Инструкции к концу света не прилагаются

Каша на вкус была отвратительной. Внешний вид был не лучше: складывалось впечатление, будто всё содержимое холодильника скинули в таз и перемололи миксером. Ноа зачерпывает ложку, брезгливо наблюдает, как вязкая субстанция медленно стекает вниз и, не выдержав, отодвигает тарелку в сторону. Лучше он помрёт с голоду, чем засунет ещё хоть одну ложку этого шедевра кулинарии себе в рот. Взгляд падает в тарелку Лэйн. Та жевала явно без как такового наслаждения, но и брезгливости на её лице не было. Стуча прибором по донышку, она молчаливо и, кажется, даже заинтересованно слушала сидящих напротив людей. Анна что-то активно вещала, размахивая ложкой из стороны в сторону и грозясь засадить ею кому-нибудь в глаз. Её порция была почти съедена, но видимо из-за того, что её рот практически не закрывался, она, поглощённая рассказом, даже не заметила, как съела практически всё. Сидящий рядом с ней Лестер активно поддакивал. Естественно, его тарелка была пустая. Ноа начинает отсчитывать минуты, когда пожирающий всё, что красиво лежит, Лестер поднимет на него искренне удивлённый взгляд и спросит: «А ты чё, не будешь?». И, не дожидаясь ответа, прикарманит его порцию себе. В этом был весь Лестер. В этом была вся его дурацкая, до безобразия обаятельная натура, к которой Ноа, по несчастливой случайности, безнадёжно привязался. И, разумеется, виноват в этом был сам Лестер. Потому что нельзя быть таким непосредственным, но по щелчку пальцев привлекать к себе всеобщее внимание. Нельзя шутить такие тупые, непотребные, абсолютно мерзкие шутки, и при этом умудряться вызывать на лице улыбку. Нельзя сидеть с таким глупым выражением лица, заставляя давно подохших в животе Ноа бабочек расправлять крылья. Нельзя. Ноа даже смотреть на Лестера без надобности нельзя. Но почему-то сейчас Ноа продолжает смотреть. Не с нежностью, а злобой, обвинением, будто Лестер на его глазах свернул шею маленькому щенку. А Лестер, между прочим, даже мухи не обидит, если эта муха не угрожает жизни его друзей. Друзей. Как плохо это слово звучит в контексте зародившегося мира, в котором спящий за стенкой «друг» может оказаться предателем, в котором завтра «друг» может в одну секунду лишиться разума и превратиться в монстра. В мире, в котором обретая «друга», ты поневоле возлагаешь на свои плечи ответственность за ещё одну жизнь помимо своей. Ноа от такой роскоши отказывается. Не потому что он привык к одиночеству и ему никто не нужен, а потому что не хочет потерять себя. А он чувствует, что теряет — постепенно, глупо, безвозвратно. Ноа понимал многие сложные вещи, но правильного определения зародившимся в груди чувствам дать не мог, зато прекрасно знал, что с ними делать. Игнорировать. Посмотреть на себя со стороны и понять, получается ли — он не мог, но, раз остальные всё ещё были увлечены рассказом Анны, то справлялся он неплохо. А потом Лестер поднял на него хмурый взгляд, и внутри словно что-то затрещало. Ладно, это всё кокетство. На самом деле он просто дёрнулся от неожиданности, и тут же остановил поток спутанных мыслей тем, что хмурится Лестер не из-за того, что Ноа пялится на него как на прокажённого, а потому, что у него, скорее всего, всё ещё болит голова. С момента, как на Лестера напал заражённый возле того треклятого особняка, где они искали зацепки по ордену, прошло несколько дней. С постели ему позволили встать только вчера вечером. Ноа усердно делал вид, что сидел у его койки только потому, что его заставили, и немного обиженный вид Лестера говорил о том, что у него получилось убедить его в этой лжи. Лестер проснулся со страшным жором и почти слёзно умолял Ноа проводить его до столовой, объяснив это тем, что у него жутко кружилась голова и он просто не хотел свалиться в обморок посреди коридора. Ноа поворчал, но, конечно же, пошёл вместе с ним, потому что, а как иначе? А ещё он закатил глаза раз тридцать, слушая отвратительное чавканье Лестера, а потом вдруг подумал, что это намного лучше, чем видеть его бледным и полумёртвым. И как бы Ноа ни пытался закрыться от этой трепещущей в груди радости, эмоции брали над разумом верх, а в следующую минуту он абсолютно по-дурацки улыбался, в тайне желая, чтобы этот наполненный аурой спокойствия и скрашенный непринуждённой беседой вечер не заканчивался. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. — Чё у тебя с лицом? И почему этот вопрос он слышит чаще, чем собственное имя? Ноа сканирует пространство взглядом всего пару секунд, ища, за что можно зацепиться. Не говорить же остальным, что он как последний идиот просто залип на улыбку Лестера? Ноа выбирает атаку. — Вы вообще в своём уме? Каким образом вы проглотили содержимое этих тарелок? — Каша как каша, — жмёт плечами Лэйн, демонстративно облизывая ложку. — И это я пижон? — хмыкает Лестер, двигая тарелку Ноа к себе. — Дают — бери, бьют — пиздани в ответ. Знаешь такое? Ноа обречённо вздыхает. — Там не так говорится. — Вообще, да, — поддерживает его Анна, и Ноа благодарно кивает. — Но Лестер прав. Просто ты сам противный, вот тебе и еда кажется такой же. Каково это — попробовать на вкус собственную душу? Анна игриво ведёт бровью, явно не намереваясь обидеть его, но Ноа чувствует, как в горле встаёт мерзкий ком. Неужели его правда видят таким? Он ведь совсем не злой и не жестокий. Ноа умеет сочувствовать, переживать за других, умеет быть верным, идти на риск, если того требуют обстоятельства. Единственное, что Ноа не умеет, это промолчать там, где нужно. В такие моменты чаще всего (на самом деле всегда) ситуация оборачивалась против него — на Ноа либо обижались, либо он получал по лицу. За второе обиднее всего, потому что, вообще-то, те мальчики с параллельного класса начинали задирать его первыми, а Ноа просто не давал им втаптывать своё достоинство в грязь. Но судьба, видимо, наказывает его за что-то по сей день, иначе почему именно ему была уготована миссия в разгар апокалипсиса втрескаться в парня, который по совместительству ещё и вроде как был его другом? Лэйн легонько пинает его под столом, будто спрашивая, чего это он замолчал. И правда, ответить что ли нечего? Лэйн вообще иногда была своего рода демоном на плече — не вмешивалась напрямую, но с видом немого болельщика подзуживала Ноа изливать яд за двоих. Такая себе пассивно-агрессивная группа поддержки. Зато она его не осуждала за чрезмерную язвительность, и, наверное, именно поэтому она вызывала в Ноа что-то наподобие симпатии. Но Лестер не позволил ему открыть рот. — Своя приелась, вот он и кривится. Вы не заметили, что он уже перешёл на нашу кровь? Сидящая рядом Лэйн издаёт странный звук, похожий на хихиканье. Удивительно. Ноа думал, что она так не умеет. — Твоё мнение забыл спросить, — хмуро отвечает он и тянется к остывшему, такому же гадкому на вкус чаю. Делает глоток и... давится. Лэйн сочувствующе хлопает ему по спине под прысканье Анны и Лестера. Эх, только она его и понимает. — Видишь, уже знаки свыше пошли, — сыто улыбается Лестер. Сейчас его лицо больше подходило на наглую кошачью морду. — Какого, нахрен, свыше?! Лэйн тихонько вздыхает и, дождавшись, когда Ноа справится с приступом кашля, бурчит себе под нос: — Сомневаюсь, что кому-то оттуда сейчас есть дело до Ноа. Ну конечно. Никому нет дела до Ноа. Ни его другу, ни товарищам, ни этому сраному городу, ни Господу Богу — или кто там сейчас всем заправляет. А в комплекте со своими не к месту возникшими душевными терзаниями — тем более. Он почти презирает себя за то, что испытывает неистовое желание с грохотом подняться с места, уйти в свою комнату и громко хлопнуть дверью как девочка-подросток, которой родители не разрешили набить пятнадцать татуировок и сделать пирсинг сосков. Но он не