Как выжить, если тебя убили (но ты жива)

Цитата 6

Ужасное чувство, когда пытаешься жить настоящим, но до сих пор не можешь забыть прошлое, которое полностью сломало тебя и твоё доверие.

***

Марьяна сидела на высоком табурете у барной стойки, лениво крутя в пальцах стакан с бурбоном. Рваная джинсовка, потёртые чёрные джинсы, серый топ, который явно пережил лучшие времена, — и шрамы. Много шрамов: на руках, на ключице, тонкий, чуть кривой — на губе, будто нож когда-то оставил там свою подпись. На лице девушки застыла горькая ухмылка; глядя на неё, хотелось разреветься — то ли от сострадания, то ли от жалости, то ли вообще непонятно от чего. Стоишь и думаешь: «А она точно живая?» — Марь, ну ты как всегда, — протянула я, отпивая малиновый коктейль. Рядом с подругой я выглядела особенно яркой. Короткое красное платье, чёрный маникюр. Даже наспех обрезанные волосы с седыми прядями сегодня смотрелись как стильная укладка. Хитрая, почти кошачья ухмылка сама собой выползла на лицо. Прохладный напиток в моих руках больше походил на неудачный химический эксперимент — ядовито-розовый, с пузырьками и плавающими кусочками льда. — Ты улыбаешься так, будто сейчас кого-то трахнешь или убьёшь, — добавила я, покачивая бокалом, отчего субстанция внутри подозрительно вспенилась. — Или хотя бы набьёшь кому-то морду, — сухо вставила Ангелина, не отрывая взгляда от идеально подогнанной складки на рукаве. В строгой белой рубашке и тёмных брюках она выглядела так, будто зашла сюда на совещание, а не на девичник. Чуть передёрнула плечами и в пятый раз посмотрела на дверь. Марьяна хмыкнула и не подняла глаз, глядя на пустоту там, где должен был быть безымянный палец. Старый шрам, тонкий, как ободок, резал кожу бледным кольцом, напоминая, что в её жизни было столько дерьма, что даже наша компания для неё не являлась оптимально хуёвой. Она медленно крутила стакан, будто пыталась найти в янтарной глубине хотя бы намёк на смысл. Слёзы высохли, преследователи не отстают в поиске тайн её семьи. Тянут лапы к наследству. Словно убить всю семью было мало. — Вообще не исключено, что убью, — лениво бросила Марьяна и окинула бармена взглядом, словно прикидывая, сколько ударов ему понадобится, чтобы лечь на пол, если полезет не в своё дело. Или станет легче, если она причинит боль другим? Если попробует выместить ненависть на ком-то другом? Заманчиво, но нет. Не для Марьяны. Её дело — спасать, а не губить. — Ну вот, понеслось. Ни один вечер без угроз кого-нибудь убить... — вмешалась Ангелина, распуская тугой пучок и старательно глядя в стену. — Мы сюда пришли отдохнуть — первый раз за три месяца, — а не слушать ваши дебильные подколы. Я фыркнула и покачала бокалом, расплывшись в широкой, почти ехидной усмешке. Настроение было выше нулевого — впервые за полгода. Как будто кто-то наконец выключил все эти мелкие катастрофы, и мне оставалось только смеяться над ними. Блять, мне даже казалось, что вселенная теперь должна бояться — слишком самодовольно было это ощущение, чтобы оставаться незамеченным. — Отдохнуть, говоришь? Ангел, да это же не твои програмки по взлому очередной системы — здесь должно быть весело. Особенно после задания. — Если ты ещё раз назовёшь меня «Ангелом», я тебе шею сверну, — хладнокровно отозвалась Ангелина, отпивая белое сухое. — Кисуль, у меня до сих пор пальцы пахнут гарью. И, кажется, мозгами. — Ухмылка с лица не сошла, несмотря на мелькнувшую в глазах тень. — Хотя, может, это были чьи-то кишки. Я не эксперт. Так что, если свернёшь — фиг с ним, привыкла. — Яра, — ровно сказала Ангелина. — Начнёшь лезть в подробности — я уйду. И это не шутка. — Да ладно тебе, — я закатила глаза и прогнулась в спине. Лениво помахала какому-то парню за соседним столиком. — Бармену же всё равно. Он думает, что мы бухгалтерши. Бармен — высокий, сутулый парень в чёрной запачканной футболке, с тёмными кругами под глазами и взглядом безумного хакера — действительно стоял с видом человека, который решил, что трём красавицам скучно, и пора развлечь их какой-нибудь «интересной» байкой. Он протирал стакан, словно точил оружие, но при этом украдкой посматривал на Марьяну, надеясь увидеть хотя бы намёк на улыбку. — Слыхали? — наклонился он, и в нос ударил запах дешёвого одеколона и пота. — Опять полиция разбушевалась. Владелец нефтяного завода, Виктор Павлович, говорят, людей насильно держал. Вот его и заказали костлявым. Они убили его, а полиции расхлёбывать. Весь район оцепили. Свидетель видел одну девушку... Парень широко улыбнулся, явно забавляясь от собственных слов. Музыка в баре словно отдалилась, превратившись в фон чужого мира, а воздух сжал грудь. Я с притворным интересом повернулась к нему, но краем глаза взглянула на Ангелину. По спине прошёл холодок. Та напряглась, будто сработал внутренний тревожный сигнал, и даже Марьяна подняла ленивый взгляд. Бармен, нервно потирая бокал, закусил губу. Она на него посмотрела, и он решил заинтересовать её сильнее, словно заяц по ошибке решивший, что в него влюбился волк. Ангелина встрепенулась, играя пальцами по стеклу, тихо прошептала: — Девушка... Да неужели? Что, и фоторобот составили? — Конечно, костлявых так давно поймать пытаются, а тут такая возможность! — парень тяжело вздохнул, не понимая, насколько серьёзен разговор, и размышляя только о том, как затащить в постель одну из подружек. — На входе всех проверяют! Представляете? Убийца в нашем городе! Жуть. Марьяна медленно отвела взгляд от стакана и сложила руки вместе, перебив его взглядом зелёных, словно мёртвый лес, глаз. Убийство владельца завода было её заданием. — Убийца... — усмехнулась она так, что бармен отшатнулся. — Тогда всем стоит быть осторожнее. Она встала и положила на стойку пару купюр — так резко, что они чуть не прилипли к мокрому дереву. В действиях — агрессия, словно всё тело кричит: «Заебали, нахуй!». Но в глазах — беспокойство. — Пошли. Я вскинула брови, но уже соскальзывала с табурета, хватая Ангелину за руку. Мои пальцы с трудом цеплялись за её запястье, словно она могла в любой момент выскользнуть и исчезнуть вместе с моим последним нервным остатком самоконтроля. Сердце барабанило так, что, казалось, его услышат все в баре. Марьяна накинула джинсовку на плечо, провела пальцем по шраму на губе, будто проверяя, не раскроется ли старая боль снова. Прошептала нам уже у выхода: — Нужно свалить как можно скорее. Я с сожалением посмотрела на симпатичного парня в углу бара, который взял мой номер. Сверкнула глазами, криво улыбнулась: — Ну и во что мы опять вляпались, а? Но не успели мы выйти, как прямо перед моим лицом просвистела пуля. Сердце ухнуло вниз, и я дёрнулась назад, таща за собой Ангелину. — Блять! — выдохнула я, ощущая, как адреналин пробивает каждую клетку. Из-за угла бара выскочили люди. Как только узнали, что мы здесь? Мокрой ладонью Марьяна схватила моё запястье и потащила нас с Ангелиной в сторону. Мы рванули прочь, спотыкаясь, цепляясь за всё, что попадалось под руки. Пульс бешено стучал, в ушах гудел свист пуль и крик преследующих. Я на ходу достала пистолет, пока Марьяна шла впереди, расчищая нам путь. Её джинсовка колыхалась, а взгляд был как клинок — острый, решительный. Я была уверена, что мы выберемся. Мы ведь заранее продумали пути отступления. Ангелина шла рядом, холодная, как всегда, словно каждый её шаг был рассчитан заранее. И когда казалось, что выход близко, Ангелина замерла и подняла на нас полные вины глаза. Мы упёрлись в тупик. Мои глаза расширились, а сердце пропустило удар. Она. Перекрыла. Путь. Блять, нет. Только не она. — Ангел… — выдохнула я, но слов не хватало. Марьяна шагнула вперёд, почти