Как выжить, если тебя убили (но ты жива)

Цитата 5

Нельзя отогреть того, кто привык к холоду. Но можно сесть рядом и напомнить, что лёд — это не единственный возможный дом.

В комнате было тепло. Подозрительно тепло и сухо — без ветра, без снега и без привычного ощущения, что вот-вот что-нибудь укусит, ебанёт или хотя бы попробует сожрать, предварительно извинившись и пообещав, что «это ничего личного». Такое тепло настораживало сильнее, чем засада в подвале с тремя выходами и нулём шансов. Обычно если вокруг так уютно — значит, либо я уже сдохла, либо меня аккуратно подводят к счёту. А счёт, как водится, без НДС, но с процентами и расчленёнкой. И запах этот… травы, спокойствия и какой-то стерильной, ублюдочно-ласковой надежды. Фу, блять. Прямо как перед допросом, когда следователь улыбается, наливает чай и говорит: «Расслабьтесь». Самый опасный глагол в мире, между прочим. Раньше такие места пахли хлоркой, дешёвым кофе и враньём. Сейчас — будто аптекарь и серийный убийца объединились и решили попробовать ароматерапию. Как всегда: сначала забота — тёплый плед, мягкий голос, «ты в безопасности, моя милая зайка». Потом вопросы. Невинные, как первый удар ломом: «А как ты себя чувствуешь? Помнишь, что было?» А в конце — пиздец. Иногда моральный. Иногда кровавый. А иногда, скажу по секрету, всё сразу, с акцией «два по цене одной». Сама щедрость. Тело прогревалось рывками, как говёный обогреватель из девяностых: здесь тепло, там всё ещё труп. Будто меня включали по частям, экономя электричество и надежду. Видимо, организм решил, что раз я ещё не окончательно окочурилась, можно попробовать запустить меня заново. Без гарантий, без инструкции и без возврата по чеку. В своём мире за такое я получала максимум насморк, злость на всё человечество и желание уволиться с работы, которой у меня не было. А тут — один сугроб, и пожалуйста: почти официальная причина умереть красиво. «Сбой в процессоре». Ещё бы табличку повесили. Зато в голове — родное. Колокола хуярят, тараканы маршируют строем, кто-то явно бьёт полковником по пустому черепу. Ну конечно, всё нормально. Шерше ля скромность, мон ами, муа. Так всегда и бывает перед тем, как всё пойдёт коту под хвост: сначала тишина, уют и ощущение безопасности — всё, чтобы не спугнуть подопытного. — Госпожа… а вы помните, что произошло, когда мы приехали? Вам ещё плохо было… Ага. Помню, блять. Если бы. В голове — чисто вылизанная пустота, как место преступления, которое пытались скрыть. Ни крика, ни крови, ни даже полезного флешбэка. Только ощущение, что что-то важное вырезали, а края плохо зашили. Губы растянулись в косой усмешке. Ну конечно, начнём с симптомов. Всё веселье у меня всегда начинается с фразы «Вам ещё плохо было». Универсальный пролог к режиму «всё пропало». После неё обычно либо вызывают палача, либо священника. Иногда — обоих, чтобы не тянуть. И когда она заговорила, я слушала внимательно. Не из вежливости — нахуй она мне сдалась, — а потому что в бреду я могла натворить такого, что отдуваться придётся всю оставшуюся жизнь. Ещё и без права на переезд, смену имени и лица. В рот я ебала эту госпожу, если честно. Помимо мерзко ноющей спины, разбойников-свидетелей-величайшего-унижения и недоубитой сестры в озере — что ещё? Неужели я и этого мужа, Таньтая, успела помутузить? Или, хуже того, поиметь? Хотя… Блять. Я затаила дыхание — по-старому, диафрагмой, без движения грудной клетки, — и уставилась на девчушку с максимально, как мне казалось, безобидным выражением человека, убившего не одного богатенького хряка. Тело всё ещё ныло и подрагивало, будто вспоминало, как это — быть живым, и не было в восторге от идеи продолжать. Я давила слабость, как вредную привычку. Пагубные ощущения — тоже. Самое неприятное в провалах памяти — это не пустота. Пустота — это мило. Это отпуск. Самое мерзкое — воображение, которое тут же начинает подсовывать варианты. Один хуже другого, все с кровью, стыдом и последующим публичным унижением моего изувеченного достоинства. И гордости, которой во мне пруд пруди. Если подумать, муженёк лапал меня с таким выражением лица, будто ему всё вокруг абсолютно параллельно. Типа «терпи, мальчик, вот тебе приз — можешь грохнуть сучку». Интересно, компенсация за это будет? Голова загудела пуще прежнего перед тем, как мыслительный процесс объявил технический перерыв. Потому что если мне собирались рассказать, что именно я натворила, хотелось дослушать приговор до конца. Без скидок на обмороки. Без поблажек на внезапную смерть. Сначала — вердикт.