презирает, потому что с трудом, но усиживает свой горящий зад на месте. Пока Лестер снова не открывает рот. — Вы тоже это видите? — нарочито испуганно спрашивает он, наклоняясь ближе и всматриваясь в его лицо. — Да у него пар из всех щелей! И лыбится в своей дурацкой манере. Ноа в шаге от того, чтобы воплотить в реальность свой план по громкому триумфальному уходу из столовой. — Ты можешь закрыть, наконец, рот, Бога ради? — Ноа! — возмущённо зовёт Анна. — Это уже некрасиво. Что с тобой происходит? — Всё в порядке, Анна, — Лестер отодвигает пустую тарелку и, оперевшись руками о стол, медленно поднимается с места. — Я бы никогда не обиделся на Ноа за такой пустяк. Вот зачем он это говорит? Зачем заставляет его чувствовать себя последним куском дерьма? Может, это скрытая манипуляция? Хотя, навряд ли. Лестер совершенно не похож на человека, который разбирает людей как психологическую мозаику, выискивая их слабые стороны. Зато он обладает способностью покруче: говорит не подумав, обязательно заставляя задуматься кого-нибудь другого. Конечно же, чаще всего этим «кем-нибудь» оказывается Ноа. Язык прилип к нёбу. Ноа молчит не потому, что ему нечего сказать — просто любое вылетевшее из его рта по неосторожности слово может усугубить ситуацию, сделав его в глазах других ещё большим придурком. Может, у него какой-нибудь агрессивно-убегающий тип привязанности? Но если это так, то у Лестера — спокойно-догоняющий. И в какой момент они пришли к этому? Активно размышляя, что бы такого ответить на этот жест доброй воли, Ноа не успевает заметить, как Лестера вдруг начинает вести в сторону. Секунда, и девушки практически синхронно вскакивают со своих мест, успев придержать его с обеих сторон, в то время как Ноа успел лишь слабо вздрогнуть и удариться коленкой об стол. — Лестер, ты как?.. — взволнованно интересуется Анна, обхватив его плечо обеими руками. — Нормально, правда. Я просто... — его голос больше не был таким задорным, улыбка пропала с лица. — Наверное, стоило ещё отлежаться. Чёрт... Сердце Ноа сжимается от одного только вида болезненно-бледного лица. Надо же, — вот только Лестер сидел в приподнятом настроении, без намёка на то, что несколько дней назад он чуть было не погиб от рук заражённого, как внезапно на них обрушилась реальность. Пока они сидят тут, попивают чаи и болтают о всякой чуши, где-то за пределами базы продолжают умирать люди. И одним из этих людей чуть было не стал Лестер. Ноа больно впивается ногтями в поверхность стола, отгоняя эти мысли. Лестер сейчас здесь, перед ним, как никогда живой, — просто немного потрёпанный обстоятельствами. А кто из них — нет? Неприятность в том, что Ноа намертво прирос к стулу, хотя хочет он одного: отогнать Анну и Лэйн, самому взвалить тяжёлую тушу Лестера на свои плечи, дойти с ним до его комнаты и уложить на постель. Быть рядом, лично убедиться в том, что он в безопасности и дышит, — казалось, больше Ноа от этой жизни не нужно было ничего. Но он продолжает сидеть. Чёрт, он не в силах даже сказать что-то, поинтересоваться как он, хотя ужасно хочется прикоснуться к бледному лицу, почувствовать жар кожи, лишь бы знать, что он живой, пригладить вмиг растрепавшиеся волосы. Ноа хочет заполонить его собой и ни за что в жизни не вставать с треклятого стула. Хочет позаботиться о нём, но ни за что не показывать истинного беспокойства. Чего он хочет на самом деле? Дать себе по лицу, вот что. Потому что в момент, когда он наконец может шевелить конечностями, Анна и Лэйн уже направились к выходу из столовой, трогательно взяв Лестера под руки. Признай, Ноа. Ты просто трусливая сопля. Ладно. Наверное, мы действительно получаем то, что сами несём в этот мир. Такое видение не в его характере, но другого объяснения, почему он вновь остался один на один со своим снобизмом Ноа найти не может. *** Небо над головой заволокло серым покрывалом. Плотные, бесформенные тучи медленно скользили по горизонту, прогнозируя скорое ухудшение погоды. Лёгкая дрожь пробегала по палубе с каждым новым толчком волн, — те казались крайне настойчивы, словно само море предупреждало, что в любой момент может разозлиться. Ноа тяжело шагал в сторону каюты, вдыхая влажный, наполненный солёной свежестью воздух. Ветер трепал волосы, пробирался под одежду, заставляя дрожать каждым дюймом тела. В спорт-зале было отвратительно душно, но стоило ступить на палубу, духота сменилась жгучим холодом. А когда ты весь потный, с разгорячённой после тренировки кожей, мороз ощущается в разы острее. Дверь натужно скрипит, стоит Ноа поспешно завалиться в каюту. Лестера внутри нет, значит, тот ещё в душе. И слава Богу. Для Ноа это отличный шанс быстро переодеться и спрятаться под простынку, прикинувшись мёртвым. При всей его брезгливости и аккуратности, он даже не удосужился зайти под тёплые струи воды хотя бы на пару минут, — вот насколько он избегает времяпровождения один на один с Лестером. Думал ли Ноа о том, что такое поведение кажется только более подозрительным? Само собой. Нашёл ли он альтернативный вариант? Разумеется, нет. У него была тактика — вести себя как придурок и ни в коем случае не показывать, что в его сердце клубятся какие-то там глупые чувства — и он её придерживался. Конечно на тернистом пути Ноа есть свои препятствия. Например, сложно придерживаться своей тактики, когда Лестер поочерёдно поднимает гантели, демонстрируя крепкие бицепсы, которые, по представлениям Ноа, тверды даже в расслабленном состоянии. Когда, закончив подход, Лестер хрипло, загнанно дышит, маняще откидывая голову назад. Когда он задирает футболку, вытирая с висков капельки пота и оголяя подтянутый торс. За эту тренировку Ноа словил минимум пять инфарктов, когда Лестер неожиданно подлавливал его на разглядывании. Ноа тут же старательно делал вид, что отдыхает перед следующим подходом, но, судя по неоднозначному хмыканью Лестера за спиной, тот ему не поверил. Паршиво. Ноа чувствует себя мальчиком в пубертате, потому что, ну... это уже вообще ни в какие рамки! Окончательно отошедший после нападения заражённого Лестер, казалось, вообще не видел тормозов. Последние несколько дней он нагружал себя тренировками так, будто готовился к сложнейшим соревнованиям. Он то приходил раньше остальных, то задерживался, иногда отжимался или тягал гантели в комнате, будто ему всё ещё было мало. Создавалось впечатление, что он хочет раскачаться до размеров Грега или генерала, а Ноа никогда не нравились перекаченные мужики. Погодите. Ноа вообще никогда не нравились мужики! (Солист «Tokio Hotel» не считается. Тот в пик своей карьеры был тощий и выглядел феминно.) Досадно вздохнув, Ноа садится прямо на пол и трёт ладонями лицо, пытаясь вернуть себе здравый рассудок. Он ведь пытается, правда. Быть полезным в отряде; быть хорошим другом и бойцом; следовать указаниям, но не терять человечности. Но иногда его изголодавшееся по эмоциям сердце действует быстрее разума. Тогда он сам начинает задирать Лестера, отпускать язвительные комментарии к любому его действию, громко вздыхать и цокать, привлекая внимание. И он ведь на самом деле добивается желаемого. Лестер начинает подтрунивать над ним в ответ, глупо шутить, обнимать за плечи, ерошить его волосы. И Ноа не знает, почему его это бесит. Наверное, он хотел бы увидеть в глазах Лестера обиду или разочарование, но каждый раз видел в них лишь веселье и полное удовлетворение происходящим. Видимо, он связался с моральным мазохистом. Иного объяснения, почему Лестер ещё ни разу не надавал ему по щам за его грязный язык, Ноа найти не может. Он правда не хочет причинять ему боль. Ноа просто боится потерять своего единственного друга в такое сложное время из-за каких-то дурацких чувств. Он уже давно перестал понимать действительно