не думая, как всегда. Её глаза, огромные, живые, встретились с глазами Ангелины, и в этом взгляде была вся тяжесть прожитого вместе — доверие, дружба, беззаветная готовность прикрыть друг друга. В этот миг мир для меня замедлился. Я видела, как её грудь вздёрнулась, как руки дрогнули, губы беззвучно прошептали что-то, а свет от фонарей вокруг дрожал и казался слишком ярким, слишком резким. Свист пули прорезал воздух — металлический, пронзительный. Он пролетел мимо меня, прямо в Марьяну. Я видела, как грудь её резко сжалась, как плечи обвисли, как ноги подкосились. Она рухнула, и весь мир вокруг рухнул вместе с её телом. Я осталась стоять, словно парализованная. Крик застрял в горле. Сердце билось бешено, но мысли не складывались. «Она же… мы вместе столько прошли… как же…?» — внутренняя паника пронзала меня насквозь, смешиваясь с шоком и пустотой. Ангелина. Она стояла неподвижно, холодная и расчётливая, но в её глазах мелькнула дрожь, почти слёзы. Тихо, едва слышно, она прошептала: — Прости… И растворилась за полицейскими, не оборачиваясь, не дожидаясь, пока кто-то сможет остановить её. Я осталась стоять, сжатая ужасом и горечью, ощущая, как крик застрял где-то между горлом и сердцем. Боль в груди, страх и предательство слились в одну тяжёлую массу. Мир продолжал двигаться, но для меня время остановилось. Всего секунда. Марьяны больше не было, а Ангелина… Ангелина просто ушла. Почему опять? Снова одна. Навсегда. Обречена на одиночество. Ярость и адреналин загорелись во мне резко, как открытый огонь. Пистолет в руке ощущался тяжёлым, но знакомым — последняя ниточка контроля в этом хаосе. Полицейские набросились одновременно, их движения сливались в один поток угроз, но я была быстрее, резче, жестче, даже с застилающими взор слезами. — Мрази! — кричала я сама себе, срываясь на дрожащий, но решительный крик. Первый выстрел сорвался с пальца, разорвав воздух. Свист пули в ушах оказался привычным, металлический рикошет ударил по стене, и я услышала визг падающего человека. Второй выстрел — точный, как удар молота: нападающий рухнул, хватаясь за грудь. Я ничего не почувствовала. Моё тело двигалось рефлекторно, руки дёргались, ноги подпрыгивали, выстраивая путь к узкому проходу. Адреналин заставлял кровь пульсировать в висках, глаза буквально горели. Лишь один из полицейских успел рвануть прямо на меня. Нож сверкнул в свете фонарей, и я успела поднять руку, пытаясь закрыться, отбиться. Металл вонзился в ладонь, пронизывая её насквозь. Я вскрикнула, и боль взорвалась огнём — ладонь словно обожгло, пальцы немели, кровь жгла кожу, стекая прямо на холодный асфальт. Запах железа, крики, свист пуль, скрип обуви по бетону — всё смешалось в один дикий поток. Но сдаваться было нельзя. Я стиснула зубы, вдохнула рвано и с трудом, сквозь боль и дрожь, оттолкнулась ногой от стены, чтобы выскользнуть в узкий проход между телами. Локти упирались в плечи нападающих, я цеплялась за одежду, отталкивалась от стен, ноги скользили по мусору. Пули свистели рядом, отражаясь от стен, металлический звон и крики сливались в почти осязаемую вибрацию. Моё тело реагировало быстрее разума — наклон, прыжок, шаг в сторону. Каждое движение отдавалось болью в ладони и груди, сердце скакало, лёгкие жгли, слёзы не останавливались, но мне нужно было только одно: пробиться дальше, уйти, выжить. Я чувствовала, как боль сливается со страхом и предательством, но адреналин держал на ногах. Я помнила взгляд Ангелины, то холодное спокойствие в её действиях, и знала, что момент осознания бьёт глубже любого ножа или пули. — Проклятье… — выдавила я сквозь зубы, сжимая руку и пытаясь вырваться из этой ловушки. — Убью. Заберу её тело, а тебя убью. И гореть тебе в аду вечно, сука. Каждый шаг — маленькая победа в хаосе, где смерть буквально дышит за спиной.

