился жить». Но это потом. А пока периодически накатываешь ледяной волной то на бессловесную главную площадь города, то на улочки, ползущие между домами. Иногда – если уж совсем невмоготу – можно запрыгнуть в отъезжающий цветастый трамвайчик и двинуться в сторону зеленеющей нирваны. А там дух дядюшки Фрейда, мотивы солнечной Греции на теплой коже и глубокий обволакивающий голос. Там сквозь окна-трещины воображения в этот мир стекаются бесформенные тени прошлого, фактически осязаемо плотные. И это почти счастье. Но…
Если закрыть глаза, солнце Греции утопает в изумруде окружившего меня хвойного леса, прохладный ветер как верный спутник лжи и обмана, даже летом кружит меж могучих ветвей. В этом закольцованном промежутке времени в зелень врезается тень серебристо-серого лиса о девяти хвостах. По коже вдоль вен блуждает любопытный взгляд его зеленых глаз. От него не спрятаться, да и не хочется. Сесть на влажный ковер растительности, доверие – глаза в глаза, протянуть ладонь: «Укусишь ли?». Хочу верить, что нет. Плавные взмахи пушистых хвостов и теплое дыхание ветра, следующего за мягкой поступью животного, в симбиозе с моим прерывистым дыханием в замершей тишине – кажутся секундой моей личной нирваны.
И лес этот не отпускает меня, он повсюду теперь, преследует воображение, ища убежища от обыденности реальности, обхватив ветвями-руками щиколотки, тянет обратно в свои объятия, и мне не за что здесь ухватиться, потому что реальность эта хуже асфиксии.
Меня раздражает строгость кабинетов, нервирует несерьезность происходящего в них и доводит до белого каления этот диссонанс. Желание убежать куда-то еще, где бы ты ни находился; уйти туда, где найдется гармония между декорациями и внутренними ощущениями. Но ощущений там нет – остались сухие факты, хрустящие под подошвой забравшихся внутрь.
Там, где должна была жить душа, заброшенный обветшалый театр – где в гниющем хаосе посреди небольшой провалившейся сцены тенями иногда разыгрываются явления пьес из отжившего свой век репертуара. Репертуара, в котором не было места комедии. Эхо голосов такого недосягаемого прошлого плачет, кричит, молит о пощаде (черт знает кого!), но никак не смеется. И в жизни не осталось ничего красочнее порока.
О, глупый мальчик, остается надеяться, что ему хватит сил уберечь тебя; что он сможет оттолкнуть тебя, когда ты в очередной раз, упав ниц перед ним, сложишь руки в молитвенном жесте. Ибо вся твоя будущая жизнь - один сплошной сеанс коленопреклонения перед ним.
«Ты убежище мне;
Ты спасешь меня от беды,
мой г р е х»
Мой грех. Это ощущение в груди не дар Бога, окутывающий теплом, а грязное желание, в котором (известно заранее) я найду смерть. Запись из дневника, 2017 г.