ли пытается прогнать Лестера куда подальше, или всё же продолжает цепляться за него с такой силой, что сводит пальцы. Лестер — это ведь хаос и свет одновременно. Весь такой лёгкий на подъём, странно терпеливый, с дурацкой ухмылочкой, которой Ноа даже завидует. Просто потому что у Лестера она такая настоящая и непосредственная, что в это тяжело поверить. Как и в то, что он продолжает оставаться рядом. Может, он просто привык. Или видит в этом некую миссию — быть рядом с тем, кого большинство обходят стороной. Один вариант лучше другого. Ноа сжимает кулаки, чувствуя, как под кожей скапливается знакомый гнев. Конечно не на Лестера, а на себя самого. Потому что, несмотря на весь этот колючий фасад, у него есть одно простое желание, противиться которому он не в силах: чтобы тот, кого он так старательно отталкивает, не ушёл. Какая глупость. Ноа злится, когда Лестер добр к нему, злится, когда тот шутит, когда неожиданно обнимает. И в то же время желает этого всего. Может, Ноа действительно боится. Вот только не того, что потеряет Лестера, а того, что однажды больше не сможет его отталкивать. Судя по тому, как пухнет голова от мыслей и как трясутся руки, это случится очень скоро. Хватит с него. Самокопание — плохо, а сидение на холодном полу — ещё хуже и чревато не самыми приятными последствиями. Нужно поднять свой трусливый зад и спрятаться под простынёй, пока не вернулся Лестер и не начал плеваться тестостероном. Но в планах у судьбы было явно довести Ноа до белого каления, потому что, стоит ему снять потную футболку, как в каюту заходит Лестер. С одним единственным блядским полотенцем на бёдрах. Ноа ничего не может поделать со своими краснеющими щеками. Идиотизм. Он видел голого Лестера тысячу раз и никогда прежде не испытывал такого смущения. Тот трясёт влажными волосами — как пёс — и поднимает на Ноа удивлённый взгляд. — Чего это наша белоручка даже в душ не пошла? Ноа закатывает глаза. — Спать хотелось. — А что не спишь тогда? — Встал переодеться. — Замёрз? — А у нас тут что, баня? Что за глупые вопросы? Вот опять. Он отбивается от безобидных вопросов Лестера желчью, даже не думая о том, что действительно может его ранить. Пусть тот был не из обидчивых, у всего есть свой предел. И у его терпения тоже. Отвернувшись, он начинает шариться в сумке. Надевает чистую футболку, кутается в тёплую кофту и медленно сходит с ума от того, как быстро колотится сердце. Напряжённое молчание Лестера делает только хуже. — Ноа? — Да что? Он не видит, но чувствует, как Лестер подходит ближе. Каждый волосок на теле Ноа встаёт дыбом. — Что с тобой происходит? — Ничего со мной не происходит, — отрезает он, продолжая копошиться в сумке и в душе надеясь, что она сейчас засосёт его в свои глубины и выплюнет где-нибудь в другой вселенной. — Прости, но ты ведёшь себя странно, — тихо говорит Лестер, будто боится спугнуть взбешённого зверя. — Ты у нас, конечно, никогда не отличался любезностью, но в последнее время ты будто нарочно отдаляешься ото всех. Нет. Только от тебя. — Лестер, пожалуйста, не забивай мне голову. — Да ты даже посмотреть на меня не можешь! Ноа резко оборачивается, смотрит в его глаза почти с вызовом и видит в них то, чего одновременно желал и опасался: непонимание и жгучую обиду. Лестер шагает ближе, заставляя Ноа вжаться задницей в тумбу. В голове крутятся невысказанные фразы, хочется объясниться или оправдать себя, но Ноа может лишь по-идиотски открывать и закрывать рот, как выброшенная на берег рыба. И почему перед Лестером он настолько безнадёжен? — Я ведь просто пытаюсь понять тебя, — признаётся он. — Чёрт, мне важно понять тебя. В этом сумасшедшем мире ты стал мне ближе всех, я не могу допустить того... Нет, я должен знать, если я чем-то обидел тебя. Не выдерживая напора, Ноа опускает голову, старательно избегая его потерянного взгляда. Как же ему стыдно. Перед ним тут распинаются, пытаются доказать, что он действительно важен, а он может думать лишь о том, как бы поскорее пробраться в койку и избежать этого дрянного разговора. А какой от него толк? Очевидно, Ноа для него не больше, чем просто друг. То, что Лестер стал для него маяком в темноте этого покинутого Богом мира — исключительно его проблемы. Ноа незаметно делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Старается говорить как можно мягче. — Нечего понимать, ладно? Всё в порядке. — Терпеть не могу это... «в порядке», — резко прерывает Лестер. — Ты им прикрываешь всё, что нихрена не в порядке. — Господи! Да что ты хочешь от меня услышать? — Я хочу услышать, что творится в твоей голове. Узнать, почему последние пару недель на тебе нет лица и почему ты смотришь на меня так... — Лестер на мгновенье замолкает, в его глазах проскальзывает то, что Ноа не нравится заранее. — Так, будто ты меня ненавидишь. И чёрт бы его побрал вместе с его идиотскими доводами, потому что когда он говорит такие вещи и смотрит своим щенячьим, непонимающим взглядом, Ноа хочется сделать что-то глупое. Например, прыгнуть Лестеру на шею, обвить его всеми ногами и руками и тысячу раз заверить его в том, что его априори невозможно ненавидеть. И это будет абсолютной правдой. В Лестера запросто можно влюбиться, — чего только стоят эти вечно растрёпанные волосы, невинная улыбка и пропитанные бунтарским духом татуировки на руке. К Лестеру можно испытывать лёгкое раздражение, — людям, привыкшим к тишине и покою, было бы тяжело находиться рядом с ним больше пяти минут. По нему можно испытывать тоску, без него — скуку. Его можно любить как друга, уважать как товарища. Сторониться, держать дистанцию, смеяться над ним, вместе с ним, злиться на него. Но никогда — ненавидеть. — Я не... — он кашляет, сглатывает, будто в горле застряла рыбья кость. — Я не ненавижу тебя. Ни в коем случае. — Тогда хотя бы попытайся объяснить? Ноа снова отводит взгляд. Господи, пусть от луны отвалится ещё один кусок и упадёт прямо на их судно. Да, это эгоистично, ведь тогда земля лишится последнего шанса на спасение, но Ноа готов поставить на кон всё, лишь бы не делиться своими чувствами с тем, кому они в помине не сдались. Если его молчание — единственная возможность удержать Лестера рядом, он будет молчать до тех пор, пока у него не начнётся ханахаки. — Просто знай, что в этом никогда не было твоей вины, — тихо отвечает Ноа и делает шаг в сторону. — Спокойной ночи. И прыгает в кровать, сразу же отворачиваясь к стене. Он боится представить, какая на этот раз эмоция отобразилась на лице Лестера. Главное, чтобы сейчас он не пытался продолжить разговор, потому что на этом полномочия Ноа — всё. Он слышит тихий выдох за спиной, копошение с одеждой и как Лестер поднимается на второй ярус. Засыпает Ноа только под утро. *** Скользя взглядом по чужим заёбанным лицам, Ноа пытается сообразить, какая божественная сила помогла им покинуть проклятый Нью-Йорк живыми. К несчастью, удачей обделили лишь Киру. Какой бы противной и визгливой она ни была, Кира, как и любой другой член отряда, вносила свою лепту. Она звонко и искренне смеялась, оживляя бестолковые беседы; несмотря на экспрессивность, была чуткой и понимающей; в конце концов, она была полезным бойцом и хорошим солдатом. Отряд не может позволить себе скорбь, иначе сердце каждого давно было бы переполнено этим горьким, пропитанным отчаянием месивом. Ноа всё же позволяет. Хотя бы одну несчастную минуту. Как минимум потому, что он бы не хотел, чтобы после его смерти о нём забыли. Иногда он ловит себя на мысли: а помнил бы кто-нибудь? Хотя бы одна душа — спустя год, два, десять лет? Или его имя развеется пеплом по ветру, как и миллионы других никому ненужных имён? Скорее всего будет именно так. Люди гибнут как мухи, сама планета давно превратилась в одно большое кладбище, на