Ядовитая роскошь

Воскресное утро впилось в сознание Тэхёна металлическим визгом будильника — резким, неумолимым, будто дрелью в висок. Вчера он забыл его выключить. Солнце лезло в окно назойливыми лучами, золотя пылинки в воздухе. Тишина. Слишком спокойно. Даже соседский пёс, обычно оравший с рассвета, сегодня молчал. — Как же я люблю раннее утро, — потянулся Тэхён, щурясь. Он повалялся ещё пять минут, прежде чем принялся волочить ноги в ванную. Зеркало встретило его отражением: растрёпанные волосы, следы подушки на щеке, тень вчерашней подводки под глазами. Три кружки кофе – крепких, как его принципы, и горьких, как невысказанные мысли. Черный, без сахара, без компромиссов. Первая – чтобы проснуться. Вторая – чтобы вспомнить, зачем вообще нужно это пробуждение. Третья – просто потому, что уже невозможно остановиться. Телевизор замигал голубоватым светом. Какой-то старый фильм, где красивые люди делают глупые вещи – идеальный фон для воскресного овощевания. Он растянулся на диване, как кот, который знает, что сегодня его никто не посмеет тормошить. "Лучше не зарекаться" — подумал Тэхён, когда три аккуратных стука костяшками пальцев нарушили его уединение. Чим-Чим стоял на пороге, сияя, как неоновая вывеска в подпитии. В одной руке – бутылка белого полусладкого. — Я узнал от Хосока, что вчера ты был с его братом на свидании, — Чимин подмигнул, игнорируя закатившиеся глаза Тэхёна, и впился в него поцелуем - тёплым, липким. От парня пахло сладким дорогим парфюмом и чем-то неуловимо домашним. На книжном столике у дивана, будто по волшебству, появились: сырные кубики на шпажках, виноград – зелёный и чёрный, обязательно без косточек и бокалы – уже наполовину полные. — Рассказывай. — Чимин устроился на диване, свернувшись калачиком, как довольный кот. — Чимми, ты же знаешь, не он первый, не он последний... — Тэхён махнул рукой. — Тэхён, я тебя умоляю, — друг бросил в рот виноград, — я знаю тебя уже два года. Если бы всё было плохо, ты бы вчера тут же позвонил мне, как только он отвернулся, чтобы обосрать его с ног до головы. Тэхён развалился на подушках, вертя бокал между пальцами. Вино оставляло на стекле кровавые следы. — Даже если он мне и нравится, — голос его звучал ровно, будто он читал инструкцию к бытовой технике, — это не значит, что я побегу за ним, как герой дешёвого ромкома. Чимин, сидящий напротив, поднял бровь. В его взгляде читалось: "Ну да, конечно". — Я взрослый человек, Чим. Не верю в любовь. — Тэхён отхлебнул вина, будто смывая со рта привкус этих слов. — Привязанность? Да. Симпатия? Бывает. Но вся эта... — он крутанул пальцем в воздухе, — киношная ерунда с бабочками и вечными клятвами умерла во мне лет восемь назад. В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием электронного камина. — Если и искать кого-то, — Тэхён продолжил, глядя куда-то мимо друга, в окно, где гас вечер, — то только любовника. Искреннего. Который будет уважать мои границы. Моё пространство. Моё... — Одиночество? — мягко подсказал Чимин. Тэхён кивнул. Одним резким движением головы. — Тогда почему не Чонгук? — не сдавался друг. — Может, он готов дать тебе всё это. Тэхён сделал глоток вина, прежде чем ответить. Алкоголь обжёг горло. — Я слишком сложный человек для отношений. Фраза повисла в воздухе, отполированная до блеска, как камень, который он годами носил в груди. Но правда была глубже. Он знал себя: жестоко прямолинейного, холодного, когда другие ждали тепла, самовлюблённого не потому, что считал себя идеалом, а потому что другие разочаровывали слишком быстро. От таких, как он, устают. И он устал быть брошенным. Но меняться, чтобы