Ядовитая роскошь

Ему было двадцать шесть — возраст, когда одни уже начинают хоронить свои мечты, словно старые фотографии, а другие — сжигают их, ярко и безжалостно, чтобы освободиться от оков прошлого. Тэхён выбрал второй путь, но сделал это с таким надрывом, будто хотел не только уничтожить свои иллюзии, но и спалить заодно самого себя, чтобы окончательно избавиться от всего, что связывало его с этим миром. Шесть лет он провел в офисе, пропитанном запахом затхлого чая и бюрократического бессилия — местом, где время замирает, превращая человека в безликий винтик системы. Его жизнь стала серой и однообразной, словно бесконечный поток бумаг и пустых разговоров. Кабинеты, в которых начальники с седыми висками и глазами, как у дохлых карпов, тыкали пальцами в кипу бумаг, которые никто и никогда не читал, — это было его место. Там царила безысходность, и даже тишина казалась наполненной глухим эхом отчаяния. Корпоративы — это был отдельный мир, где веселье превращалось в фарс. Обязательные тосты «за коллектив» звучали так же монотонно, как и скучные речи начальства, а после них кто-то обязательно залезал под стол, чтобы скрыться от рутинных глаз, или же — под юбку коллеги, чтобы почувствовать хоть каплю свободы в этом сером плену. Он ненавидел всё это — и эти праздники, и эти лица, и эту фальшивую радость. Но ненавидел по сравнению с другими, громко и ярко, пока однажды внутри его не проснулся дофимизм — этот дикий, бродячий ген, унаследованный от матери, которая однажды сбежала «на ганары» (то ли в поисках свободы, то ли за очередным мужчиной с деньгами). Этот внутренний огонь, словно запал в гранате, вдруг рванул в нем, сжигая все иллюзии и надежды, оставляя после себя лишь пепел и тишину. --- Он сорвался. С громом, с героическим «Идите нахуй жалкие уебки!».Никаких планов, только злость и желание ощутить хоть что-то, кроме удушья серых будней. И вот он здесь: в баре, где воздух густой от сигаретного дыма и дорогущего парфюма. Где свет неоновых ламп скользит по голым плечам стриптизёров, а со стен смотрят потрёпанные плакаты с полустёртыми лицами рок-звёзд. Тэхён не собирался никого целовать в туалетной кабинке. Не собирался запускать пальцы в чьи-то волосы, вдыхая запах лака для волос и чего-то ещё — сладкого, запретного. Но он сделал это. И когда губы незнакомца прижались к его шее, он почувствовал, как где-то внутри щелкнуло. Будто в груди открылась потайная дверца, и оттуда выглянуло второе "я" — чёрное, зубастое, смеющееся. То чего ему так не хватало. Пак Чимин, он же ЧимЧим — локомотив в коже, вихрь в латексе, живое доказательство того, что секс — это спорт, а стриптиз — высокое искусство. Его улыбка — как лезвие, глаза — как два заряженных пистолета, а тело — ну, тело у него такое, что даже святые отшельники пересмотрели бы свои обеты. Когда Тэхён, потный, с трясущимися руками и историей жизни, похожей на грязный офисный коврик, вывалил перед ним свою исповедь, в виде белоснежной морали, удушающего конформизма и шести лет в аду с бумажной волокитой. ЧимЧим не стал ныть, не стал качать головой и уж тем более не полез обниматься. Он схватил его за локоть, засмеялся — звонко, и выпалил: — Ты мне нравишься, будешь моим сердечным другом!

****

"За ручки радостно держась, стояли рядом, мразь и мразь."

