Как выжить, если тебя убили (но ты жива)

Цитата 4

Мы так привыкли притворяться перед другими, что под конец начинаем притворяться перед собой

Мне было холодно. Настолько, что хотелось заскулить. Снег кусал спину, плечи, затылок, будто я — кусок мяса, забытый на морозе. Тело тряслось, как стиральная машина на последнем издыхании, и каждая кость ныла отдельно, не договариваясь с соседями. Знакомое чувство, как тогда, на первом уроке жизни...

***

В подвале разило железом, старой водой, плесенью и чем-то кислым, как от давно не мытого тела. Запах лез в горло, оседал на языке ржавчиной так, что прикипел комом в глотке. Сбоку от меня что-то шуршало — крыса, худая, наглая, с красными, воспалёнными глазами и хвостом, похожим на мокрый шнур. Она даже не испугалась, просто перебежала в угол, будто я тут лишняя. Я сжалась сильнее, хоть и казалось что больше прятаться не куда, вжалась позвоночником в холодную стену, обхватила себя руками, будто это могло удержать меня внутри. Колени были сырые, дрожали, кожа ныла от холода. Сил на истерику почти не осталось — слёзы текли сами, тупо и безнадёжно, и я уткнулась лицом в колени, не потому что стыдно, а потому что смотреть вокруг больше не было смысла. Я зажмурилась, а перед глазами опять их лица... Мамочка. Папочка. Они с синими губами, словно наелись голубики. Куча людей с пистолетами. И этот страшный разбитый самолёт. Тук-тук-тук А потом передо мной остановились кожаные ботинки. Чёрные. Слишком блестящие для этого места. Я сразу заметила — на них не было грязи. Ни пятнышка. Сердце сначала сжалось в маленький злой комок, а потом застучало так быстро, будто кто-то листал мультфильм на ускоренной перемотке — кадр за кадром, без смысла. В ушах зашумело. Глаза распахнулись сами — круглые, мокрые, детские. Я поднимала взгляд медленно, по идеально выглаженным брюкам, по пиджаку без складок и пятен, чистому, чужому в этой свалке. Всё внутри уже знало ответ, просто не хотело его признавать. Грудь сжало и тут же отпустило, так резко, что стало больно. Хотелось всхлипнуть, вцепиться, исчезнуть у неё под рукой. Голос сорвался, вылез из горла хрипом, сломанным, как старая игрушка, у которой давно села пружина. — Т-тётя?