котором постепенно заканчиваются свободные места. Борьба за жизнь пусть и идёт полным ходом, но ведь как раньше уже не будет никогда. И всё же Ноа позволяет себе минутную слабину, цепляясь за ничтожную мысль, что, может быть, кто-то всё же сохранит в памяти его улыбку, которая появлялась на лице так редко, или его вечно недовольный взгляд. Конечно, когда его тело будет гнить под слоями пепла и грязи, а кости — перемелет время, для Ноа это уже не будет иметь никакого значения. Но в самой возможности быть забытым есть что-то пугающее. Не в самих боли и факте смерти, а пустом, безмолвном исчезновении, когда от тебя не остаётся даже следа. Ноа делает вдох и закашливается. В лёгкие попадает влажный спёртый воздух, он словно возвращается в реальность. К отряду, звуку ботинок по половицам, тихим обсуждениям. Он снова становится частью механизма, где война не ждёт, а скорбь — роскошь. Удивительно, но одни и те же лица практически не успели ему надоесть. Если закрыть глаза на обстановку, то кажется, что жизнь продолжается в привычном ритме. Стоящий неподалёку Ханс что-то агрессивно доказывал врачу на немецком, — надо бы наконец узнать его имя. Анна тихо переговаривалась о чём-то с Грегом и Лестером, — под её глазами залегли тёмные круги, казалось, смерть Киры повлияла на неё ощутимее, чем на остальных. Каин загадочно смотрел вдаль, облокотившись о перила. Других бессмертных не было видно. Ян держался в стороне, будто не готовый узнать реакцию остальных на раскрытие его маленького секрета. А вот генерал и Лэйн выходят из каюты. Они... Погодите. Это что, смущённые улыбки на их лицах? Это... Ого. Теперь среди них есть любимчики. Очаровательно. Бегая взглядом от одного к другому, Ноа не мог не заметить, что каждый раз возвращался к одному и тому же человеку. Если откровенно, он давно перестал корить себя за повышенное внимание к Лестеру. Чего уж там говорить, — он даже практически не скрывается. Потому что просто устал. Как бы он ни пытался держать всё под контролем — не выходит, хоть ты тресни. Как и любой другой нормальный человек, он совершает ошибки, лажает, пытается исправиться, но упрямо наступает на те же грабли. Таков, видимо, путь становления — к тому, кем ты хочешь себя видеть, но пока ещё только учишься становиться. А может всё дело в том, что он просто боится признать: всё, что происходит — важно, а Лестер — не просто один «из». Что чувства, которые он прячет под слоями иронии и усталости, на самом деле сильнее, чем он предполагал. Иногда Ноа думал — нет, надеялся, — что всё это — временное. Убеждал себя яро в том, что это пройдёт, что он просто переутомлён, а мозг отчаянно ищет, за что бы такое зацепиться в этом хаосе. Но чем усерднее он пытался найти этому объяснение, тем меньше оставалось сомнений. Никакая это не случайность. Как удивительно устроен мир: всю свою скучную, ничем не приметную жизнь он существовал в уверенности, что так и не найдёт в этом мире человека, который принял бы его, и которого хотелось бы принимать ему самому. Был период, когда его не цепляли ни девушки, ни парни, и тогда Ноа всерьёз задумался, умел ли когда-то чувствовать в принципе. А потом мир начинает буквально рушиться на глазах, и Ноа знакомится с тем, с кем, как он думал, не сможет найти общий язык. Но судьба решила внести свои коррективы, подарив ему ещё одно испытание помимо борьбы за собственную жизнь — такие неправильные, безнадёжные в их время чувства. И их виновник сейчас стоял возле мангала с затейливыми искрами в глазах, дожидаясь, пока все члены отряда соберутся в одну кучу. После того неловкого разговора на судне Лестер больше не лез к нему с расспросами. Само собой, Ноа был этому несказанно рад, но в то же время ощущал неприятное давление в груди, — будто Лестер больше не замечал странностей в его поведении или просто решил не обращать на них внимания. Он так же мельтешил где-то поблизости, так же подначивал его на мелкие перебранки. А Ноа так же искал его глазами в толпе, держался ближе и не опускал оружия, когда на заводе их окружили оккультисты, прикрывал тыл, пока Лестер не видел. Только сейчас Ноа понимает, что в тот момент даже не позаботился о себе. Ему просто повезло, что никто из этих сумасшедших не накинулся на него со спины, пока он следил исключительно за маячащей в толкучке рыжей головой. Как же он жалок. Всё это уже неважно. Они собрали кучу важной информации, плывут обратно почти полным составом, на мангале жарится ужин, который пахнет на удивление приятно. Смертельно-опасное приключение и канувший в Лету Нью-Йорк навсегда остались позади. Все члены отряда давно были в сборе. Громкие голоса немного утихли, теперь все переговаривались об общей теме, не прерывая друг друга. Даже генерал и Каин о чём-то шептались. И какие у них могут быть темы для разговора? Лёгкое покашливание Лестера заставило всех замолчать. Встав с нагретого места, Ноа подходит ближе, чтобы хотя бы притвориться, что собирается принимать участие в разговоре. На самом деле ему ничего не нужно, кроме крепкого сна. Даже томящаяся на углях рыба уже не кажется такой аппетитной. — Я хотел кое-что сказать... — говорит Лестер так, будто собирается произнести тост на чьём-то юбилее или свадьбе. — Многое произошло за все эти дни, и все мы... устали. Он страшно медлит, одаривая окружающих хитрой улыбкой. Ноа правда не успевает проконтролировать свой рот. — Только давай без этих вот прелюдий. Теперь эта улыбка предназначалась только ему. Подойдя ближе, Лестер по-свойски закинул руку ему на плечо, приобняв. Ноа задержал дыхание и пожалел тысячу раз, что не умеет держать язык за зубами. — Ноа, почему ты всегда такая заноза? — весело спрашивает Лестер, будто неосознанно прижимая его к себе. Голос становится тише: — Будь ты чуточку милее, даже нравился бы мне. Ну само собой. Будь Ноа женщиной, всё равно не понравился бы ему. Ни одна из его версий. И ни в одной из вселенных не существует того самого Лестера, который влюбился бы именно в этого Ноа. Эта ходячая маскулинность более чем очевидно предпочитает мягкие изящные изгибы, присущие исключительно женскому телу, и вагину между ног. У Ноа нету ни того, ни другого, поэтому он может довольствоваться лишь покоящейся на плече рукой — которая, какого-то хрена, не собирается исчезать, — голосом Лестера где-то поблизости и этим проклятым «бы». — Высшие силы уберегли меня от такого счастья. И руку убери. Ноа ведёт плечом скорее машинально, чем из искреннего желания. Прикосновение чужой ладони растворяется, оставив после себя лишь приятное тепло. Лестер лезет во внутренний карман плаща, выуживая оттуда бутылку вина. — Думаю, Порша была бы не против, — со смущённой улыбкой бубнит он. — Давайте просто отпустим и расслабимся. Всего на один вечер, — и, откупорив затычку, отпивает пару глотков. Бутылка передаётся по кругу. Члены отряда отпивают молча, но с какой-то странной эмоцией на лицах, похожей на освобождение. Словно каждый действительно отпускает это принёсшее потери путешествие, готовый двигаться дальше. У них всё равно нет другого выбора. Когда содержимое бутылки сокращается больше, чем на половину, генерал заправляет остатками ужин. На вкус пойло показалось достаточно сносным. Кажется, вино было качественным. — Ну вот... — картинно вздыхает Лестер. — Вином из дорогущей коллекции мы просто взяли и заправили рыбу. — Прости. Ты хотел поиграть в сомелье? — Знал бы ты, сколько людей готовы душу продать за эту бутылку, ценил бы этот момент больше. Ноа не знает и особо знать не хочет, но во взгляде Лестера проскальзывает мимолётная грусть, словно он вспомнил момент из прошлого, и Ноа тут же хочется выслушать любую его дурацкую историю. Он уже был немного наслышан. О том, что в восемь лет из-за врождённой