***

Я наблюдала, как госпожа Е Сиу приходила в себя. Мы с другой служанкой держали её подмышки — на всякий случай: чтобы не оступилась, не упала в обморок и не решила внезапно уйти туда, куда приличной женщине без сопровождения ходить не следовало. Вели её к покоям, с трудом перебирая ногами. Госпожа сегодня вела себя до ужаса странно, словно и не она вовсе, а мне совсем не хотелось потом слушать старшую над служанками и кланяться до боли в пояснице, объясняя, почему госпожа опять прославила дом. Даже если изменения госпожи меня не расстраивают — только пугают. Сначала всё было ясно и знакомо. Взгляд — мутный, пустой, будто она смотрела сквозь стены и дальше, туда, где нет ни нас, ни коридора. Тело не слушалось, плечи тяжело лежали в наших ладонях, вес тянул вниз, пальцы быстро коченели, а дыхание сбивалось — не её, моё. Я ловила себя на том, что считаю шаги и думаю только об одном: донести. Если доживёт — пусть потом старшие решают, что с этим делать и какие благовония жечь. Это было правильно. Понятно. В таких вещах порядок есть порядок. Такого я не боялась. А потом госпожа вдруг стала слишком мягкой. Слишком спокойной. Тело перестало быть мёртвым грузом. Шаги выровнялись — будто она вспомнила, как ходят по земле живые люди. Пальцы вцепились в мой рукав — легко, торопливо, словно она боялась потеряться. Дыхание участилось, будто она очнулась не в коридоре родного дома, а посреди дурного сна. Я поймала себя на странной мысли: так она дышала тогда, в лесу, когда смотрела на меня чужими глазами и не узнавала ни имени, ни лица. От этого воспоминания у меня пересохло во рту, и я поспешно опустила взгляд. Служанке не положено пялиться на госпожу, особенно когда та возвращается из мест, о которых лучше не спрашивать. — Госпожа, — тихо сказала я, больше для порядка, чем по необходимости, — мы уже почти пришли. Она не ответила. Только сжала рукав чуть крепче. И вот это мне не понравилось. Обморок — дело привычное, его видала всякая. А паника… паника значит, что человек всё чувствует. И понимает. А когда понимают — начинают действовать. Не всегда разумно. У меня сердце ушло в пятки, в животе похолодело, словно я по неосторожности проглотила кусок льда, а ноги вдруг перестали быть надёжными, как старая мебель. Я уже раскрыла рот, чтобы позвать лекаря, всех предков по порядку и заодно Небо с Землёй, лишь бы только вновь не разрыдаться, — но в следующую же секунду госпожа резко вывернулась. Быстро, гибко, точно змея, которую прижали за хвост. Она едва держалась на ногах, но всё равно помчалась вперёд. В тот миг я ясно поняла: если госпожа утонет или разобьётся, меня не спасёт ни возраст, ни годы службы, ни то, что я всё это время честно держала её за рукав. В лучшем случае меня выгонят, и я буду до конца дней скитаться по подворотням, если, того хуже, не попаду в Зеленый терем. В самом отвратительном случае — закопают где-нибудь рядом, чтобы дух мой не вздумал бегать и жаловаться. Она рванула с места, и у меня перед глазами тут же встало то озеро, тёмная вода, крик госпожи Бинчан и бледное, злое лицо моей госпожи. Нет, только не снова. Не дай бог к пруду, не дай бог к пруду! С визгом наичистейшего отчаяния — тем самым, который издаёт человек, уже увидевший собственную могилу, но всё ещё надеющийся, что она понадобится не сегодня, — я рванула за ней, крича всё подряд, без разбору и порядка. — Госпожа! Нельзя! Осторожно! Вы же только очнулись! Госпожа! Слова сыпались, как рис из дырявого мешка: много шума, а толку — нет. Но ноги несли меня сами, потому что если уж суждено сегодня погибнуть, то хотя бы не за молчание. Что же с ней произошло, если она не только сквернословить начала, но и носиться по поместью, как распущенная девица из трущоб? У меня сердце почти выскочило из груди и