***

В комнате царил полумрак. Не тот красивый, кинематографичный, где свет луны ложится на лицо героини и подчёркивает драму, а честный, бытовой, слегка раздражающий — из серии «лампочку в камере надо было поменять ещё три дня назад, но всем было лень». Я сидела на полу — потому что, видимо, это мой официальный способ принимать жизненные решения. В пальцах — острая шпилька. Маленькая, изящная, почти невинная. Смешно, как много вреда может причинить такая хрупкая хрень. Я вдавила её в ладонь ровно туда, где когда-то был шрам. Организм, конечно, всё помнил. Он вообще злопамятный ублюдок. А мне нужна я. Не барышня-мажорка, а я. И моё, блять, тело. Кожа разошлась без особых споров. Боль пришла мгновенно — яркая, аккуратная, знакомая до тошноты. Никакой этой размазанной душевной драмы. Никаких «а что если», «а почему она», «не может быть». Просто: вот нерв, вот сигнал, вот жжёт. Всё честно. Кровь выступила быстро. Тёплая, липкая. По-своему уютная. Настоящая. Всё такая же алая. Сердце, до этого долбившееся как псих в дверь, вдруг успокоилось. Дыхание выровнялось. Даже дрожь ушла. Организм переключился с режима «экзистенциальная катастрофа» на режим «повреждение ткани, действуем по протоколу». Не готова я потерять такой момент жизни. Я должна помнить. Должна помнить, почему после той ночи я перестала заказывать малиновые коктейли. Почему перестала верить тем, кто называет себя подругами. Почему нельзя расслабляться. Я, блять, должна помнить, как жизнь раз за разом ломает людей. Солёные струйки на щеках сегодня жгли сильнее, чем хотелось бы, и я с тоской и сарказмом подняла взгляд к потолку. Сука, давно я не позволяла себе такого. Ох, давно. — Всё ок, подруга, просто дождик, — прошептала я, иронично улыбаясь сквозь горечь. Посмотрела на ладонь. Кровь всё ещё сочилась. Такая же тёплая, как тогда. Только тогда это был нож мента, а теперь — моя собственная шпилька. Прогресс. Пульс стучал прямо в ранку — аккуратно, размеренно. Каждым ударом напоминая, что я живая. К сожалению. Я выдохнула. Длинно. Смачно. Теперь легче. Потому что боль, которую можно увидеть, — она хотя бы не притворяется чем-то возвышенным. Она не читает лекции о судьбе. Она не задаёт вопросов. Она просто есть. Живая. Чёткая. Локализованная. Я чуть сильнее сжала шпильку — чисто ради эксперимента. Проверить, где граница. И даже задумалась насчёт возвращения остальных своих шрамов. В комнате было тихо. Во мне — почти спокойно. Я наконец-то почувствовала себя собой. Не этой ёбаной Е Сиу, а Ярой. Той самой, с наушником в ухе и измученным телом. Не знаю, сколько я так сидела. Час? Два? А может, всего пару минут? Когда дверь скрипнула, я даже не обернулась — узнала по семенящим шагам. — Госпожа, я принесла... — Чуньтао осеклась на полуслове. Замерла. Я всё-таки подняла голову. Она стояла с подносом в руках, и её взгляд был прикован к моей руке. К капающей — прямо на пол, застеленный циновками и коврами — крови. Я раздражённо выдохнула сквозь зубы и резким движением подскочила на ноги, здоровой рукой бодро, и самое главное — незаметно, стирая слёзы. Мир качнулся, и мне пришлось нащупать столик, утопающий в кистях, тушечницах и свитках. Чуть не уронила чайный сервиз и курильницу, из которой тонкой струйкой тянется дым, как будто демонстрируя всем: «Да, я пью чай и медитирую, но на самом деле я тебя ненавижу». Если бы это было не так, думаю, вся эта хуйня казалась бы куда менее противной. — Госпожа! — колокольчик взвизгнула так, будто я только что отрезала себе палец. Поднос жалобно звякнул, когда она поставила его на ближайшую тумбу. — Цела я, — фыркнула я, отворачиваясь обратно к порезу. — Сколько раз говорила, не кричи, блять! Но Колокольчик уже была рядом. Хватанула