неуклюжести и нерасторопности Лестера отдали на бальные танцы, что поначалу он стеснялся такого рода деятельности и занимался без особого желания. Потом он неожиданно втянулся, стал охотнее ходить на тренировки, проводить в зале всё своё свободное время. Лестер хвастался победами на соревнованиях, грамотами и медалями, что украшали стену в его комнате. После — армия, навык немного растерян, но тело помнило всё. С очным обучением в университете Лестер не сдружился, поэтому отчислился в тот же год, перешёл на дистанционку и устроился на работу в какой-то крутой бар для богачей. И именно это время он вспоминал как самое незабываемое в его жизни. На самом деле Ноа помнил намного больше, чем эту поверхностную биографию. И, чего греха таить, пытался представить как выглядел Лестер в те годы. Тогда у него уже был забит рукав, в ухе блестела серьга, не потрёпанное апокалипсисом лицо выглядело ещё моложавее и смазливее, — хотя, он даже сейчас умудряется выглядеть моложе своих лет. И да, Ноа честно старается не представлять Лестера около шеста, с обнажённым торсом и... Нет, не представляет. Словно учуяв мысли Ноа, его влажная фантазия присаживается рядом, активно жуя скромный ужин. Ноа ест без особого удовольствия, каждый раз отвлекаясь на их прижатые друг к другу колени. Он остаётся на палубе только ради того, чтобы послушать новые рассуждения Анны о заражении. И только спустя время осознаёт, что начинает окончательно клевать носом. Нет, нужно остаться. Нужно быть в курсе любых новостей, любая информация может пригодиться в самый неожиданный момент. Но снаружи так свежо, а ненавязчивый шум волн так успокаивает... Голоса постепенно превращаются в эхо. Не в силах сопротивляться усталости, Ноа прикрывает глаза всего на минуту, а в следующую — видит размазанные картинки из прошлого. Кажется, ему снится бывшая девушка. Почему-то во сне её лицо расплывчато, но Ноа помнит его: тёмно-зелёные глаза, нос с горбинкой, волнистые волосы каштанового оттенка, ямочки на щеках. Почему он не может вспомнить её имя?... Она держит его за руку и молчит. Пейзаж вокруг Ноа не знаком: через квартал виднеется какое-то обветшалое здание, позади — пустырь, местность кажется мёртвой, заброшенной, дороги пустуют. В глазах напротив — скука и усталость. Ноа вспоминает, что чаще всего на её лице всплывали именно эти эмоции. Девушка была из приличной семьи, умной, образованной, примерной дочерью и прилежной студенткой. Они были ужасно похожи, и, видимо, именно это и послужило причиной их расставания. Встречаться с женской версией себя оказалось не то что труднее... Неинтересно. Предугадывать каждый её шаг, каждую мысль, фразу. Их встречи срывались из-за учёбы, работы, банальной нехватки времени. Они даже практически не спорили, потому что одинаково смотрели на мир и понимали, что в списке приоритетов друг у друга они далеко не на первом месте. Наверное поэтому расставание было безболезненным и лёгким. Да, Ноа не может похвастаться большим опытом в отношениях, но ему никогда это не было нужно. Сейчас же... А что — сейчас? Что там, в реальности? Или кто? Ноа моргает несколько раз, вглядывается в стоящего напротив человека и резко понимает: он не там, где должен быть. — Всё будет хорошо. Мираж рассеивается. Возвращаются чужие голоса, шум волн, чувствуется чьё-то дыхание рядом. Он всё ещё не вернулся в реальность, всё ещё находится где-то глубоко в своём подсознании и, честно говоря, пока не хочет возвращаться. Сквозь дымку Ноа чувствует мягкое, едва уловимое прикосновение к плечу. Ну нет... Только не сейчас. Ему так не хочется просыпаться. Под его щекой лежит что-то твёрдое, но чертовски удобное, уютное. Всё тело протестует против пробуждения, цепляясь за остатки полусна, в котором он слышит тихий, обволакивающий голос, звучащий прямо над ухом. — Эй, Ноа? Кто-то осторожно трясёт его за плечо, заставляя разлепить глаза. Первое, что чувствует Ноа, это то, насколько ему душно. Помимо тёплой куртки и водолазки его согревал жар чужого тела. Этот человек сидел совсем близко, почти обнимая. Одна его рука обвилась за спиной, ухо опаляло тёплое дыхание. Промычав что-то невнятное, Ноа трётся носом о подставленное плечо, неосознанно прижимается ближе, будто прячась, вдыхает знакомый запах. — Ноа, тут холодно. Идём в каюту. Голос звучит непривычно ласково, в нём слышится улыбка. Он уже слышал его раньше. Особенно в моменты, когда... И следующий миг — словно удар током. Он уснул на плече Лестера. Твою мать. Ноа открывает глаза шире. Веки тяжёлые, будто весят по килограмму каждое, но сна теперь ни в одном глазу. Только хлёсткая, пронзительная ясность, — он чувствует стыд. Нет, скорее, тревогу. В голове в одно мгновенье скопилось слишком много мыслей, Ноа не знает, за какую ухватиться. Он буквально лёг на Лестера. Прижимался, тёрся о его плечо как какой-то... А Лестер ведь не отстранился. Не оттолкнул, не посмеялся, а просто смиренно сидел рядом и ждал. Чёрт, он обнимал его. Ноа не хочет спрашивать — почему. Не хочет слышать честный ответ. Он медленно, почти незаметно отстраняется, но рука Лестера — та, что обнимала его со спины, — задерживается. Он не удерживает его с силой, а просто не разрывает прикосновения. Ноа слышит, как заполошно трепыхается его сердце. Как подросток, честное слово. — Прости, — хрипло выдыхает он, не глядя в глаза. — Я не… Я случайно. Ладно. Наверное, это немного ложь. Ноа очень устал, замёрз, а рядом находился человек, с которым ему всегда было до смешного спокойно. Грудь заполонило простое человеческое желание — остаться рядом. Хотя бы на какое-то время почувствовать себя не частью умирающего мира, а кем-то живым. Лестер молчит, его рука плавно соскальзывает со спины, будто не желая отстраняться, — или Ноа хочет так думать. Наклонившись ближе, он говорит глухо, но по-прежнему мягко: — Ничего страшного. Ты, на удивление, спишь спокойно. И вот снова: они стабильно ночуют с Лестером в одной комнате, ютятся в соседних спальных мешках, но ни разу не оказывались в такой ситуации, в такой почти интимной близости. Для сердца Ноа это слишком. Ему одновременно хочется вскочить с места и бежать прочь и до дрожи в коленях хочется остаться. Ему нельзя быть настолько непозволительно уязвимым перед Лестером, но практически всегда это выходит само по себе, — Ноа просто не успевает проконтролировать ситуацию. Словно само тело понимает, что рядом с этим человеком нестрашно расслабиться. Щекой он чувствует пронзительный взгляд Лестера, но упорно делает вид, что не замечает его. Ноа прячет глаза и встаёт, ощущая, как кожа пылает. Надо бы что-то ответить, но язык словно прирос к нёбу. И Лестер удивляет — не лезет с расспросами, не старается навязать свою компанию, даже не идёт за ним сразу, а просто провожает взглядом понурую фигуру Ноа, которая за считанные секунды скрывается за дверью. Койка оказывается жутко неудобной, — на чужом плече засыпалось в разы приятнее. Тем не менее, вырубается Ноа быстро, даже не догадываясь, что, пока он самозабвенно дрых на плече Лестера, тот не просто не двигался, — буквально застыл на месте, едва дыша, боясь нарушить его покой. *** Можно ли было назвать «Адам» домом? За всё прошедшее время, что Ноа являлся членом отряда и проживал здесь, скорее всего, да. Как минимум сюда было приятно возвращаться, база создавала слабую иллюзию безопасности. Все давно разбрелись по комнатам, генерал приказал отдыхать сегодня и с плохо скрываемой на лице улыбкой остался в комнате Лэйн. Эта женщина хитра и коварна и явно прячет за маской непоколебимости талант подчинения грозных русских мужиков. Потому что… генерал элитного отряда? Дмитрий?! Серьёзно? Ноа восхищён и возмущён одновременно. Чувства затмевают разум, чаще всего под их напором тяжело