быть рядом с человеком ненастоящим? Нет. "Кто они все такие, чтобы я ломал себя?" С самим собой ему было хорошо. В этой тишине, где, не нужно терпеть чужое хамство, не приходится разгадывать идиотизм, не требуется совершать лишние телодвижения и гореть эмоциями. Люди были как шумный город за окном. А он — житель подземного бункера, где единственным собеседником было собственное "Я". — Одиночество — это... — он замолчал, поймав насмешливый взгляд Чимина. Тот уже открывал рот, но Тэхён опередил: — Если скажешь, что это просто страх, я вылью это вино на твои белые джинсы. Чимин замер. Потом рассмеялся. — Ладно, ладно. Но знаешь что? — он наклонился вперёд, — Чонгук любит чёрное. - И красное... Я знаю. Чимин провёл пальцем по ободку бокала, оставляя влажный след, прежде чем нарушить тишину: — Знаешь, Тэхён, с обычными людьми ты — царь и бог. Но стоит кому-то попытаться подарить тебе любовь... — он щёлкнул пальцами, — Ты — в норку. И шипишь, как раненная змея. Тэхён фыркнул, откидываясь на спинку дивана: — Неправда. Я тебя люблю — и не шиплю. — Неа, — Чимин качнул головой, виноградный сок алым пятном остался на его нижней губе, — Наша с тобой любовь — другое. — Типо, свободные отношения и дружба по сексу? — Тэхён поднял бровь, но уголки его губ дрогнули. Чимин засмеялся — звонко, беззаботно. — Типо да. И прежде чем Тэхён успел огрызнуться, Чимин накрыл его собой. Их губы встретились мокро, медленно, точно так, как они любили: с нежностью на кончиках пальцев, скользящих по рёбрам, с ласковыми поцелуями вдоль шеи, оставляющих влажные тропинки на горячей коже. Чимин вздрагивал при каждом прикосновении, дыхание его становилось прерывистым, жарким, губы — приоткрытыми, покусанными. Тэхён отстранился ровно настолько, чтобы задать вопрос, который горел у него на языке: — Ты спал с Хосоком? Чимин выдохнул, глаза его были затуманены, словно он всё ещё пытался вернуться в реальность: — Даа... Тэхён резко отвел голову от его сосков, оставив последний поцелуй недописанным. — Тогда если у тебя появился парень... — голос его звучал холодно, но пальцы всё ещё впивались в бёдра Чимина, — Мы не можем больше трахаться. Чимин заломил брови, фальшиво-обиженно, но Тэхён знал — этот спектакль они играли уже сто раз. — Он мне не парень, — проныл Чимин, цепляясь за шею Тэхёна, — Хотя бы мне не отказывай... Чимин всегда таял под его руками, как воск от пламени — податливый, пластичный, готовый принять любую форму, которую Тэхён захотел бы ему придать. В этом не было ничего от той грубой похоти, что они демонстрировали другим. Здесь, в полумраке спальни с зашторенными окнами, их близость становилась чем-то вроде священного ритуала. Тэхёну нравилось постепенно растворять его в себе. Он подложил под спину Чимина декоративную подушку — нежно-голубую, абсурдно нежную для таких дел — и развел его ноги с той бережностью, с какой раскрывают драгоценную книгу. Сначала — поцелуй в острые коленки, эти хрупкие выступы, всегда казавшиеся Тэхёну уязвимыми. Потом — медленное движение вверх по внутренней стороне бедра, где кожа была особенно тонкой, почти прозрачной. Чимин вздохнул, и его тело слегка дрогнуло, но не отстранилось — он доверял ему. Пальцы Тэхёна вошли в него так же неторопливо, как всегда — не врываясь, а приглашая. Он чувствовал, как Чимин постепенно раскрывается вокруг них, как его дыхание становится глубже, а губы — чуть приоткрыты. — Ты... — Чимин начал, но слова растворились в стоне, когда Тэхён нашел то самое место. Тэхён улыбнулся, не торопясь. Он любил этот момент — когда Чимин переставал быть шумным, дерзким, уверенным в себе. Когда оставались только