побежало следом. Госпожа же бежала, спотыкаясь, но как-то… иначе. Так не бегают девушки из достойных домов. Так бегают либо воры, либо те, кого уже догоняли. От этой мысли мне стало особенно не по себе. Госпожа никогда прежде не выглядела так, будто за ней кто-то гнался. Она неслась, низко пригнувшись, цепляясь за стены, словно искала не дорогу, а укрытие. И грудь моя сжалась от странного, прежде мне незнакомого чувства — почти негодования, — когда я расслышала, как она бормочет что-то про деньги, убийства и слова, смысла которых я не понимала, да и понимать, если честно, не стремилась. Я прибавила шагу и завизжала уже сквозь жгучую боль в горле: — Госпожа, боги свидетели, вы же ещё минуту назад едва дышали! Но боги, как это часто бывает, были заняты более важными делами. Госпожа бежала прямо к озеру. К тому самому. — Деньги… убийства… да какого хрена я вообще это помню? И тут у меня внутри всё окончательно оборвалось. А там, на льду, сидел этот паршивец — Таньтай Цзинь. Посреди самого что ни на есть ледяного поля. На коленях, весь в снегу, с посиневшими губами, дрожащий, как птенец, выпавший из гнезда. Белые одежды сливались со снегом так, будто сам мир уже начал стирать его, понемногу, без спешки. Лицо — худое, острое, чужое, словно высеченное изо льда неумелой рукой. И только глаза — тёмные, безучастные, до ужаса пустые — смотрели на всё это безумие так, будто ему было решительно всё равно: замёрзнет он здесь или кто-нибудь ещё сойдёт с ума рядом с ним. И я клянусь всеми духами предков — во всём этом безумии госпожи виноват именно он. Гад. Мало того что жизнь ей исковеркал, так ещё и разум вытряс, как пустой мешок. Хотя, если подумать, даже лёд под ним выглядел виноватым. Я бы тоже на его месте попыталась притвориться частью пейзажа — авось пронесёт. Я закружила вокруг госпожи, точно наседка вокруг яйца, и изо всех сил пыталась помешать ей поднять этого… этого бесстыдника. Хватала её за руки, за рукава, за всё, до чего только поспевали мои пальцы, лишь бы не дать ей совершить ещё один безрассудный порыв. — На холоде сидеть нельзя… совсем нельзя. Это не медитация. Это, блять, прямой рейс в могилу, — голос госпожи дрогнул и ушёл в шёпот. Я тянула, дёргала, цеплялась, чувствуя, как под ладонями скользит промёрзшая ткань, и делала вид, будто вовсе не слышу тот вздор, что она бормотала. Потому что стоило прислушаться — и можно было самой поверить. А поверить значило признать, что я стою посреди ледяного озера с обезумевшей госпожой, полумёртвым мужчиной и словами, которых не найдёшь ни в одном приличном словаре Поднебесной. Нет уж. Я предпочла считать, что всему виной холод и временное расстройство духа. Очень временное. Я на это надеялась всеми силами. — Последствия будут такие, что потом ни один лекарь не отмоется, — шептала госпожа надломленным голосом, браня всё и вся, будто мир лично задолжал ей. — Лучше сдохнуть, честно. В подвале, с крысами. На задании. Да хоть в том сраном дворе от рук единственной подруги — но не вот это вот всё. Она тянула Таньтая Цзиня за плечи, словно он был мешком с зерном, а не взрослым мужчиной в полубессознании. И признаюсь, за все годы службы я впервые видела, как хрупкая благородная дама вознамерилась спасти мужчину, не имея ни плана, ни сил, ни малейшего почтения к здравому смыслу. Если бы здравый смысл умел говорить, он бы сейчас причитал громче меня. — Не как зверь на льду, понял? Его глаза впились в неё, словно две тёмные льдинки. Худые бледные пальцы почти бережно сомкнулись вокруг её запястья. Я решила, что если он сейчас вздумает укусить, то сделаю вид, будто так и было задумано Небом. Его взгляд — отчуждённый, спокойный, пугающе пустой — скользнул по госпоже, затем по мне. — Госпожа... Перестаньте... Не успел он договорить, как я вскрикнула