Они стали ближе, чем сигарета и губы после долгой ночи – ЧимЧим и Тэ. Где один, там и второй: два силуэта в дверном проеме бара, два смеха в толпе, два бокала с виски, два взгляда, ловящих официантку для двойного заказа. Шопинг? Только вместе. Чимин выбирал ему рубашки, которые облегали торс, как ладонь любовника, а Тэхён придирчиво щупал кожанки, в которых ЧимЧим выглядел смертельно сексуально. Двойные свидания? Легко. Они приходили, как ураган: один – ослепительный, другой – опасный. Заводили компанию, смешили, соблазняли, а потом смотрели друг на друга и понимали без слов – пора домой, здесь уже скучно. Их постель. Это было единственное место, где разрешалась нежность. Где секс был не про скорость, не про власть, не про разрушение, можно было прижать Чимина к матрасу и целовать медленно, чувствуя, как его смех растворяется в стонах. Где Тэхён позволял себе не торопиться – а ЧимЧим, вопреки всему, не торопил. С другими – да, было иначе. Быстро. Грязно. Без прав. Чужие губы, чужие руки, чужие кровати – это был спорт, адреналин, способ выжать из тела максимум, прежде чем оно остынет. Его называли противной сучкой – и он улыбался, оскаливаясь в ответ, как довольный хищник. Тэхёну нравилось. Нравилось, что его ненавидят ровно настолько, насколько обожают. Что никто не смеет прийти к нему с пустыми обещаниями и жалкими попытками приручить. Он не таял от комплиментов. Красивый? Да, знает. Умный? Ещё бы. Но это не повод размякнуть и позволить кому-то думать, будто его можно купить. Многие шептали ему в постели "I love you", а он лишь закатывал глаза и мысленно крутил это "love" на "who the fuck are you again?" Любовь? Он ненавидел это слово. Оно было липким, как чужие пальцы, пытающиеся залезть ему в душу. Посторонним вход воспрещён. Единственный, кто имел право называть его своим – это ЧимЧим. Такой же сучённый, такой же беспощадный, такой же неприручаемый. Они не верили в любовь – они верили в огонь, в взаимное сжигание, в "мы с тобой одного поля ядовитые ягоды". А все остальные могли идти нахуй. Всё было идеально. Тэхён плескался ядом, как дорогим вином, — его слова обжигали, взгляд прожигал насквозь, а улыбка оставляла на коже синяки. Он душил своих жертв — не руками, нет, куда изящнее: намёком, обещанием, холодным смешком в темноте. И делал это с эротизмом палача, которому нравится процесс. А рядом ЧимЧим — невинный, с глазами, как у зайчонка, только что сошедшего с рекламы шоколада. Он кокетливо кусал губу, вздыхал, "папочка" здесь, "папочка" там — и толстые кошельки сами распахивались перед ним, как двери в рай. Пока в их адский котёл не сунулись братья Чон. Поначалу Тэхён скалился. ЧимЧим притворно мило улыбался. И хоть Тэ мог иногда держать рот на замке, на лице все равно будут видны субтитры. Поэтому он выбрал технику метания неприятных слов в вертикальную живую цель. Дым сигарет вился ленивыми кольцами, смешиваясь с тяжелым ароматом виски и дорогим парфюмом. Четвертый день подряд. Четвертый день, когда братья Чон приглашали их в вип-комнату, будто покупали не время, а право вторгаться в их пространство. — Ты не против, если я закурю? — спросил Чонгук, развалившись рядом с Тэхёном так близко, что тот чувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки. Глаза Тэхёна сузились. Он медленно повернул голову, взгляд — лед и яд. — Мне будет похуй, даже если ты застрелишься. Тишина. Потом Хосок фыркнул в своем углу, а ЧимЧим прикрыл лицо ладонью, но плечи его мелко дрожали — смеялся, чертов предатель. Можно ли так разговаривать с клиентами? Обычными — нет. Но братья Чон были не из таких. С ними можно было всё: посылать их нахер, игнорировать, можно даже вот так — в упор, без прикрас, отравленными словами. И это бесило. Потому что Чонгук не