тихие стоны, вырывающиеся между губ, и дрожь, которую Тэхён чувствовал кончиками пальцев. Тёплый свет настольной лампы рисовал золотые блики на влажной коже Чимина, когда Тэхён закинул его ноги себе на плечи. Они лежали так близко, что каждое прерывистое дыхание парня отзывалось жарким эхом в его собственной груди. Тэхён придавил его чуть сильнее. Ладони скользили по бокам парня, запоминая изгибы рёбер, дрожь мышц под пальцами. Он вошёл медленно, с той осторожностью, что всегда удивляла даже его самого – будто боялся раздавить что-то хрупкое, хотя знал: Чимин выдержит всё. Голова парня запрокинулась назад, обнажая линию горла, по которой прыгал пульс. Губы приоткрылись – не в крике, а в тихом стоне, который Тэхён ловил, как драгоценность. Он не сводил глаз с его лица: напряжение в скулах – пауза, ладонь на бедре успокаивающе сжимается. Морщинка между бровей – движение замирает, пока она не растворяется. И наконец – мягкий выдох, веки, трепещущие как крылья мотылька. Только тогда Тэхён накрывает его поцелуем, впиваясь в губы с той же жадностью, с какой начинает двигаться. Каждый стон, каждый вздох, каждый несвязный звук он собирал ртом, словно боялся упустить хоть один. Чимин цеплялся за его плечи, ноги сжимались на спине – не чтобы торопить, а просто чтобы держаться. И в этом не было ничего, кроме обоюдного согласованного тепла и доверия. Пальцы Чимина впились в темные пряди Тэхёна, вырывая из горла хриплое: — Ещё... ещë... Словно молитву, которую нельзя прерывать. Тэхён отвечал поцелуями в молочную шею. Тело под ним пульсировало, сжималось, пока в один момент Чимин не взорвался тихо, пригвоздив его к себе так сильно, что границы их тел исчезли. Они дрожали вместе, смешивая пот, дыхание и что-то еще — невысказанное, но общее. *** В клубе царил густой полумрак, разрываемый лишь резкими ударами прожекторов. Два пилона, как алтари грешного богослужения, освещали переплетающиеся силуэты. Они двигались в такт музыке — жидкой, томной, стекающей по позвоночнику как тёплый мёд. В шортах, настолько коротких, что тени играли в складках бедер. Кроп-топ с чёрной сеткой обнажал плоский живот, каждый изгиб мышц подчёркивал и силу, и грацию. С красными губами, влажными от языка, который медленно скользил по нижней дуге. Их тела скользили вокруг пилонов, как дым, выгибались в немых стонах, когда один прижимался спиной к другому, дрожали от напряжения, когда пальцы одного скользили по внутренней стороне бедра второго. Тэхён поймал движение сквозь мерцающий дым и блики софитов — чёткий силуэт, будто вырезанный из темноты. Чёрный костюм-тройка. Длинное пальто, небрежно распахнутое. Пальцы, сжимающие бокал с чем-то янтарным. Музыка нарастала. Они зеркалили друг друга, одновременный взмах головой — пряди волн прилипали ко лбу, синхронный поворот — сетка на груди цепляла свет, как паутина, параллельный изгиб — красные губы одного в сантиметре от шеи другого В финале — падение. Один на коленях, второй над ним, рука в волосах, как жестокая нежность одного над другим. Зал замер. Но они уже уходили за кулисы, оставляя за собой шлейф недосказанных желаний. Гримерное зеркало отражало усталое лицо Тэхёна, когда он стирал с ресниц тушь ватным диском, пропитанным мицеллярной водой. Чонгук действительно сдержал слово — ни звонков, ни сообщений, хотя тот самый номер телефона теперь, вероятно, красовался в его контактах под каким-нибудь дерзким псевдонимом. "Это к лучшему", — убеждал он себя, выбрасывая грязный ватный диск в мусорное ведро. Ему и правда было хорошо одному: ничьи ожидания не давили на виски, ничьи пальцы не претендовали на его кожу, ничьи "я