мою руку своими тёплыми, чуть влажными культяпками. — Да что же вы делаете?! — зашептала она, часто-часто моргая. — Зачем?! Я хотела отдёрнуть руку. Швырнуть в неё что-нибудь. Дать пинка, чтобы проваливала к чёрту лысому, прямо в ад. Но она уже прижимала к ранке кусок чистой ткани, оторванный от чего-то своего, и я ненадолго опешила. — Э-э-э, так надо. Ну или я окончательно ебанутая, — натянуто усмехнулась я и понизила голос. — Хотя… знаешь, это даже удобно. С нормальных слишком много спрашивают. Мысленно я звонко хлопнула себя прямо по голове. Что за чушь я несу? Чуньтао подняла на меня глаза. А в них плескалась такая искренняя, неподдельная боль, что мне стало почти стыдно. И до смерти смешно. Будто это ей сейчас сделали больно. Будто это её тело пытается стать своим. Пиздец. Не девочка — беда. — Не надо так, — забормотала девчонка, прижимая ткань крепче. — Пожалуйста. Вы же госпожа. Вам нельзя портить себя. Я фыркнула. Хотела съязвить, что это тело только и годится — портить, но осеклась. Слишком серьёзной она была. И руку мою держала так, будто я — единственное, что у неё есть. Слишком… неправильно это всё. Блять, только розовых соплей мне и не хватало. Что дальше — единороги с блёстками? Волшебная пыльца, которая решает проблемы? Принц на белом коне с идеальной челюстью и нулевым характером? Нет. — Ты ещё в обморок шмякнись, дурочка, — выдохнула я сквозь зубы. — Хватит. Сама завяжу. Сиди тихо, пока я не решила, кого убить сегодня, и поверь, у меня уже есть кандидат. Я не хочу быть принцессой. Сидеть в башне, ждать спасения и делать вид, что это сюжет, а не хроническая беспомощность? Спасибо, нет. В своей сказке я бы была тем вором, который спиздил дракона. Причём не ради золота — просто потому что могу. А потом ещё обыграла бы того самого принца в покер, забрала его коня, корону и остатки самооценки. И да, пусть он потом рассказывает бардам, что «это была стратегическая ничья». Мысли текли сами, а Чуньтао всё сидела. Не отпустила руки. Опустилась на пол рядом, прижимала ткань к моей ладони и молчала. А я смотрела на её макушку и думала, как же её выпроводить и желательно заставить молчать, не вырвав при этом язык. Слишком много в ней живого. Визжит постоянно, глаза на мокром месте. Какая-то она наивная. Прямо как сыр, который забыли в морозилке — вроде свежий, а через минуту трупная энергия начинает проникать в каждый уголок. — Чуньтао, — позвала я. Она вскинула голову — с таким пафосом, будто сейчас начнёт произносить клятву на крови. Я отвела глаза. С меня достаточно одного театра в день. Прокашлялась, продираясь сквозь ком в горле. Вот же предатель — в самые неподходящие моменты решает поиграть в сентиментальность. — Тот… муж мой… он где? — Так вы же сами велели ему прийти только вечером. Сейчас он, наверное, греется. Или не греется. — Она зябко повела плечом. — Он вообще странный. Иногда мне кажется, он замёрз изнутри. Навсегда. Я хмыкнула. «Замёрз навсегда». Пиздец, какая трагедия. Ей бы в поэты — там любят, когда пафос толще смысла. — Ладно. Придёт — скажи, чтобы ждал. Поговорить надо. — Госпожа, — Чуньтао замялась, — а вы… куда вы? Не убивайте его. Он, конечно, неприятный, но… Я посмотрела на неё. На её испуганные глаза. И вдруг поняла, что у неё действительно нет никаких причин верить мне. Потому что та, прежняя, — она бы могла. Столкнула сестру в озеро, заставила мужа мёрзнуть на льду… — Не убью, — сказала я. Потому что это было правдой. Пока. Она выдохнула с таким облегчением, будто я только что вручила ей бессмертие на серебряном подносе. Я улыбнулась — медленно, криво. В этой ухмылке было всё: сарказм, лёгкая угроза и спокойное «я прекрасно знаю, где здесь кнопка самоуничтожения». Я выдернула руку