отступал. Он лез к Тэхёну с настойчивостью бульдозера, смотрел слишком долго, улыбался слишком дерзко. А Хосок? Тот вообще вел себя так, будто ЧимЧим — его личная находка, и теперь он намерен ее присвоить. Тэхён щелкнул зажигалкой, резко поднес огонь к своей сигарете. — Может, хватит уже? — прошипел он, выпуская дым прямо в лицо Чонгуку. Тот только ухмыльнулся. — Нет. Вип-ложа была погружена в полумрак, мерцание экранов выхватывало из темноты острые скулы Тэхёна, когда он затягивался сигаретой, будто пытался вдохнуть в себя немного терпения. — Кем ты раньше работал? — Чонгук смотрел на него с тем любопытством, которое уже неделю сводило Тэхёна с ума. Тот медленно выдохнул дым, следя, как кольца табачного смога плывут прямо в лицо навязчивому миллионеру. — Специалистом по общению с долбаёбами. Хотя и сейчас то же самое, только разница от первого места - деньги хорошие платят. Но Чонгук только ухмыльнулся, будто эта колкость его не просто не задела, а даже позабавила. Вот же падла. Красивый. Богатый. Уверенный в себе настолько, что даже откровенный пиздёж Тэхёна воспринимал как игру. И — самое мерзкое — прилипчивый, как банный лист к жопе. Тэхён ненавидел такое. Ненавидел, когда в его пространство лезли без спроса. Ненавидел живое общение за гранью работы. Он вообще людей терпеть не мог, кроме Чимина, конечно же, — все остальные были слишком шумными, навязчивыми, требовательными. Ему хотелось только одного — жить в тишине, с самим собой. Но даже на себя одного у него не хватало терпения. А тут ещё второй такой же. Чонгук наклонился ближе, глаза блестели в полутьме. — Значит, я твой любимый клиент? Тэхён прикусил сигарету. — О да, Чон Чонгук, моя симпатия к тебе настолько сильна, что я не могу ее даже выразить словами. - пауза. - Можно я тебя ударю? Чонгук рассмеялся — звонко, искренне, будто Тэхён только что выдал лучшую шутку в его жизни. — Называй меня просто Чонгук. Тэхён недовольно цокнул языком, закатил глаза так, что видел собственный затылок. — Ты злишься на меня? — Чонгук склонил голову набок, как любопытный пëс, который только что ободрал диван, но надеется, что хозяин этого не заметит. — Не то, чтобы злюсь, — Тэхён потянулся за бокалом, осушил его одним глотком. — Но если бы ты горел в огне, а у меня в руках была вода, я бы её выпил. Чонгук приложил руку к груди, изображая умиление. — Это так романтично. — Отъебись. — Нет. У нас с тобой очень горячий флирт, ты это чувствуешь? И он улыбнулся. Широко. Нагло. Как победитель. Да, Тэхён впервые за долгое время их знакомства почувствовал нечто новое. Желание задушить человека голыми руками. *** Они появлялись всегда после семи — двое мужчин в безупречных костюмах, занимавшие VIP-ложу на втором этаже. Чонгук с Хосоком. Один — с взглядом хищника, оценивающим каждый жест на сцене. Второй — смущённо краснеющий, когда Чимин, заметив их, тут же посылал им воздушный поцелуй. После выступления их всегда приглашали наверх. Чимин мгновенно превращался в само очарование — вскарабкивался на колени к Хосоку, болтал всякую чепуху, надувал губки и поправлял волосы, специально касаясь пальцами груди клиента. Его смех звенел, как хрустальный колокольчик, а глаза сияли — он знал, как подать себя. Тэхён же был полной противоположностью. Он сидел рядом, медленно потягивая безалкогольный коктейль, взгляд уже где-то далеко — вероятно, мечтая о доме. Но если Чимин блистал ярко, как неон, то Тэхён притягивал взгляды иначе — холодной, почти опасной элегантностью. Его образы были сдержаны, но продуманы до мелочей. Брюки, облегающие бёдра так, что хотелось провести по ним ладонью, рубашки с глубоким вырезом, обнажающие ключицы и ту самую впадинку у основания горла. Пиджаки, под которыми иногда не было ничего — только гладкая