скучаю" не нарушали священный распорядок дня. А взглядов, полных обожания, ему хватало и на работе. Каждый вечер — десятки глаз, жадных, голодных, но таких... Ненужных. Потому что за кулисами он мог просто захлопнуть дверь и забыть их в тот же миг. А Чонгук. Он побегает ещё немного. Потом устанет. Или найдёт того, кто не откажет ему. А таких он уверен очень много. Гримерка замерла в тягучей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием лампочки над зеркалом. Тэхён изучал свое отражение, мысленно прикидывая: "Блонд? Слишком броско. Придется еженедельно возиться с тонирующими масками, следить, чтобы волосы не отдавали желтизной..." Слишком много хлопот для человека, предпочитающего функциональную простоту. Дверь врезалась в стену с деревянным треском, впуская в помещение: громкие каблучки на нелепой платформе, перегар дешевого парфюма с нотками малинового желе и саму виновницу — новенькую промоутершу с кукольным фейсом и пустым взглядом дорогой фарфоровой статуэтки. Тэхён даже не повернулся, продолжая ковырять бесцветный лак на ногте, когда она выпалила: — Как ты посмел отказаться от клиента? Ты хоть понимаешь, какую выручку потерял для нашего клуба? В зеркале он увидел, как ее надутые губы складываются в карикатурную гримасу возмущения. — Хорошо, я интерпретирую семантику твоего вопроса, — равнодушно протянул он, наконец поворачиваясь в кресле, — но полностью проигнорирую его суть. Девушка захлопала ресницами, словно механическая кукла с севшей батарейкой: — Что... простите? — Я. Говорю. Мне. Похер. — Он четко артикулировал каждый слог, будто объяснял слабоумному. Ее бледность приобрела фиолетовый оттенок. Губки задрожали. — Я... я так и передам руководству! — выдавила она, прежде чем грохнуть дверью с силой, достаточной для землетрясения в три балла. Тишина вернулась, теперь приправленная ароматом дешевого конфликта. Тэхён потянулся к пенке для умывания. Блонд — это все-таки лишнее. *** Город за окном мерцал тусклыми огнями, когда Тэхён переступил порог своей квартиры. Дверь захлопнулась с глухим стуком, словно запечатывая его в капсуле молчания. Темнота. Он не стал включать свет — только ночник, бросивший на стены дрожащие тени. Диван принял его тело с привычной покорностью, когда он рухнул вниз, закрыв глаза рукавом пиджака. Раздражение висело в воздухе, густое, как смог. Он ненавидел эти моменты, когда настроение падало без понятных ему причин. Сегодня все было как всегда: танцы - на автомате, те же клиенты, даже эта дурацкая промоутерша - стандартная кукла с накачанными губами, которая попала под раздачу. Тэхён много раз объяснял этой бестолковой кукле, что с "этим" клиентом он не работает. В пятый раз. В десятый? Он уже сбился со счета. Казалось, ее мозг был настолько занят обработкой ненужного вне рабочего хлама, что не оставлял места для элементарных вещей. Телефон в кармане джинсов завибрировал, нарушая его раздраженное молчание. Незнакомый номер. — Ким Тэхён слушает, — его голос прозвучал сухо. — Что ты делаешь? Голос в трубке был слишком знакомым. Тэхён зажмурился, пальцы непроизвольно сжались вокруг телефона. — Фантазирую об истреблении человечества, — ответил он, намеренно растягивая слова, чтобы скрыть, как его сердце на секунду замерло. Чонгук рассмеялся — громко, искренне, будто Тэхён только что рассказал лучший анекдот в мире. — Как насчет поужинать в уютном ресторане с видом на звёзды? Тэхён закатил глаза. "На слух — романтично. На деле — очередная нервотрепка." — Дай угадаю, ты сейчас думаешь, как отшить меня? — Чонгук продолжил, и в его голосе сквозила надоедливая уверенность. Тэхён усмехнулся. — Какой