идти дальше и до смешного легко потеряться. Хотя, кого он обманывает? Дмитрий человек проверенный, если бы он так легко терял голову от чувств, Донован не сделала бы его генералом. Та же история с Лэйн, — ходит неприкаянная с книжкой в обнимку, по сей день продолжает смотреть на всех волком, исключая пару человек. Ноа, если честно, иногда её побаивается. Нет, они с генералом явно из одной категории — пока человечество постепенно вымирает, они будут продолжать выполнять свою работу, уделяя друг другу столько времени, сколько это необходимо. Взрослые люди, не пропадут. Возмущён Ноа, скорее, собой. Потому что если кто-то и теряет связь с рассудком, так это он. Поэтому, стоит только быстро поужинать и получить в свой адрес двусмысленные комментарии от Лестера, он тут же по-тихой смывается в библиотеку. Этой ночью он собирается наистрашнейшим образом ослушаться приказа генерала, — будет работать. Сна ни в одном глазу, отдыхать у него не получается, потому что голова тут же забивается ненужными мыслями. Если честно, Ноа устал от самого себя. Дёргаться от ужасающего гула отродий вдалеке он практически перестал, а вот шугаться неожиданного появления Лестера поблизости — только начал. И это самое тупое, что могло произойти с ним в апокалипсис. К тому же эта рыжая бестия начала совсем охреневать. Стоило им вернуться в Оксфорд, Лестер не отходил от Ноа ни на минуту. Вечно маячил позади, напряжённо дыша в затылок, задавал глупые вопросы, соприкасался с ним локтями будто специально. Ноа от этого повышенного внимания становилось тревожно. Вдруг Лестер что-то заподозрил? Но даже если и так, то что? Решил поиздеваться? Ещё эти его неуместные высказывания, из-за которых Ноа пришлось старательно прикрывать краснеющую шею. Восьмёрка ему, видите ли, казалась эротичной. Как вообще работает фантазия у этого человека? Что творится в этой рыжей голове? Ноа знать не хочет. Единственное, о чём он мечтает, это выкинуть Лестера из своей головы хотя бы на минуту, потому что это уже невозможно. Поэтому он прирастает к стулу и таращится в компьютер, планируя не отрываться от него ближайшую ночь. Полазит в документации, разберёт архивы, попытается откопать информацию, которую они могли упустить. Никаких душевных терзаний, никаких Лестеров. Только он, тишина библиотеки и старый добрый компьютер, который… гаснет. Зашибись. Будто сама вселенная против его рвения спасти человечество. Ну почему так? Почему когда Ноа хочет быть полезным, ему обязательно начинает что-то мешать? Отодвинувшись, Ноа кривится от противного скрипа ножек стула об кафель и вглядывается в комок проводов под столом. Да кто устроил такой бардак?! Техника сейчас на вес золота, почему нельзя поддерживать её хранение в презентабельном виде? Ноа досадно вздыхает. Ладно. Раз уж он взялся за это дело, нужно довести его до конца. Кряхтя как старый дед, он упирается коленями в пол и лезет к спутанным проводам, положив рядом включенный ХИС. На пробу вырубает и снова врубает шнур, соединяющий монитор и системный блок. Естественно, это не приносит нужного результата. Он может проверять интуицию целую ночь, поэтому выбирает начать с меньшего: отрубить все кабели и распутать провода. Чтобы всё было аккуратно и понятно, чтобы при следующем казусе можно было быстрее найти нужный провод. Да, Ноа определённо занимается полезным делом. Он наклоняется ниже, несколько раз чихает из-за скопившейся под столом пыли. Господи, здесь вообще когда-нибудь хоть кто-нибудь убирался? Ноа бубнит под нос ругательства, когда случайно отпихивает локтем ХИС, тщательно распутывает один комок за другим, за одно проверяя были ли кабели в принципе подключены правильно. С головой погрузившись в дело, Ноа не замечает, как голова пустеет, а мозг наконец отдыхает от бесконечных раздумий. Ещё Ноа не замечает, как тихо открывается дверь библиотеки, как зашедший внутрь человек останавливается у выхода на минуту, заинтересованно разглядывая его компрометирующую позу, как в скважине щёлкает замок. — Да как можно было так нахуевертить?! Не прекращая возмущений, Ноа старательно отделяет один провод от другого, даже не вслушиваясь в посторонние звуки. Он просто обязан разобраться с этой хренотенью, потому что кто, если не он? — У тебя всё в порядке? — Твою ж мать! В следующую секунду — удар. Да такой сильный, что перед глазами начинают плясать звёздочки. Ноа потирает ушибленный затылок и поспешно выбирается из-под стола, чтобы собственноручно задушить придурка, который посмел… Ноа не знает, за что ему это всё. Потому что нависающий над ним с потерянным выражением лица Лестер одновременно его выбешивает и смущает. — Ты совсем больной?! Хер ли ты крадёшься?! — Прости. Я не хотел тебя пугать. Сильно больно? Сев перед ним на корточки, Лестер тянется к его голове рукой, но Ноа раздражённо отмахивается от неё. Да у него сердце сейчас выпрыгнет! Вообще-то в апокалипсис он планировал погибнуть героически, а не от какого-то инфаркта. — Чего тебе? Я работаю. Хоть кто-то же должен поддерживать на этой развалюхе порядок. Деловито поправив очки на переносице, Ноа старательно не думает о том, сколько времени наблюдал за ним Лестер, пока он матерился под нос и почти лежал под столом с оттопыренной задницей. Господи, какой позор… — Я тебя искал. — Давай позже, ладно? Надо доделать тут… У Ноа ком встаёт в горле от одной только фразы, произнесённой так по-странному честно и открыто, но он отодвигает сентименты на задний план и снова лезет к проводам, намереваясь закончить начатое. Пока Лестер не выдаёт хлёсткое, уверенное: — Нет. Всё происходит за одно короткое мгновенье. Ноа издаёт какой-то неразборчивый звук, чувствуя, как сильные руки хватают его за бёдра и вытягивают из-под стола. Шея и лицо горят, Ноа ощущает себя бомбой замедленного действия, готовый вот-вот стать угрозой вреда здоровью для этого несносного человека. Чуть было не ударившись о край стола снова, Ноа вскакивает на ноги за милисекунду и почти истерически выкрикивает: — Да что ты творишь?! — Ты меня бесишь. — Это взаимно. Это всё, что ты хотел сказать? — Хватит бегать от меня. — Да с чего ты… — Ноа! Не ожидая, что Лестер повысит голос, Ноа дёргается и даже закрывает рот на несколько секунд. Бежать некуда, это точно конец. Он в полной жопе. — Прости… Просто я хочу разобраться, ладно? — Так, — Ноа сглатывает. — В чём? — В том, ненавидишь ли ты меня или… или я тебе нравлюсь. Сердце останавливается и со свистом улетает в пятки. Нет, по взгляду Лестера понятно сразу: он догадался. Сейчас он либо даст Ноа в морду, либо… даст Ноа в морду. Он, блин, не знает! Все те разы, когда Ноа хотел провалиться сквозь землю — были разминкой. Настоящий ад начинается прямо здесь и сейчас. — Нет. Точнее, я… — господи, как он страшно троит. Да у него самого на лице всё написано. — Что «нет»? — Ты не прав. Ни то, ни… — «другое» хочет сказать Ноа, но замолкает. Потому что он устал от вранья — даже самому себе. — Нет, подожди… — Ноа, ты нервничаешь? — Нет! Нервным движением Ноа снимает очки, трёт переносицу и снова надевает, отсрочивая неизбежное. Что говорить? Куда рулить? Пальцы трясутся, язык немеет. Чёрт, это ведь не паническая атака? — Эй, — тёплая ладонь Лестера накрывает дрожащие пальцы, Ноа избегает его прямого взгляда. — Я не собираюсь давить на тебя. — Ты всё не так понял, — гнёт свою линию Ноа. Боже, как же он не хочет его терять... — Да, я был на взводе, но... — Ноа, я не верю тебе. Вот теперь точно конец. Сейчас Лестер скажет, что ему противно от него, что он ненормальный человек с больными интересами, и что он никогда больше не приблизится к нему даже на метр. Ноа больно закусывает губу. Он даже не думал, что это может быть настолько страшно. — Господи, вот я дебил... С этими словами