из её ладони — резко, как будто возвращала просроченный билет в иллюзии, — и плюхнулась на кровать. Не отводя взгляда, прямо в её глаза. Пусть привыкает: чудес не будет. — Куда я иду — не твоё дело. На нас напали бандиты. Ты их ищешь. Потом говоришь мне где. Быстро. Я смотрела на неё так, будто между нами уже лежал обнажённый клинок — и ей оставалось только не дёргаться. — И слушай внимательно. Скажешь хоть слово кому-нибудь — я тебе язык отрежу. И это не метафора. Колокольчик ещё несколько секунд выдерживала мой взгляд — будто всерьёз рассчитывала, что я моргну первой. Наивная. Потом обречённо кивнула — слишком быстро, слишком правильно, едва проглотив укоризненный вдох, — и, не сказав ни слова, выскользнула за дверь. Деревянная створка тихо щёлкнула, отрезая её вместе с её тревожным дыханием. Комната сразу стала просторнее. Я подождала пару особенно настойчивых ударов сердца — тех самых, что пытаются пробить рёбра изнутри, будто им срочно нужен выход. Тишина. И только тогда позволила себе выдохнуть. Адреналин медленно схлынул, тело предательски размякло, мысли растеклись — как будто кто-то выключил внутри режим «убить всех». Я поднялась с кровати и прошлась по комнате — раз, другой. Пол под босыми ногами был прохладным, но даже это не перебивало странное ощущение внутри. Внизу живота потянуло. Не резко. Не смертельно. Просто настойчиво — как будто кто-то изнутри медленно проворачивал ржавый ключ. Я остановилась. Поморщилась. Запрокинула голову и глухо простонала — без драматизма, просто констатация факта: вот оно. Поясницу ломило так, будто я всю ночь таскала мешки с рисом. Хотя нет. Какой рис. Это мой персональный кровавый фестиваль боли — приходит строго по расписанию, как налоговая. И так же безжалостно. И, что самое мерзкое, абсолютно законно. — Нет… — пробормотала я, снова делая шаг. — Нет-нет-нет. Снова прошлась к окну, обратно к кровати. Каждый шаг отзывался тупой, вязкой болью, как будто внутри идёт демонтаж без анестезии и с комментариями: «А что ты хотела? Это естественно». Знакомое. Ужасно знакомое. Я замерла посреди комнаты, нервно теребя ткань на рукаве. — Спасибо, я поняла, что не беременна, можешь перестать устраивать апокалипсис. Только не это! — выпалила, глядя в потолок так, будто он мог договориться с моим телом. — Серьёзно? Сейчас? Прямо сейчас? Месячные? Да вы, блять, вообще с ума сошли! Я всплеснула руками, тут же пожалев — в пояснице ныло так, будто меня переехал маленький, но принципиальный трактор. Я стояла, сжав зубы, и думала о великой несправедливости эволюции. Где мой приз? Где бонусы? Почему за способность размножаться выдают только боль, вздутие и желание укусить кого-нибудь за шею? Если кто-нибудь узнает, что грозная Яра сейчас воюет не с врагами, а с собственными гормонами, я сама себе язык отрежу. Я присела. На секунду. На две. На три. Торговалась с организмом, как с барыгой на рынке. Как будто за это время внутри всё внезапно передумает и скажет: «Ой, извините, ошибочка, отменяем кровавую вечеринку». Не передумало. Я резко встала. Мир качнулся. Матка — нет. Она была твёрдо настроена довести начатое до конца, с фанфарами и спецэффектами. — Как они переживают месячные? Тут же даже прокладок нет. Серьёзно. Ни тебе цивилизации, ни тебе аптеки, ни даже жалкого кусочка рекламы с крылышками. Просто ты, боль и историческая реконструкция «выживание в условиях первобытного ада». Где-то в прошлом женщины просто смотрели на это и думали: «Ну да. Опять». И шли доить козу. Они. Не я. А я? Я лучше смастерю велосипед. Вернее — прокладки. Я подошла к зеркалу. Мутноватый бронзовый лист, в котором всё плыло, как под водой. Оно встретило меня безжалостно — никакого драматического освещения, никаких