кожа, мелькающая при движении. И Чонгук смотрел. Не скрываясь, не притворяясь. Его взгляд скользил по открытым участкам кожи, задерживался на губах, обвивал шею — будто мысленно уже снимал с Тэхёна каждый слой одежды. Тэхён, конечно, замечал это. Но лишь приподнимал бровь, будто говоря: «Мечтай, дорогой. Красивая картинка это всё, что ты получишь». А потом уходил, оставляя за собой шлейф дорогих духов и невысказанных обещаний. Именно так всё и началось. С взглядов. С намёков. Были моменты, когда Тэхён — вопреки своему обычному неприступному поведению —разрешал. Разрешал Чонгуку впутать пальцы в свои тёмные локоны, когда тот сидел слишком близко. Разрешал ему прижаться к боку, чтобы носом провести по линии шеи, вдыхая смесь дорогих духов и чего-то неуловимого, что было присуще только Тэхёну. Чонгук млел от этих редких поблажек. Но — что удивительно — не наглел. Лишь облизывал губы, как сытый хищник, и отступал ровно настолько, чтобы не спугнуть хрупкое перемирие. Даже на колкости Тэхёна он реагировал лишь ухмылкой и лёгкими подначками, будто играл в игру, где знал все правила наперёд. И в какой-то момент Тэхён...перестал беситься. Потому что Чонгук был странным. Не как другие клиенты, которые сразу лезли с руками, с похабными намёками, с презрительным снисхождением. Нет. Чон был сдержан. Он мог часами говорить с Тэхёном о бизнесе, о юридических лазейках, о политике — и слушал его так, будто перед ним был не просто работник клуба, а равный ему. Более того — он удивлялся. Широко раскрывал глаза, когда Тэхён вбрасывал в разговор что-то особенно умное, и искренне смеялся, когда тот заковыристо парировал его аргументы. И Тэхён, сам того не замечая, начал ждать этих вечеров. Ждать разговоров. Ждать того странного, почти невидимого уважения, которое Чонгук излучал каждой клеткой. Потому что это было... Приятно. *** Солнце било в глаза, как наглый поклонник — настойчиво, без спроса, но Тэхён сегодня позволял многое. Например он выбрал красный, чтобы порадовать себя и других. Костюм, как свежая кровь, облегал его стройное тело — пиджак с острыми плечами, брюки, подчеркивающие каждую линию. Без рубашки под низом, только золотая цепь на шее, холодная против горячей кожи. Он знал, что выглядит опасно — как предупреждающий огонь. И люди заглядывались. Тэхён улыбался — не той ядовитой усмешкой, что пугала клиентов, а по-настоящему. Сегодня он был не работой, не грехом, не чьей-то мечтой. Сегодня он принадлежал только себе. А потом... Потом он услышал за спиной знакомый голос: — Красный — мой любимый цвет. Чонгук. Конечно, именно сегодня и сейчас, как же по другому. Тэхён даже не обернулся. — И почему кто-то смеет начинать разговор со мной не с поклона. Но улыбка не исчезла. Сегодня ничего не должно испортить его настроение. Кабриолет Чонгука полз за Тэхёном, как ягуар, выслеживающий добычу. Солнце играло в хромированных деталях машины, слепя прохожих, но его цель в кроваво-красном костюме даже не удосужилась ускорить шаг. Чонгук облизал губы — медленно, смакуя момент. — Как насчет проехаться со мной? — голос мужчины прокатился по тротуару, как тёплая волна. — Неа. — Тэхён даже не повернул голову, продолжая идти. Чонгук прибавил газу, сравнялся с ним: — А если все хотелки за мой счёт? Тут Тэхён остановился. Повернулся. И, как в замедленной съемке, облокотился на дверцу машины, наклонившись так близко, что Чонгук почувствовал запах его духов — дымных, с горьковатой ноткой, как сам Тэхён. — Пытаешься купить меня? — довольно прошипел он, и Чонгук увидел, как золотистые искры в его глазах вспыхнули. — Нет, — Чонгук улыбнулся, не отводя взгляда. — Просто очень сильно хочется провести с тобой время. Я так по тебе скучал, аж измучался. Тэхён наигранно ахнул, прикрыв рот ладонью