***

Сознание вырвалось из лап прошлого медленно и без желания, как недочёт в плане. Мысли вязли в своем же потоке, путались, лицо не слушалось, даже моргнуть оказалось задачей со звёздочкой. И внутри — пиздец. Не тепло и не холодно. Горячо, будто меня поджаривали изнутри, забыв выключить плиту, и присыпали всё это снегом. Чужие голоса лезли в голову клочьями, без спроса и без смысла. — Ну как вам наше представление? Не слишком вас испугали? Нас ведь просили быть пострашнее. Поужаснее. — донёсся чей-то голос, слишком бодрый, слишком довольный. Голос, от которого тут же захотелось найти нож и проверить, останется ли он таким жизнерадостным с лезвием в глотке Изначально, слова были просто гулом где-то в недосягаемости. Потом стали цепляться друг за друга, складываясь в смысл, и от этого мне поплохело. Стрелой, сознание пронзил визг Чуньтао — острый, живой, неприятно настоящий. Звук, казалось, проскреб по всем нервным окончаниям в теле, и я дёрнулась, пытаясь хотя бы скривиться — хотя по-хорошему следовало найти камень и огреть эту истеричку. Не вышло. Тело лежало с упрямством сломанной кофемашины, будто меня в него сунули, но забыли включить. — Госпожа сама сказала, — продолжал другой разбойник, лениво, как о пустяке. — Если мы заставим принца Линя её спасти — заплатит десять тайлей. Слова всё-таки сложились в смысл — и оказались ебаной хуйней. Лучше бы не слышала. — Ну вот, — усмехнулся первый. — Он её спас. Да даже поговорили. Значит, мы всё сделали правильно. Деньги нам полагаются. Внутри ёкнуло — не мыслью, а инстинктом: я наёмник. А они дилетанты. Хуй им, а не деньги! Я хотела закричать. Или встать. Или хотя бы сжать пальцы. Ничего. Тело сводило на грани судороги, а под пластами онемения кристаллизовалась одна мысль. Это было не нападение. Это был спектакль. Который организовала сама госпожа Е Сиу. Теперь — я. А дальше стало совсем хуево. Бред накрыл с головой — подкрался исподтишка, как простуда, которую сначала игнорируешь. Холод всё так же резал спину, но внутренний огонь усилился — упрямый, как бомба замедленного действия. Тело трясло, то бросало в озноб, то кидало в тепло, скорее походившее на металл введённый прямо в кровь, будто меня забыли на плите и никак не могли решить, выключать или нет. Сознание рвалось на куски. Я приходила в себя рывками — на секунду, на полвдоха, на обрывок мысли — и тут же тонула вновь. Каждый раз мир был другим. То темно, то ярко. То чьи-то руки, то снег, то чужие голоса, которые не задерживались в голове дольше вдоха. Я что-то слышала. Что-то отвечала. Кажется, даже двигалась. Но ничего из этого не оставалось. Как будто кто-то нажимал «запись», но сразу стирал. Иногда мне казалось, что я открыла глаза. Иногда — что кричала. Иногда — что меня куда-то тащат, и тело болтается бездушной куклой. Боль вспыхивала и гасла, не имея формы, причины и объяснения. Периодически наступала пустота, словно меня отключают. И когда я снова всплывала, мне казалось, что это впервые. Что всё началось заново. Что до этого — ничего не было. Пока не раздался крик. Он лез в голову, царапал изнутри, бил по ушам, как ржавая ложка по кастрюле. Долгий, хриплый, надорванный. Я пыталась от него отгородиться, утонуть обратно, потому что слушать это было невыносимо. Потом до меня дошло. Это я. Воздух рвался из горла рывками, грудь судорожно дёргалась, будто я тонула и всплывала сразу. Голос был чужой, сломанный, но выходил из меня — без разрешения, без контроля. И в этой лихорадке я почувствовала руки. Чужие. Тёплые. Слишком близко к сонной артерии. Они легли на плечи — осторожно, дрожаще, и мозг сработал быстрее, чем разум. Паника шарахнула в виски. Я дёрнулась всем телом, резко, грязно, как загнанное животное. Мир перевернулся. И я наконец-то поняла, что мне стало лучше. Блять, свершилось, я больше не умираю! Кто-то вскрикнул уже по-настоящему — не я. Тело подо мной рухнуло, тяжело, с глухим стуком, и только тогда я поняла, что это был человек. Парень. Мои руки оказались у него на шее. Пальцы