сообразительный. Пауза. — Я заеду за тобой через двадцать минут, давай лучше поговорим вживую. И прежде чем Тэхён успел возразить, звонок прервался. Он опустил телефон, глядя на темный экран. Снова этот человек врывался в его жизнь без спроса. Бесит до тошноты, до дрожи в пальцах. Он уже принял решение - твердое, как бетонная стена, возведенная между "можно" и "нельзя". Тэхён ощущает, как страх сжимает его сердце, когда он думает о Чонгуке. Напуганный мальчишка, зажатый в тисках собственных сомнений, он боится шагнуть навстречу тому, в чьем взгляде он видит идеал, божество, к которому никогда не сможет подступиться, и этот неправильный ослепительный образ лишь усиливает его внутреннюю борьбу. Он не хочет запутаться в своих чувствах, навредить ни себе, ни тому, кто, возможно, заслуживает большего. Возможность отношений становится тяжелым бременем, которое он не может взять на себя. Его мысли запутываются в страхах: страх перед привязанностью, страх перед болью, которую он может причинить, и страх перед собственными недостатками. Он отказывается от идеи быть с Чонгуком, не желая додавить эту прекрасную связь своим неуверенным и колеблющимся сердцем. Для Тэхёна проще оставить отголоски появившейся привязанности нерушимыми, чем потом сожалеть из-за нового падения. Он любил своё одиночество. Не пустоту, не изоляцию — а тихую, ясную свободу, где не нужно ни под кого подстраиваться, никому объясняться, ни с кем делить себя. Быть одному — значило дышать полной грудью, без оглядки, без цепей. Ему не нужно было подлаживаться — ни смягчать резкие углы своего характера, ни притворяться, будто его эмоции удобнее, чем они есть на самом деле. Он давно перестал объяснять, почему иногда молчит сутками, почему смеётся невпопад или вдруг уходит в себя, будто захлопывает за собой дверь. Он был для всех. Но одновременно — ни для кого. Он давно понял: отношения, которые ему всегда предлагали, больше походили на медленное удушение. Сначала — тепло, близость, обещания. Потом — невидимые петли на шее: "Ты же меня любишь, значит...", "Если бы ты действительно заботился...", "Нормальные пары всегда...". Он ненавидел это. Морось. Противная. Липкая, как этот разговор, которого не избежать. Тэхён швырнул себя на сиденье машины, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. В салоне пахло сигаретами и его духами — густыми, с нотками влажного леса после дождя. Пахло им. — Не торопись ехать, — резко бросил он, даже не глядя на Чонгука. — Чтобы потом не жалеть о потраченном времени. Лучше сразу скажи мне выходить и идти на все четыре стороны. Глаза встретились. Взгляд Чонгука был тяжелым, как свинец. — Я не хочу отношений. Тэхён не стал мудрить. Не стал юлить, придумывать оправдания или смягчать удар. Правда — как нож, лучше всаживать его быстро и точно. — Со мной? — Чонгук нахмурился, но не отвел взгляда. Тэхён отвернулся к окну. Капли дождя ползли по стеклу, сливаясь, разрываясь, догоняя друг друга. — Нет. В общем не хочу. Тишина. Только дыхание Чонгука и монотонный стук дождя по крыше, набирающий обороты. — Врешь, — наконец выдавил он. Тэхён сжал кулаки. — Нет. — Врешь. Так уверенно, что Тэхёну вдруг захотелось открыть дверь и сбежать — прямо в этот холод, в эту противную морось, лишь бы не видеть, как на него смотрит Чонгук. Но он остался. Мужчина был расстроен. Тэхён чувствовал это кожей — как звери чуют грозу, метель, ливень. Это ныло где-то в висках, давило на грудную клетку. Его потрескавшиеся ожидания висели в воздухе тяжёлым, липким грузом. И от этого Тэхён злился ещё сильнее. Братья Чон сами виноваты. Пришли, увидели, вознесли его с Чимином на