и хлопнула его по рукам. — Как смеете! — вырвалось у меня, прежде чем я успела вспомнить о приличиях. А госпожа уже задыхалась, но и не думала останавливаться. — Ты что, совсем ебанулся здесь сидеть? Вставай давай, герой ледяного пейзажа. — бормотала она, будто споря сама с собой. — Если ты сейчас здесь окочуришься, мне это потом всю жизнь аукаться будет… Она вдруг замерла и нахмурилась. — Стоп. А вы кто вообще такие? Где тетя!? Таньтай Цзинь медленно поднял голову. Осторожно — как человек, не уверенный, что опасность уже миновала. Его брови дрогнули, взгляд метнулся от госпожи ко мне и обратно — настороженный, острый, будто он прикидывал, откуда следует ждать удара. — Вы сами назначили ему наказание, — поспешно сказала я, стараясь говорить медленно и понятно, словно объясняла ребёнку или духу, недавно вышедшему из тумана. — Три дня на льду. За тот случай… когда госпожа столкнула сестру в воду. Вы тоже упали. Принц Линь прыгнул за госпожой Бинчан. И ваш супруг… тоже. За ней. Не за вами. Я честно пыталась не запутаться в собственных словах, но на середине и сама почувствовала, как нить ускользает. А госпожа даже не моргнула. Ни тени сомнения, ни капли раскаяния — лишь упрямство человека, решившего спасти весь мир, начиная с первого встречного. Она снова вцепилась в него и потянула. Ноги разъехались, и госпожа с размаху уселась в снег — прямо на своё благородное достоинство. Белые хлопья взметнулись вокруг. Слуги начали отворачиваться: кто делал вид, что срочно вспомнил о делах, кто спешно уходил, будто его здесь никогда и не было. Лицо мужчины оставалось неподвижным, почти каменным. Посиневшие губы едва шевельнулись — то ли от холода, то ли от слова, которое он так и не решился произнести. Глаза смотрели сквозь падающий снег глубоко и пусто, словно он давно находился по ту сторону льда, где боль уже не имеет значения. Госпожа оказалась сверху, снова пыхтя и скользя ладонями по снегу, пытаясь его «спасти». А он не сопротивлялся. Не тянулся навстречу. Лежал тихо, принимая её суету так же равнодушно, как принимал мороз — будто помощь и гибель были для него равно допустимы. Он лишь посмотрел на неё. В этом взгляде было всё: недоумение, настороженность, недоверие и тихий, почти неслышный вопрос — чем я это заслужил? Он мягко отвёл её руки. — Госпожа Е Сиу… Я не выдержала. С визгом возмущения дёрнула госпожу к себе, заслоняя её от всего сразу — от холода, от мужчины и от судьбы. — Не слушайте её! — выкрикнула я, путаясь в словах. — Она больна! Временно! Совсем ненадолго! И тут же ткнула пальцем в Таньтая Цзиня: — А вы молчите! Сидите! Не двигайтесь! И не пугайте госпожу своим… видом! Он моргнул. Один раз. Потом второй. Похоже, он так и не понял, кто из нас троих опаснее, но на всякий случай напрягся. И прежде чем госпожа наконец позволила увести себя, она вскрикнула — резко, хрипло, будто сама паника вырвалась из её груди. — Вставай! — закричала она. — Ты уже всё, отбыл. Наказание окончено, цирк закрыт. Я сказала: вставай. Всё, ты прощён! Пользуйся моментом, пока я живая и злая. Снег вздрогнул вместе с её голосом. Я подпрыгнула, едва не сбив её с ног. Таньтай замер, и в его взгляде мелькнуло нечто странное — безучастность с тенью… недоверия. Слуги поспешили исчезнуть, как тени на ветру. И тогда я ясно поняла: если наказания можно отменять криком посреди льда, то мир устроен куда хуже, чем я полагала. Мы всё же увели госпожу прочь — осторожно, насколько это вообще было возможно. Лишь тогда я смогла перевести дух. Сердце всё ещё металось, пальцы онемели, а взгляд Таньтая тянул меня в глухую тьму, где холод и равнодушие крепче любого снега. И я пообещала себе одно: если госпожа переживёт этот день — я тоже. А если нет… то, по крайней мере, никто не сможет сказать, что я не старалась.