ладони Лестера опускаются ему на плечи и аккуратно прижимают к себе, кутая Ноа в тёплых объятиях. Время застывает вместе с ним. Ноа боится шелохнуться, лишь бы не разрушить это мгновенье, в котором ему настолько одновременно хорошо и плохо, что хочется взвыть. Он даже забывает обнять Лестера в ответ, слыша лишь неистовую долбёжку сердца под рёбрами. И что это значит? Лестер прощает его? Не будет его ненавидеть? Но ведь от этого не лучше. Он может и неосознанно, но будет осторожничать с ним, аккуратно подбирать темы для разговора, лишь бы ненароком не ранить его неразделённые чувства. Это казалось ещё худшей пыткой, чем прямой отказ, — всегда находиться поблизости, но больше не иметь возможности дотронуться даже в шутку. Отныне любое слово и действие Ноа будут восприниматься как... — Я наблюдал за тобой и всё никак не мог понять, — бубнит Лестер ему в шею. — Порылся в памяти, убедился, что не обижал тебя. Ты, конечно, всегда был язвой, но в какой-то момент ты начал меня настораживать. Я правда боялся, что ты хочешь отдалиться от меня. Почему? — Лестер, я... — Сейчас, погоди, — он немного отодвигается для того, чтобы взглянуть ему в глаза. Пальцы всё ещё мягко сжимают плечи. — Потом я начал замечать, что ты как-то странно смотришь на меня. Не с привычным раздражением, а будто изучаешь, запоминаешь. И я такой: «блин, неужели?». Погодите. Что? — Ты ещё, засранец, говорить со мной не хотел. А могли не мучать друг друга ещё несколько недель и признаться сразу. Ну нет же, ты у нас королева драмы и любишь пострадать. — Лестер, стой, — строго говорит Ноа, глядя на него с подозрением. — Ты сейчас хочешь сказать, что... — Что ты такой же дурак, как и я. Естественно, ты мне нравишься, Ноа. Неужели ты не заметил? Ноа расширяет глаза в искреннем удивлении. — Прости? В чём заключался твой флирт? — Ну, ты же у нас умный. Мог бы догадаться по этим... всяким невербальным признакам. В голове Ноа тикает обратный отсчёт до начала истерики. Лестера хочется задушить. Или поцеловать — он ещё не решил. — Всяким невербальным признакам? — медленно повторяет Ноа, будто пытается осознать сказанное. — То есть, тычки в бок, постоянные саркастичные комментарии и захваты на удушающий ты называешь флиртом? Тебе что, тринадцать? Лестер спокойно пожимает плечами, будто только что сознался в том, что забыл купить хлеб, а не в чувствах, которые, исходя из реакции Ноа, чуть было не повлекли за собой небольшой эмоциональный апокалипсис. — Ну, это классика, — Лестер любуется тем, как Ноа закатывает глаза. — Да ладно тебе! По-моему всё очевидно. — Я действительно думал, что ты терпеть меня не можешь, придурок! — Да-да, я правда терпеть тебя не могу и я придурок. Теперь можно тебя поцеловать? Всё тело вдруг натягивается струной, и Ноа сам не замечает, как быстро кивает. Лестер наклоняется и, словив его судорожный выдох губами, наконец осторожно целует его. И именно в это мгновенье накатывает неизбежное предчувствие: вот прямо сейчас Ноа клюнет носом в стол и проснётся, потому что происходящее кажется нереальным. Лестер правда чувствует к нему что-то? Правда хочет быть ближе? Целовать, обнимать, оберегать? Но это ведь Ноа. Разве к нему можно чувствовать что-то подобное? Разве он может вызывать в людях что-то помимо раздражения? Это так непривычно. Так неправильно. Он так отчаянно хотел быть с Лестером, и также стремительно отдалялся от него, потому что понимал: он не тот, с кем Лестер был бы счастлив. Но почему тогда он целует его сейчас? Почему так бережно обнимает его лицо ладонями, будто боится, что Ноа может в любой момент исчезнуть? — Ты чего? — почувствовав его заминку, Лестер отдаляется, смотрит с беспокойством. И только по его открытому взгляду Ноа понимает: нет, он именно тот, кто нужен. — Нет-нет, я… пытался осознать, — шепчет он, судорожно вцепляясь пальцами в его футболку. Уточняет исключительно из-за неуверенности в себе: — Ты же, ну… не издеваешься? Лестер закатывает глаза. — Совсем дурной, что ли? — он снова приближается, почти вплотную, их лбы соприкасаются. — Я же тебя целую, идиот. — Сам ты идиот. Топя в себе оставшиеся сомнения, Ноа обвивает его шею руками и целует сам. В этот раз по-настоящему, ближе, нетерпеливее. Сомкнутые на талии руки заставляют шумно выдохнуть, и Лестер пользуется этим, мягко проталкивая язык в его рот. Сознание плывёт, сердце вот-вот проломит рёбра, а ноги слегка потряхивает. Или это потому, что Ноа приходится встать на носочки из-за небольшой разницы в росте. То, как крепко держит его в своих руках Лестер, теперь кажется самым реальным из того, что Ноа когда-либо приходилось чувствовать. В объятиях — хорошо и спокойно, от поцелуя кружится голова, и Ноа кажется, что каждый дюйм его тела наэлектризован — приятные ощущения просто разрывают его изнутри. Он давно забыл каково это — близость с тем, с кем этого искренне и от всей души желал. Он с удовольствием лохматит волосы Лестера, слегка царапает ногтями кожу головы, получив в ответ тихий благодарный стон, оттягивает зубами нижнюю губу, сразу же зализывая слабый укус. Казалось, Лестер сам растворился в ощущениях, едва успевая отвечать на его напор. Наверное, Ноа дорвался. Но ему ни капельки не стыдно за это. — Больше не вздумай сомневаться, — хрипло говорит Лестер, оторвавшись от него на мгновенье. — Не видишь, как у меня от тебя крышак течёт? С этими словами он приближается вплотную, заставив Ноа тихо простонать: к его животу притирался крепкий стояк. Удивительно. Им обоим хватило минуты поцелуя для того, чтобы возбудиться. Ноа теряется, не найдя ответа, и просто целует его снова, прижимается ближе, хотя уже было некуда. Рука Лестера пробирается под футболку, гладит по пояснице и вдруг резко обхватывает, приподнимая его над полом. Ойкнув, Ноа с силой цепляется за его плечи, а в следующую секунду его задница соприкасается с поверхностью стола. Вклинившись меж его разведённых ног, Лестер опускается поцелуями к его шее, и только в этот момент он вспоминает, где они находятся. Кинув беспокойный взгляд на дверь, Ноа пытается отпихнуть его от себя, хотя делать ему этого очень не хочется. — Лестер, кто-нибудь может войти. — Не может. Я закрыл дверь на ключ. Ноа одаривает его возмущённым взглядом. — Так ты, жучара, знал, ради чего сюда шёл? — Нет! То есть… — Лестер забавно чешет висок, виновато глядя в глаза. — Ну, у меня не было чёткого плана, но я точно знал, что не выпущу тебя отсюда, пока мы не поговорим. А вдруг ты бы начал убегать? — Я совсем на придурка похож? — Да откуда я мог знать, как ты поведешь себя в такой ситуации? — Боже. Всё, заткнись. У них будет куча времени, чтобы поспорить друг с другом. Сейчас Ноа хочет только одного — чтобы Лестер не переставал касаться его. И мелкая перебранка, казалось, только накалила атмосферу. Пока язык Лестера продолжал хозяйничать в его рту, Ноа цеплялся за пряжку его ремня, слепо пытаясь расстегнуть его. Многообещающе улыбнувшись в поцелуй, Лестер мягко отодвинул его руку и расстегнул его сам. За каких-то несколько жалких секунд он справился и с ремнём Ноа. Сжав ногами бёдра Лестера, Ноа притянул его к себе, заставив впечататься пахом в пах. Они тихо выдыхают почти в унисон. В огромном пространстве библиотеки становилось нестерпимо жарко, горячие руки Лестера приподняли поло, губы прошлись слабыми поцелуями по челюсти, вновь вцепились в шею, оставив несколько игривых укусов. Ноа елозит задницей на неудобном столе, вскидывает бёдра вверх по инерции, едва сдерживаясь в почти болезненном возбуждении. В глазах Лестера искрит какое-то нездоровое удовольствие. — А говорил, что не издеваешься, — недовольно бурчит Ноа, неспециально и абсолютно по-блядски раздвинув ноги шире. — Так имею право, — монотонно тянет Лестер, играя