в перчатке. — Пожалеешь меня? — Ты жалкий. Чонгук рассмеялся, он всегда готов к колкому ответу. Он протянул руку, чтобы смахнуть непослушную прядь с его лба и Тэхён тут же отстранился. Мужчина стоял, как живая статуя из запретов и колючей проволоки - его тело было крепостью, куда не пускали даже взглядами. Особенно Чонгуку с его наглыми пальцами, которые явно мечтали не просто коснуться, а завладеть. — Тэхён, я хочу тебя порадовать — голос Чонгука звучал сладко, как отравленный мёд. — Почему ты не даёшь мне разрешение позаботиться о тебе? Тэхён повернул голову, медленно, будто раздумывая, стоит ли вообще удостаивать ответом. Его губы растянулись в улыбке, от которой по спине пробежал холодок предвкушения. — Хочу позлодействовать немного — прошептал он, и в его глазах вспыхнул тот самый неприступный огонёк, который сводил Чонгука с ума. — Мне нравится наблюдать за твоими попытками привлечь мое внимание. Это была игра в одни ворота: Тэхён запрещал — потому что мог. Чонгук нарушал — потому что жаждал. Мужчина склонил голову — под тем самым углом, который обычно заставлял сердца таять. — Одно свидание. — голос Чонгука звучал мягко, как шёлк по голой коже. — И на этой неделе я тебя не побеспокою. Тэхён сначала посмотрел на небо — будто ища там терпения. Потом тяжело вздохнул. И, наконец, с театральной неохотой плюхнулся в кресло кабриолета. — Ладно, Бэмби, я сегодня Диснеевская принцесса. Чонгук замер. — Почему именно Бэмби? Тэхён ухмыльнулся, растягивая слова: — Ну... Бэмби звучит хорошо... А маленький глупый олень — не очень. Тишина повисла между ними — густая, сладкая, как сироп. Чонгук первым не выдержал: — Ты меня поражаешь, Тэхён. Тот лишь щёлкнул языком, откидываясь на сиденье: "Я стараюсь". *** Тэхён никогда не назвал бы Чонгука плохим любовником – черт возьми, тот был слишком хорош в этом. До раздражающего совершенства. Он запоминал каждую мелочь: как Тэхён морщит нос, пробуя слишком сладкий кофе, меняя их местами со своим, как его пальцы задерживаются на витринах возле черной кожи и холодного металла, как он притворяется, что не хочет ту самую дурацкую дорогую рубашку (но все равно оборачивается на нее трижды), чтобы потом вернуться и купить ему это. И вот – прогулка по торговому центру превратилась в странный ритуал: Чонгук с охапкой пакетов, похожий на персонального охранника, а Тэхён впереди – на легке, только с ухмылкой на губах. Люди оглядывались. Шептались. — Даже другие считают, что мы подходим друг другу. – Чонгук улыбался, как будто это был неоспоримый факт. Тэхён фыркал. Ресторан висел над городом, как стеклянная ловушка для света — окна в пол, звёзды, мерцающие где-то между небом и неоновыми вывесками. Чонгук смотрел на Тэхёна так, будто перед ним не стриптизёр с ядовитым языком, а что-то вроде заката — красивое, но обречённое исчезнуть, если закроешь глаза хоть на миг. А Тэхён в это время думал: «Боже, нет, только не этот взгляд. Не втягивай меня в этот ужас». — Ты был в отношениях? — Чонгук перекатывал в пальцах бокал, но глаза не отрывал. — Конечно. — И почему сейчас один? Тэхён наклонился вперёд, подпирая подбородок ладонью. — Думаю, потому что я бесчувственная, самовлюблённая, циничная, эгоистичная скотина... — пауза, — но у меня же есть еще и недостатки. Чонгук смотрел на него так — будто в этом ресторане, в этом городе, во всей вселенной не существовало ничего ценнее, чем профиль Тэхёна, освещённый мерцанием свечей. Его взгляд был слишком откровенным: в нём читалось обожание, граничащее с безумием, смешанное с тем странным упрямством, которое заставляло его снова и снова возвращаться к этому колючему, невыносимому, прекрасному человеку. Тэхён чувствовал этот взгляд на своей коже — как ожог, как поцелуй, как угрозу. Он намеренно