свой выдуманный пьедестал — будто в них есть что-то святое. Будто под слоем грязи и пота, под масками и гримом скрывается нечто прекрасное. Но Тэхёна уже не волновало, что именно они там разглядели. Он выбирал удобство. Выбирал себя. Сейчас, наверное, все бы сказали, что он — сука. Покрутился перед мужчиной, дал ему призрачный шанс, заставил поверить — и вот, сливается. А что поделать? Ему нравилось играть с людьми. Нравилось чувствовать, как они цепляются за его улыбки, как ловят каждое слово, как горят. Нравилось — и потом гасить этот огонь одним движением. Такова его природа. Природа танцовщика — ловить ритм, подстраиваться, вращаться в такт музыки, но никогда не принадлежать. Природа шлюхи — дарить тепло, в котором сам не нуждается. Но он никогда не признается себе, что Чонгук в этот сценарий давно уже не вписывается. Он всё ещё смотрел на него. Глаза — как рана. Тэхён улыбнулся. — Думаю, пора прощаться. Чонгук внезапно схватил его за запястье — так резко, что Тэхён едва не вздрогнул. Тэхён привык видеть его уверенным — даже когда огрызался, даже когда посылал его подальше. Чонгук всегда держался крепко, как скала, о которую разбивались все его волны. Но сейчас… сейчас он выглядел так, словно вот-вот рассыплется в прах у него под ногами. Тэхён ожидал злости. Ожидал насмешки, криков, даже хамства. — Я видел, что тебе было со мной хорошо. Тэхён почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. — Лучше разочаруйся во мне сейчас, чем потом, когда потратишь на меня силы и время. Дождь хлестал по крыше машины, превращая всё вокруг в размытое пятно — будто сама вселенная настаивала на этой дешёвой драматичности. Тэхён стиснул зубы. Ему хотелось вырваться, уйти, скрыться в этой водяной пелене, но Чонгук упрямо не отпускал. — Хотя бы объясни, почему даже шанса не даёшь? Голос Чонгука резанул по нервам. Тэхён резко повернулся к нему, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. — Я состоял в отношениях. Видно, что они хорошо сложились? — слова вырывались наружу, будто ржавые гвозди из доски. Он злился. На себя. На этого мужчину. На весь этот проклятый мир, который никак не оставит его в покое. — Угадай, сколько из моих партнёров в итоге взяли ответственность за свои сладкие речи? Дождь стучал в стекло, словно торопил его. — Я ненавижу, когда мне дают надежду. ...Поэтому решил стать тем, кто её вообще не даёт. Но эту часть он оставил при себе. Чонгук молчал, и от этого тишина между ними становилась только гуще. — Я не хочу больше доверять. Ждать. Терпеть. Прогибаться. А таких людей никто не любит, потому что с ними трудно. И не надо говорить, что "это" — он резко ткнул себя в грудь, — тебе нравится. Потому что единственный, кто сейчас врёт сам себе — это ты. Тебе нравится только красивая оболочка. Угрюмая улыбка скользнула по его губам. — Как только она тебе надоест, тебя будет воротить даже от моей тени. ...Поэтому не надо давать мне надежду. В груди, где до этого лежал тяжёлый, удушающий ком, наконец стало пусто. Будто он вырвал его вместе с корнем. Лицо Чонгука после его тирады неожиданно смягчилось. — Я наконец-то это услышал. — Он наклонил голову набок, взгляд стал теплым и... умоляющим. — А теперь послушаешь меня? Тэхён хотел огрызнуться. Хотел выпалить «нет» и выйти из машины, оставив этот разговор в прошлом. Но что-то удерживало его на месте — может, усталость, может, любопытство. Ему почти хотелось услышать эти сладкие, пустые обещания, чтобы потом снова убедиться, что он был прав. Но Чонгук не стал сыпать обещаниями. — Я уже говорил тебе, то, каким ты выстроил себя, — это идеально. — Его голос звучал тихо, но