сжались сами. Под кожей — пульс. Живой. Быстрый. Настоящий. Я застыла, захлопала глазами, сгоняя белую дымку, — и прохрипела: — Блять... Ты ещё кто? Ответить он не успел. С громогласным визгом закипающего чайника в помещение влетела Чуньтао — вихрем, шумом, паникой на ножках. Жаль не на куриных. Есть охота. Кажется, она кричала моё имя. Или просто визжала, как порось. Разницы не было. Я среагировала раньше, чем подумала: неловко слезла с парня, с трудом борясь с поломанной вестибуляркой, перекатилась в сторону и вернулась обратно на подобие постели — тряпки, шкуры, что там у них было, рассмотреть не успела — будто всё это время лежала смирно и никого не душила. Лапки крестом на груди. Лицо — в режим «умираю, не трогать». Сердце колотилось так, что, казалось, его сейчас услышат все. Парень рядом закашлялся, но, к счастью, тоже не стал делать резких движений — умничка. Обойдемся сегодня без трупов служанки и... Хуй пойми кого. — Госпожа! — Чуньтао уже была рядом, тормошила меня, суетилась, как будто я могла рассыпаться от неловкого прикосновения. — Вы… вы кричали… я слышала… Я закрыла глаза и выдохнула — длинно, с усилием, изображая слабость на высшем уровне актёрского мастерства. Крик, значит. Ну да. Бывает. — Завались, Колокольчик. Умираю. Чуньтао обернулась, в глазах извечная паника, голос дрожал и рвался, как ржавая пружина — она сразу же нашла виноватого. — Это всё ты, Таньтай Цзинь! — закричала малышка, указывая пальцем на парня, будто он лично обеспечивает её визг и панические взрывы. — Ты не имел права её трогать, слышишь?! Надейся на милость госпожи, чтобы она не прибила тебя на месте! Парень не произнёс ни слова. Просто с силой опустился на колени, лбом тараня пол, как таракан стену. — Прошу меня простить, госпожа. Честно? Если бы мне сказали, что брови могут улететь в космос я бы поверила. Блять, че за... Пиздец? Он извиняется? За то, что «помогал» не в том месте и не в то время? Ну да, спас пол лбом — герой, прямо медаль на грудь вешать. И голос... у него странный — плоский, выжженный, как будто слова вытащили клещами, а не он их произнёс. Он не смотрел на меня, уткнув лбом в доски, а сгорбленная спина кричала не «жалость», а что-то другое, знакомое мне. Тихое и опасное, как тонкий лёд. Как будто он не человек, а ловушка, которая вот-вот захлопнется. Слишком уж знакомая реакция… — Тише. Хватит. — вдруг прикрикнула я. — Всё. Чуньтао замерла... Он на коленях даже не дрогнул. Ни единым мускулом. Как будто мои слова не долетели или он решил, что они не для него. Камень. Труп. И от этого молчаливого, абсолютного непротивления стало вдруг… не по себе. Я только что едва не придушила его, а он… он просто сидел и ждал. Ждал, что будет дальше. Будто это была для него обычная рутина — «воскресший» день за днём, и вот, пожалуйста, новая жертва. Визг Чуньтао заставил меня яростно швырнуть в неё подушку. Голова и так трещит, будто кто-то бьёт по ней клюшкой. — Я сказала не визжи! — выдавила я сквозь зубы, а подушка плюхнулась ей прямо под бок, чуть не свалив с ног. Устало потирая запястье, я обернулась к парню. В тихом омуте, как известно, черти. Мерзкие. Не люблю таких. — Встань уже… и выйди, пожалуйста. Я переоденусь. Чуньтао, останься. Слово «пожалуйста» повисло в воздухе ядовитой, незнакомой сладостью. Таньтай не дрогнул. Лишь веки его на мгновение метнулись вверх, взгляд, всё ещё устремлённый в пол, стал острее, будто поймал запах ловушки. Он поднялся. Не так, как встаёт человек — кость за костью, сустав за суставом. Он всплыл, будто его потянула за невидимые нити кукольник, с той же жутковатой, отработанной грацией. Не шагнул, а отплыл к двери, всё так же не поворачиваясь спиной. У выхода — короткий, сухой поклон. Исчез. Дверь закрылась беззвучно. — Наконец-то, — выдохнула я и обратилась к Чуньтао, которая молча хлопала глазищами. — Рассказывай. Про меня. Про сестру. Про него. Кто это, блять, был? Колокольчик чуть не разревелась от новой порции сквернословия, но возразить не осмелилась — слишком хорошо