не поворачивался, делая вид, что не замечает. Но пальцы чуть сильнее сжали бокал — слишком сильно, чтобы это было случайностью. Тот продолжил, разглядывая своё отражение в вине: — Ну, думаю, проблема ещё в том, что я сам себе не по карману. Что уж говорить о других. Тишина. Где-то зазвенела ложка о хрусталь. Чонгук наконец заговорил: — Я богат. Тэхён провёл пальцем по краю бокала, оставляя мутный след на хрустале. — Это не про деньги, Бэмби. — он произнёс это медленно, будто разжёвывал слова для ребёнка. — Тогда про что? — Чонгук наклонился вперёд, и его тень накрыла Тэхёна, как бархатный плащ. — Про то, — он ткнул себя пальцем в грудь, — что я — это я. И никакие твои миллионы не купят... Резкий жест рукой — будто отрезал невидимую нить между ними. — ...то, чего во мне просто нет. Тишина снова повисла, но теперь она была колючей, как его голос. — А мне другого не надо, я хочу то, что есть. Тэхён резко закачал головой, будто отгонял глупые слова, которые так легко могли засесть в нем, если дать им шанс. — Я знаю свой характер, – его голос звучал резко, как удар хлыста, – и ты находишь его привлекательным только поначалу. Потом это начнет тебя раздражать. Обижать. Ты будешь ждать, что я стану мягче. Добрее. А я не стану. Он говорил это с такой уверенностью, будто уже видел этот момент – момент, когда Чонгук наконец разочаруется, отвернется, уйдет. Но мужчина только рассмеялся – не насмешливо, а тепло, как будто Тэхён сказал что-то забавное и милое. — То, что ты любишь себя, знаешь себе цену и говоришь правду – не делает тебя ужасным человеком, – он поймал взгляд Тэхёна и не отпускал, – Меня все устраивает. Тэхён напрягся, почувствовав тепло чужой ладони на своей. Его пальцы инстинктивно дрогнули — не отстраняясь, но и не отвечая на прикосновение. — И ты хочешь сказать, что совсем не обижаешься на мои колкости? — его голос звучал резко, но в глубине тонул странный, почти неуловимый интерес. Чонгук улыбнулся — не той светской улыбкой, что он дарил всем остальным, а чем-то более тёплым, более личным. — Я считаю, что это самая милая твоя сторона, некая защитная реакция..." — его пальцы медленно скользили по Тэхёновой ладони, будто разгадывая линии судьбы, — на то, что кто-то внаглую хочет влезть в твою жизнь. Например один богатый, настырный и жадный на внимание мужчина. — Да и я тоже не идеален, — Чонгук наклонился ближе, и его голос стал тише, интимнее, — Как ты уже понял... когда дело касается моих желаний, я не вижу преград. Тэхён приподнял бровь, медленно вращая бокал в пальцах. Красное вино оставляло кровавые следы на хрустале. — И что же входит в это твое желание? — спросил он с вызовом, заранее готовый к похабному ответу. Чонгук тут же просиял, как ребенок. — Много чего! Например — ты. Твоя улыбка. Твой голос, когда ты злишься. Твой неприступный характер... — Он игриво прикусил губу. — Не буду строить из себя святого — твоë чертовски прекрасное тело тоже в списке. Пауза. Легкая улыбка. — И... я хочу тебя в мужья. Бокал Тэхёна замер на полпути ко рту. Вино дрогнуло, отражая перекошенное лицо. - Что. Это даже не было вопросом. Плоский, мертвый тон. Чонгук тем временем сиял, будто только что объявил о планах на пикник, а не снес Тэхёну крышу напрочь. Он всё ещё переваривал абсурдность ситуации, когда вопрос Чонгука врезался в его сознание: — А какие желания у тебя? Губы шевельнулись раньше, чем включилось критическое мышление: — Свобода. Секс. Деньги. И оверсайз мужчины. — механический перечень вылетел наружу, будто заученный мантрой. Чонгук нарочито нахмурился. — Как не свято... Тэхён фыркнул, поднимая бокал в саркастичном тосте: — Наигранная святость — хуже блядства Тени от свечей дрожали на стенах, пока они допивали третий бокал. Тэхён, обычно такой