уверенно. — Ты выбрал самую сложную позицию. Не каждый способен отказаться от человека ради самого себя. Тэхён напрягся. — Ты неудобен, ты не вписываешься в шаблоны, ты не готов гнуться... — Чонгук медленно покачал головой. — Это не делает тебя неправильным в моих глазах. Отношения — это не про идеальное сочетание двух людей. Это про принятие друг друга такими, какие вы есть. Пауза. — Если ты хочешь себе в партнеры человека без своего мнения, без желаний, без границ... — Губы Чонгука дрогнули. — То тебе нужна не любовь, а рабочая связь. Как хозяин и раб. И знаешь что? — Чонгук усмехнулся, но без злости. — На меня работает десять тысяч человек. Пятьдесят из них — руководители. И даже они иногда открывают рот и пытаются убрать меня с насиженного места. Но я всё ещё здесь. Он наклонился ближе. — Не потому что я тиран. Не потому что у меня есть власть. А потому что люди мне доверяют. И я щас похвастаюсь, но Чон Чонгук очень способный в трёх вещах: слушать, слышать и говорить. Мужчина осторожно, словно боясь спугнуть, взял руку Тэхёна в свою ладонь. Его большой палец медленно скользил по ухоженной коже, вырисовывая невидимые узоры. - У нас будут конфликты, - голос Чонгука звучал мягко. - Ссоры. Разногласия. Но мы будем разговаривать. Как взрослые. Тэхён вдруг почувствовал себя ребёнком - не в плохом смысле. Словно кто-то наконец-то взял на себя ответственность, которую он тащил все эти годы. От этих слов стало тепло где-то под рёбрами, хотя он бы никогда в этом не признался. - Я без понятия, в каких отношениях ты был с тем прошлым детским садом, - Тэхён фыркнул, но пальцы его непроизвольно дрогнули в чужой ладони. Чонгук усмехнулся, и его глаза сузились в знакомых хищных щелочках, но сейчас в них читалось что-то новое: — Я очень рад, что ни у кого не получилось сломать тебя. — Попробуешь сам? Чонгук рассмеялся — низко, с хрипотцой. — О нет, я сделаю кое-что похуже. — Он поднёс руку Тэхёна к губам, и его коварная улыбка скользнула по костяшкам, прежде чем он оставил на них поцелуй. — Разбалую так, что, кроме меня, тебя никто вытерпеть не сможет. Тэхён прикрыл глаза. Этот мужчина... Что он вообще говорит? Но злость ушла. Растаяла, как дождевые капли на тёплом капоте машины. — Есть ещё что-то, что ты хочешь обсудить? — спросил Чонгук, всё ещё не отпуская его руку. Тэхён вздохнул. — Я люблю одиночество. Мне часто нужен отдых... Чонгук согласно мотнул головой, будто это было очевидно. — Абсолютно тебя понимаю. И да, я, конечно, ещё тот прилипала... — Его пальцы сжали Тэхёна чуть крепче, но в этом не было требовательности. — Но если ты заметил, я стараюсь соблюдать границы. Так что с этим проблем не будет. Тэхён колебался. Потом выдавил: — А ещё я работаю стриптизёром. На меня смотрят другие мужчины. — Тэхён, будь уверен: даже в монашеских одеяниях, читая молитвы, ты будешь сводить людей с ума. — Он поймал его взгляд. — Но это уже их проблема. Не наша. И никакой удушающей ревности. Только факт. Как дождь за окном. Как дыхание между ними. Как внезапное понимание, что, возможно... Возможно, он действительно попробует. Тэхён больше не вырывал руку. Его пальцы постепенно расслабились, оттаяли в тепле чужой ладони. Казалось, с каждым вдохом Чонгук становился горячее — не обжигающе, а так, как греет первый глоток чая в промозглый вечер. Дождь за окном всё так же хлестал по стеклу сплошной пеленой, но теперь он не резал слух. Теснота салона больше не давила — она обволакивала, как мягкое одеяло. Даже ядовитые клыки, что всегда торчали в каждой реплике Тэхёна, вдруг втянулись, оставив его уязвимым. Тишина. Они смотрели друг на друга — не как