***

Пиздец. Вот же я влипла. На секунду я даже порадовалась, что в этом мире у меня один муж. Потому что если бы их было двое — я бы точно кого-то утопила осознанно. Значит, я здесь не просто неудачливая влюблённая. Я — изгой. Меня публично унизили и бросили тонуть на глазах у всех. Даже мой «раб» предпочёл другую. Моя репутация — не просто плохая. Она трупная. Восстанавливать её бесполезно. Нужно сжечь и построить новую, из страха и стали. — Три дня на льду… — медленно повторила я, и голос прозвучал чужим, ровным, как лезвие. — Значит, его можно сломать. Или он уже сломан. Колокольчик, принеси мне бумагу, тушь и… еды. Что-нибудь горячее. И скажи ему, что госпожа требует его присутствия. Вечером. Здесь. Стоило девочке выйти, как я со стоном рухнула на кровать лицом вниз. Чуньтао слышала. Таньтай слышал. Он был в сознании? Его пустые глаза — они всё запоминают? Моя тайна висит на волоске. Нужно либо заткнуть источник, либо завербовать их, сделав соучастниками. Первое — сложно и привлечёт внимание. Второе… Колокольчик уже на крючке. А он… С ним нужно поговорить. Не как с мужем. Как с потенциальным информатором или угрозой. Его сломали. Систематично. Как боевого пса, который не послушался. Только пса били, а его — морозом. Хуже. Теперь он не опасен? Или опасен именно своей сломленностью, потому что сломленный либо мстит, либо ищет нового хозяина? Сев, я с силой взъерошила собранные волосы. Шпильки вылетели и грохнулись прямиком на пол. Старая привычка. Итак, озеро. Значит, инстинкт повёл меня на место преступления. Профессионализм — это не только как убивать, но и где хоронить трупы. У нас не бардак — у нас свободная планировка хаоса. Только тут труп — моя репутация. Блять. Как же больно ощущать её смерть. Ещё и про дело разболтала. Тётя бы меня пристрелила на месте за такую болтливость, а потом оживила и пристрелила ещё раз. Теперь моя тайна — не тайна. Она в воздухе. Бред ебанутой госпожи в ушах служанки и, возможно, этого ледяного мужа, который крепко уселся в моих мыслях. Сидел на льду. Дрожал. Пустые глаза. Варианта два: либо он законченный псих, либо гениальный манипулятор, играющий в жертву. И тот, и другой опасны. Первого нельзя предсказать. Второго — нельзя недооценивать. Мне нужны данные. А хакнуть местную базу данных не катит. Раз уж я всё равно вляпалась по уши, надо брать инициативу. Первым делом — я провела по ладони. Верну шрам. Пытаюсь перевернуться — в висках включается перфоратор. Не боль даже, а такая вязкая, давящая претензия к существованию. Сажусь. Мир качается. Ну конечно, почему бы и нет. Ноги опускаю на пол — холод впивается в ступни, и я шиплю сквозь зубы. Отлично. Хоть что-то честное. Холод хотя бы не притворяется заботой. Мне нужно что-то острое. Встаю, держась за край кровати, как за последнюю иллюзию стабильности. Колени дрожат — браво, тело, поддержка как всегда на высоте. В животе пусто, но тяжело. Парадокс, достойный философской кафедры. Как мило... Цепляясь пальцами за стену, побрела прямо вперёд. Открыла какой-то сундук. Тряпки. Тряпки. Тряпки, блять. Сука! Мразь! Да нахуй мне это ханьфу? Верните мне драные джинсы, твари! За сундуком я нащупала аптечку и с едким, почти оскорблённым удивлением распахнула её — надо же, цивилизация добралась и сюда. А это что? Горчица, что ли? Уже теплее. Откручиваю крышку, вдыхаю — и нос жжёт так, будто мне только что честно сказали правду. Слёзы выступают мгновенно. Прекрасно. Организм хоть на что-то реагирует. Среди стандартного набора иллюзий контроля обнаружился имбирь. Ну да, острое — универсальный ответ на всё. Хватаю ломтик — руки слегка дрожат, но не трагично, просто раздражающе. Кладу на язык. Жжёт. Остро, ярко, без сантиментов. Вот это я понимаю — диалог. Сердце начинает биться быстрее. В глазах проясняется. Не потому что стало хорошо. Просто боль стала конкретной, локальной, объяснимой. А не этим вязким болотом внутри. Я оперлась рукой на стол и усмехнулась. Ну да. Нельзя на холоде сидеть. Нельзя не спать. Нельзя игнорировать сигналы. Спасибо, капитан Очевидность. Тело бунтует, а мозг драматизирует. Острое — я люблю. Греет не хуже людей. А всё остальное — сплошная размазанная хандра с претензией на трагедию. Я сделала ещё вдох, резкий, обжигающий. Ладно. Жива. Зла. Функционирую. Уже почти достижение.