знала, чем это обычно заканчивается. — Вы были влюблены в принца Линя, но он вас отверг. Теперь он женится на вашей старшей сестре, и вы были против. Я тяжело фыркнула. Ага, конечно. Как будто мне вообще есть дело до этого принца. Пусть женится, пусть цветы носит и подкаблучником станет — мне даже за чай с ним не надо будет платить. — Так. Дальше. Чуньтао чуть отвела взгляд и тяжело вздохнула. Ой, жопой чувствую, то, что она скажет, мне не понравится. — Он был в вашем поместье, навещал Е Бинчан. Вы так расстроились и обозлились, что столкнули её в озеро. Принц Линь до сих пор на вас зол. Так что не вините его. Я моргнула. Стоп. Что? «Столкнули в озеро»? Не выстрелила, не отравила, не подстроила несчастный случай, а — столкнули в озеро? Как последняя истеричка на базаре? Боже, какая же дилетантская хуйня. И ради чего? Из-за мужика? «Бедная Е Бинчан» — да она выжила, раз об этом говорят. Мне за эту тупую выходку теперь отвечать. — Как там сестра? Не заболела? — тяжело выдохнула я, вставая на ноги, слегка пошатываясь. — Хотя не отвечай. Я сделала пару неуверенных шагов, ощущая, как мышцы ещё не совсем вернули контроль, но внутренне прикидывала, как не опрокинуться прямо перед Чуньтао. К моему неудовольствию, Чуньтао заметила, как я неловко выпрямилась. Хоть я всё ещё пыталась держаться — по привычке, из упрямства, — она сразу засуетилась и поспешно усадила меня обратно, тёплой рукой сжав моё плечо. От прикосновения меня почти повело, сердце ускорилось, но в итоге просто сжалось — не от боли, а от этого тепла. — Госпожа! Не беспокойтесь, это вредно! — она говорила быстро, уже по-привычному звонко, но сейчас по-взрослому встревоженно. — Тем более вы же сами только в себя пришли! Слова сыпались на меня, как камни: тяжёлые и градом выбивающие мысли. Я послушно села, потому что сил спорить не было, и потому что когда тебя называют «госпожой», можно на секунду притвориться, что с тобой всё в порядке. — Колокольчик... расскажи про парня, который здесь был. Я произнесла эту фразу, и внутри сразу же зашевелилось всё: кожа напряглась, мускулы — которых в этом теле почти не было — вздрогнули, а сердце, кажется, пропустило удар. Маньячина, да, по любому, как же без этого. Прямо праздник для любителей страшилок, нестандартных практик и серийных убийц. Хотя еще одного случая с некрооргией я, кажется, не переживу. Картинки менялись слишком быстро: как он ходил, бесшумно, будто крал не воздух, а надежду, как его шаги отзывались в стенах, как он смотрел на меня, будто я — часть интерьера, а не человек. Ну, интерьер, конечно, так себе — чуть живой, весь в поту и с лицом последней мразоты. Хороший вкус у него, блять. Чуньтао воскликнула так резко, что я вздрогнула раньше, чем успела подумать. В её голосе впервые не было суеты — только чистый, взрослый страх. — Он же ваш муж! — выдохнула она. — Неужели вы даже этого не помните? Муж. Слово упало куда-то внутрь и ударило о пустоту. Тело отреагировало быстрее головы: пальцы похолодели, в животе неприятно провернуло, будто я только что проглотила плохую шутку. Ну конечно. Муж. Логично. Самое безопасное существо на свете. Я мысленно хмыкнула — криво, без смеха. Отлично, Яра. Поздравляю. Значит, он или маньяк, или сумасшедший. В моей жизни третьего не дано. Голос я не узнала, таким глухим и подавленным — я слышала его впервые. — Расскажи о нём. Внутри всё сжалось — не от любопытства, а от ожидания. Тело заранее напряглось, как перед ударом: плечи каменные, ладони липкие, дыхание мелкое. Какая же я счастливая. Фортуна мне улыбается — правда, как-то криво. Сейчас начнётся лекция «Как ты жила, но почему-то не жила». Вход свободный, выход — через чувство вины. Чуньтао задумалась. Молчала слишком долго — именно так молчат люди, которые уже всё поняли и теперь выбирают, насколько больно сказать. Как перед фразой «я сейчас скажу честно» и последующим разрушением иллюзий. Потом поколебалась и осторожно спросила: — Госпожа… а вы помните, что произошло, когда мы приехали? Вам ещё плохо было…