выгодных теней. Просто правда. Из отражения на меня смотрела незнакомка. Тонкие черты лица. Бледная кожа — аристократичная, мать её, до прозрачности. Такая, что если прижать палец, кажется, проступит не кровь, а родословная на семь поколений назад. Тёмные волосы — растрёпанные, но всё равно слишком аккуратные. Как будто даже хаос здесь ходит в парадной форме и по расписанию. Собраны в причёску, которую я при всём желании не повторю. Да и нафиг надо. У меня другие таланты — например, ломать людям жизни без помощи шпилек и гребней. А глаза мои… родненькие. Отдельный цирк уродов. Зелёные, злобные, почти змеиные. Смотрят так, будто уже прикидывают, где у собеседника артерии и сколько времени займёт уборка после. Далеко не красивые, блять. Такими не влюбляются. Такими предупреждают. Глаза — отражение души? Ну, отлично. Значит, душа у меня либо сдохла, либо сидит где-то в углу с ножом и ждёт, пока кто-нибудь подойдёт поближе. И, если честно, меня это полностью устраивает. Я криво усмехнулась. Отражение сделало то же самое. Ну, хоть мимика работает. Уже достижение. Аплодисменты, можно не вставать. — И кого ты пыталась изображать? — спросила я вслух. — Принцессу в изгнании? Жертву обстоятельств? Молчание. Я медленно стянула с себя верхнюю часть одежды. Халат скользнул с плеч, лениво, как человек, которому вообще всё равно, чем закончится этот день. Упал на пол с таким видом, будто тоже устал участвовать в моих жизненных решениях. Тело… Ну, здравствуй, катастрофа. Худая. Слишком. Рёбра можно пересчитать без бинокля. Грудь — небольшая, но ладная. Талия — осиная, пережатая. Живот — плоский, да. Но не в том красивом, «я-делаю-планку-по-утрам» смысле. А в смысле… просто плоский. Ни рельефа, ни намёка на кубики. Я ткнула себя пальцем в бок. Чуть поддалось. — Великолепно, — пробормотала я. — Не тело, а поплывший кисель. Диетический, правда. Стройный. Но кисель. Ни одной мозоли. Ни одного шрама — ну конечно, жизнь же её, видимо, по ковровым дорожкам таскала, а не по земле. Ноги длинные, гибкие, будто она не ходила, а парила над всем этим бардаком. Чистая, гладкая кожа — аж противно смотреть, честное слово, как будто эту девочку всю жизнь носили на руках и ни разу не уронили, ни разу не дали столкнуться с реальностью. — Да ты издеваешься, — выдохнула я. Это скорее танцовщица какая-нибудь. Никакой выносливости — да куда ей, максимум пережить репетицию и драматично вздохнуть. Она из тех, что плавно изгибаются под музыку и делают вид, что им не больно, потому что, очевидно, настоящая боль — это когда сломался ноготь. — Это даже не тело, — прошептала я. — Это фарфор. Блять, меня тут любой крестьянин с лопатой завалит. Я подняла руку, сжатую в кулак. Посмотрела на перевязанную ладонь. Там, под тряпками, — моя рана. Моя. Единственное, что сейчас в этом теле принадлежит мне по-настоящему. — Ладно, — сказала я себе в зеркало. — Значит, работать будем с тем, что есть. Фарфор так фарфор. Пусть вся эта красивая показуха превратится в кучу осколков. Я наклонилась, выпрямилась, проверила подвижность. Гибкость — отличная, аж раздражает. Тело слушалось неожиданно легко, без сопротивления, будто только этого и ждало, лишь бы не делать ничего по-настоящему сложного. Но в нём не чувствовалось угрозы. Ни тяжести. Ни мощи. Ни хищной собранности — сплошная показуха и воздух. Скорее изящный силуэт в полутени сцены, чем человек, способный кого-то убить. Слишком красиво, слишком аккуратно, аж зубы сводит. Хотя… Я посмотрела на бёдра и тонкую струю крови, покатившуюся вниз. Ну надо же, всё-таки умеет пачкаться. Даже удивительно. Иногда дело не в мышцах. Иногда достаточно правильной мотивации. И плохого настроения. Особенно если внутри уже идёт ежемесячная война.