бровями. Когда он так делает, то, наверное, думает, что выглядит как обольститель, но на самом деле он выглядит как долбаёб. И да, Ноа всё равно это нравится. Впрочем, Лестер прекращает мучения в тот же момент, опустившись ниже и сжав пальцами его член сквозь трусы. Ноа издаёт первый протяжный стон и откидывается на локти, сжав в зубах край футболки и давая Лестеру больше свободного пространства для поцелуев. Грудь ходит ходуном, видеть зажатую между собственных ног рыжую голову кажется для Ноа самой непостижимой фантазией, на которую он даже не решался. А когда Лестер стягивает с него штаны вместе с бельём и наконец обхватывает член пальцами, Ноа вспоминает все русские маты, которые выучил в Роткове. Боже, да ему хватит пары движений, чтобы кончить за считанные минуты как подросток. — Знаешь, слушать твои стоны намного приятнее, чем вечно недовольный бубнёж. — Замолчи-и… Блять. Сплюнув на член, Лестер с нажимом проводит большим пальцем по головке и плавно двигает рукой, заставляя Ноа нетерпеливо подмахивать бёдрами в такт движениям. Тёплые губы оставляют поцелуи внизу живота, движутся выше, кусают за сосок, снова возвращаются к шее. На ней точно останутся парочка мелких засосов. Словно находясь в полубреду, Ноа зарывается в рыжие волосы пальцами, больно сжимает, притягивая к себе, и глубоко целует. Слышит, как Лестер вжикает ширинкой, а в следующую минуту к его члену прижимается его разгорячённая плоть. Губы терзают губы, воздух раскалён, беспорядочные стоны смешались воедино, пока Лестер с правильной, сносящей голову траекторией надрачивал оба члена. Влаги было мало, но лёгкая боль и понимание, что в дверь библиотеки могут в любой момент начать долбиться, делало ситуацию ещё острее. Ноа тяжело дышал, одной рукой продолжая лохматить его волосы, другой — сжимая упругую задницу. Господи, он точно сейчас отойдёт в мир иной, потому что все те ощущения, что дарит ему Лестер в данную минуту — кажутся самым невероятным подарком от судьбы. А в момент, когда Лестер особенно приятно давит на головку и оставляет ощутимый укус где-то в промежутке между плечом и шеей, Ноа с громким стоном кончает ему в руку. Он никогда не задумывался о том, как выглядит во время оргазма, но, раз Лестер слегка отстранился и с тихим «блять» излился на его живот следом, значит всё не так плохо. Жёсткая поверхность стола натёрла задницу, Ноа кряхтит, пытаясь сесть так, чтобы сперма не замарала штаны. Всё ещё пытаясь привести дыхание в норму, Лестер смотрел на его нахмуренные брови с довольной и абсолютно точно влюблённой улыбкой. — Чего лыбишься? — спрашивает Ноа скорее смущённо, чем возмущаясь. — Помогай. — Каким образом? — Тебе всё разжёвывать надо? Отодвинь нижние шкафы, там завалялись блокноты, — подумав немного, добавляет: — Только пустые, Лестер. — Ну само собой, — закатывает глаза в ответ. Ноа готов поставить свою задницу на то, что Лестер об этом не подумал. Покопавшись немного в шкафчике, он достаёт оттуда смятую тетрадь. Прежде чем протянуть её Ноа, с беспокойством спросил: — У нас ведь всё в порядке? Только по его неуверенному взгляду Ноа понимает, что причина такого вопроса в том, что он снова мандит из-за любой мелочи. Ну вот как научиться контролировать себя? У Ноа с рождения лицо с субтитрами, он не привык сдерживаться. А Лестер — дурак, если думает, что Ноа сейчас трусливо сбежит от него. Вообще-то, он пусть и мысленно, но пообещал Лестеру больше не сомневаться. Он больше не будет бежать. — Конечно, — мягко говорит Ноа, — Просто, раз у нас теперь… другой уровень отношений, это ведь не значит, что мы больше не можем, ну, дурачиться как прежде? — Конечно, не значит, — Лестер выдыхает и подходит ближе, по-дурацки ухмыляясь. — К тому же, мне без твоих закатанных глаз уже мир не мил. Ноа прячет смущённую улыбку и протягивает руку. — Давай уже сюда. Стоит вырвать из тетради несколько листов, где-то позади со скрипом опускается дверная ручка. Ускорившись, Ноа старается не издавать не звука. Лестер также тихо застёгивает штаны и настороженно глядит в сторону выхода. — Ну и какой идиот додумался закрыть дверь?! — злобный рокот Донован разносится по помещению так, будто она стоит прямо возле них. — Найду — лично шею сверну. Стук каблуков удаляется. Значит, у них есть примерно несколько минут, чтобы навести в библиотеке порядок и смыться по-тихому. Ноа трясущимися руками застёгивает ширинку и злобно смотрит на Лестера. — Я же говорил! Нельзя было до комнаты дотерпеть?! А если бы она пришла раньше? Быстро выкинув всё в мусорное ведро, Ноа хватает его за руку и ведёт к выходу. — Да ладно тебе! Зато какие острые ощущения, — Лестер, кажется, вообще не напуган. Ноа срывается на агрессивный шёпот. — Серьёзно?! Тебе в апокалипсис не хватает адреналина? А если она стоит прямо за дверью? — Тогда ты беги, а я приму весь удар на себя, — спокойно заверяет Лестер, глядя на него нарочито тоскливо, будто действительно собрался принести себя в жертву. Ноа закатывает глаза так, что слышит хруст под веками. — Рыцарь хренов. Ты даже дипломатичные переговоры вести не умеешь. — Зато умею целоваться, — подмигивает он, и Ноа физически ощущает, как по телу проходит волна раздражения вперемешку со знакомым теплом. Как бы ни бесил, говорит ведь правду. — Сомневаюсь, что этот навык спасёт тебя от страшной участи. Нагло пихнув Лестера вперёд, он скрещивает руки на груди и ждёт, пока тот откроет дверь. Тихонько опустив ручку, Лестер выглядывает в коридор и, ничего не говоря, резко хватает Ноа за руку и выбегает наружу. Ноа хочет спросить, какого хрена он творит, но во время осекается, слепо доверяя Лестеру свою жизнь. Ботинки стучат по каменному полу, сквозь выбитые окна задувает холодный ветер, а за спиной всё ещё слышится слабый стук каблуков. Они сворачивают налево и добегают до конца коридора, где за поворотом когда-то находился пожарный выход. В прошлой жизни им наверняка пользовались студенты, когда не хотели попасться на глаза дежурным. Лестер распахивает дверь, в лицо тут же ударяет прохладный воздух. На них только футболки, простынут за считанные минуты, слягут с пневмонией и умрут в один день. Во время конца света Ноа такая смерть кажется настоящей роскошью. — Ну вот, мы живы, — пытаясь отдышаться, радостно сообщает Лестер. Ноа не радуется. Им придётся обойти целое крыло, чтобы как нормальные люди зайти с главного входа и не спалиться перед Донован. А это — долго и холодно. — Твоими молитвами, — хмуро отвечает Ноа, облокотившись о стену. Лестер вдруг сокращает расстояние между ними, кладёт тёплые ладони на его лицо, заставляя приподнять голову. В его взгляде слишком много всего, Ноа не знает, возможно ли это вынести. — Ты сейчас так охренительно выглядишь. Точнее… ты всегда красив, но сейчас… просто пиздец, слов нет. Хочется целоваться с тобой всю ночь напролёт. Проглотив смущённый звук, Ноа может лишь глупо хлопать глазами и попытаться принять, что в чьих-то глазах он действительно выглядит таким. Несмотря на холод, в груди становится тепло, а на улице — безопасно. Ноа мягко сжимает запястье Лестера и наконец улыбается. — Пошли в комнату. Не хватало нам ещё разболеться. Следующее, что чувствует Ноа, — это слабый поцелуй в висок и как рука Лестера обвивается у него за лопатками, заключая в ненавязчивые объятия. Будто он отдаёт ему последнее тепло. И, да. Бежать вместе с Лестером, стараясь скрыться от дежуривших солдат — это в какой-то мере очень даже весело. А вот бежать от него уже не выйдет. Лестер ведь давно стал тем, кто рядом не случайно, кто увидел его настоящего и не отвернулся. Теперь Ноа не хочет убегать, не хочет закрываться и делать вид, что ему всё равно. Не сейчас, когда он наконец обрёл того, рядом с кем нестрашно было остановиться. И остаться.