противники, а как два человека, случайно нашедшие общий язык. Какие у него глаза... Раньше он не замечал. Не бездонные, не ледяные. Густо-коричневые, как расплавленный шоколад, — тёплые, сладкие, с золотистыми искорками при свете фонарей. И когда он улыбался, вокруг них лучились мелкие морщинки, словно карта счастливых моментов. Я проиграл... Самому себе. — Хорошо... Ответ сорвался с губ Тэхёна едва слышно, будто он боялся, что его подхватят и унесут в ночь. Но Чонгук услышал. — Спасибо за шанс. Чонгук не отпустил Тэхёна домой. — Ты же не ел весь день. — это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта, оставляя место только для молчаливого согласия. Они ехали в тишине, нарушаемой лишь шумом дождя за стеклами. Единственная вольность — пальцы Чонгука, сплетённые с Тэхёновыми, теперь покоились на его бедре. Лёгкий вес, тёплое давление. "Чонгук с одной рукой за рулём — это слишком..." Тэхён подавил вздох. "Не нравится мне, когда кто-то начинает мне нравиться." Ресторан французской кухни встретил их мягким светом хрустальных люстр и ароматом свежеиспечённого багета. Столик в закрытой кабинке — уютный грот в стиле парижского бистро: бархатные банкетки цвета бургунди, стены, обитые шелком с винтажным узором "toile de Jouy", где пасторальные сценки соседствовали с позолоченными бра в форме лилий. На столе — миниатюрная ваза с пионами, их лепестки роняли тени на скатерть из тончайшего льна. Тэхён впервые здесь. Его пальцы скользнули по резному краю стула — дуб, почерневший от времени и лака. — Нравится? — Чонгук наблюдал за ним с той же улыбкой, что и в машине. Тэхён лишь приподнял бровь, но уголок рта дрогнул. Официант подал меню в кожаном переплёте, и Тэхён нарочито медленно начал листать страницы, давая себе время. Чтобы привыкнуть. К теплу руки на своём колене. К тому, что кто-то помнит, что он голоден. К этому странному вечеру, который уже не вернуть назад. К тому, как Чонгук смотрит на него — глазами, полными живого, почти осязаемого счастья. Они искрились, как шампанское в хрустальном бокале, и в этом взгляде было столько обожания, что от него хотелось то ли прятаться, то ли купаться в нём без остатка. И теперь ему предстояло нести за это ответственность. Чонгук и правда был чертовски привлекателен. Серый костюм-тройка идеально облегал его плечи, подчёркивая спортивную фигуру, а белоснежная рубашка оттеняла загар кожи. От него исходил лёгкий шлейф духов — "Noir Exquis" с нотами горького какао, тёплого кардамона и сухого табака. Аромат роскошный, но не подавляющий — как сам Чонгук: уверенный, но ненавязчивый. Принимать ухаживания от такого мужчины... Тэхён прикусил губу. Да, любой, кто мечтал о сказке, позавидовал бы ему сейчас. Но он-то знал правду —сказки не бывают без риска. Без возможности обжечься. Без того, чтобы однажды проснуться и понять, что волшебство — это просто чья-то настойчивость и желание дарить тепло. — Ты что-то задумался. — Чонгук наклонился чуть ближе. Тэхён медленно выдохнул. — Просто оцениваю обстановку.. — Тэхён, — он произнёс это мягко, но твёрдо, — каждый заслуживает быть любимым. Каждый. Без исключений. — Я ненавижу когда кто-то командует мной. Чонгук, словно спокойное море среди штормов, утверждает: «В отношениях просят». — Я люблю конфликты. На что Чонгук только цокает языком и улыбается, словно точно зная, как растопить защитный лед Тэхёна: «Будем мириться сексом». — Я универсал, — с вызовом заявляет он, но Чонгук лишь смеется, с легкостью принимая эту мысль. «Без проблем», — отвечает он, разливая вино. Тэхён, закрывает глаза и прикусывает щеку, пытаясь подавить улыбку. Он продолжает проигрывать.