собранный и колючий, теперь развалился в кресле с непривычной небрежностью. Легкий румянец разлился по его скулам, смягчив обычно острые черты. — И вот эта идиотка, — его голос, обычно наполненный ядом, теперь звучал хрипловато и почти... тепло, — решила, что лучший способ решить проблему — засунуть документы в микроволновку. Ей сказали, что их надо 'прогреть'. Так что дефекты мозга тоналкой не закрасишь. —Шесть лет ты терпел это? Тэхён лениво махнул рукой, браслет звякнул о бокал: — Платили нормально. А ещё... — он наклонился вперед, и в его глазах, обычно таких холодных, вдруг мелькнуло что-то живое, — во время работы там я завел специальный блокнот. Записывал все самые идиотские фразы начальства. 'Мы можем предложить вам должность начальника отдела, без отдела, работать будете один' или 'Считаю, что Я очень хорошо заплатила тебе в этом месяце.' А это ровно заработанные мной деньги и ни копейкой больше. Чонгук смеялся так, что официант беспокойно оглянулся. Тэхён неожиданно присоединился к смеху — тихо, сдержанно, но это был настоящий, не саркастичный смех. В этот момент, освещенный мягким светом и вином, он выглядел почти... счастливым. Тэхён нехотя признал про себя: "сегодняшний вечер был...приятным". Он, привыкший к свиданиям, которые больше напоминали допросы с пристрастием — неловкие паузы, вымученные улыбки, бессмысленные расспросы о планах на будущее — вдруг обнаружил, что провел целый день без желания сбежать или язвительно комментировать каждую фразу. С Чонгуком было легко. Слишком легко. Они говорили без пауз, без подбора слов, без этой дурацкой игры в "произвести впечатление". Чонгук слушал его истории о бюрократическом аде с искренним интересом, а не с вежливой скукой. Смеялся над его сарказмом, а не напрягался, будто ожидая удара. "Хорошо," — подумал Тэхён, наблюдая, как Чонгук что-то оживленно рассказывает, размахивая руками, человек умеет не только говорить, но и слушать. И не тупеет от слова 'нет'. Чонгук держался с той естественной грацией, которую не купишь ни за какие деньги — врожденной аристократичностью, пропитавшей каждое его движение. Когда он говорил с Тэхёном, его темные глаза не блуждали по залу — они неотрывно держали контакт, будто в этом взгляде была заключена вся его концентрация. Его прикосновения — к запястью, к локтю, к спине — всегда приходились точно в цель: достаточно теплые, чтобы не казаться холодными, но без той похабной настойчивости, которой Тэхён привык ожидать от поклонников. Двери открывались перед Тэхёном раньше, чем тот успевал протянуть руку. Локоть подавался вовремя, когда ступеньки становились круче. Стул подвигался бесшумно, вино всегда было налито во время их разговора. Это не было игрой. Не попыткой произвести впечатление. Просто... Чонгук был так собой воспитан. Тэхён ловил себя на мысли, что его пальцы не сжимаются в раздражении, когда тот берет его за руку, чтобы помочь выйти из машины. — Мне так не хочется с тобой прощаться. Чонгук смотрел на него — будто за этой фразой стояли не дни, а годы тоски. Его темные глаза излучали столько обожания, что даже ледяная душа Тэхёна дала трещину. "Я сейчас заработаю себе бессердечный приступ" — промелькнуло в голове, когда он почувствовал, как в нем скрытое от чужих тепло откликается на этот взгляд. — Ты обещал мне недельку отдыха от себя. — пробормотал Тэхён, отводя глаза. Чонгук удрученно улыбнулся. — Но за хорошее свидание, так уж и быть, сокращу твой срок на два дня. Лицо Чонгука вспыхнуло, как ёлка в новогоднюю ночь. Но вместо благодарности он тут же сунул Тэхёну в руки телефон: — Дай мне свой номер. — Чонгук, это лишнее. Мгновение — и сияние погасло. Но эти глаза — большие, умоляющие, неотрывно ловящие его реакцию... "Бэмби, а это уже скрытый прием"