Аусвайс на Вечность : Просрочен

Сиэтл. Декабрь 1941. Вокзал был похож на рану, зияющую болью и страхом. Платформа №3 гудела, как разворошенный улей: надрывные рыдания жен, сдавленные всхлипы матерей, глухие от горя объятия, перемешанные с резкими, как выстрелы, командами офицеров и скрежетом вагонных колес. Воздух густел от пара, пота, дешевого табака и соленой влаги бесконечных слез. Я стояла в этом людском водовороте, ощущая ледяную дрожь в пальцах, сжимавших натруженные ладони отца. Мое скромное шерстяное платье цвета выцветшего хаки сливалось с тоской окружающего мира. Гудок паровоза прорвал шум — протяжный, леденящий душу звук, возвещающий разлуку. Сердце сжалось в комок. Именно в этот миг, когда мир сузился до отцовского взгляда и собственного сбивчивого дыхания, мой взгляд машинально скользнул по строю замерших новобранцев. И… застыл. На самом краю платформы, чуть в стороне от общей суеты, стоял юноша. Даже в нелепо мешковатой армейской форме цвета оливкового хаки он выглядел инородно, слишком безупречно. Его осанка — прямая, как штык, выправка — безукоризненная, словно он только что вышел из стен Вест-Пойнта, а не из толпы призывников. Черты лица, резкие и благородные, казались высеченными из холодного мрамора. Декабрьское солнце, бледное и негреющее, падало на его кожу, подчеркивая неестественную, почти фарфоровую бледность, лишенную румянца жизни или волнения. Но больше всего поражали глаза. Глаза цвета старого золота, странного, пронзительно-яркого оттенка, незнакомого человеческой радужке. Они встретили мой растерянный взгляд — и в их глубине плескалось что-то древнее, нечеловеческое, мудрое и печальное, как склоны вековых гор. Он держал винтовку M1 Garand с такой непринужденной, почти небрежной уверенностью, будто оружие было продолжением его руки — не годы, а столетия. Рядом отец что-то говорил, голос срывался на комок в горле, но слова потерялись в гуле вокзала и грохоте собственной крови в висках. Я не слышала ничего, кроме тишины, внезапно воцарившейся вокруг Него. Юноша чуть заметно наклонил голову — элегантный, вежливый жест джентльмена с далекого Юга. Легкая, едва уловимая тень чего-то, похожего на утешение, коснулась его губ. Но в этих золотых глазах читалось нечто большее — понимание. Понимание всей бездонной тяжести этого мига, всей глубины разлуки и страха. Понимание, которое казалось… слишком личным, слишком выстраданным. Словно за его плечами стояли невидимые толпы тех, кого он сам провожал на войну — сотни, тысячи потерянных душ. И сквозь удушливый кокос вокзальной вони — махорки, пота, угольной пыли и горечи — вдруг, необъяснимо, пробился чистый, холодный запах его одеколона: сандаловое дерево и свежесть горного дождя после грозы. Внезапный порыв ледяного ветра ударил в лицо, сорвал с висков непослушные рыжие пряди и заставил вздрогнуть. Юноша замер. Его ноздри, такие же совершенные и мраморные, как все в нем, едва заметно дрогнули, втягивая воздух. На миг — лишь на один короткий, пугающий миг — в его золотых глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное, хищное. Опасность сгустилась вокруг него, как электричество перед ударом молнии. Но почти мгновенно он опустил длинные темные ресницы, сжал челюсти. Когда взгляд снова поднялся на меня, в нем не осталось и следа того звериного отблеска — лишь глубокая, бездонная печаль и немое, читаемое по губам: «Прости». Резкий толчок потряс вагоны. Поезд тронулся. Отец вырвался из моих окоченевших объятий, последняя улыбка-гримаса застыла на его лице. Юноша развернулся с солдатской четкостью, чтобы шагнуть в зияющую дверь вагона. Его последний взгляд скользнул по моим щекам, по предательским слезам, катившимся вопреки всем обещаниям быть сильной. И тогда, сквозь нарастающий грохот колес, я услышала. Не громко, но с кристальной ясностью, словно слова были произнесены прямо у самого уха, мягким, бархатистым голосом с теплым техасским протяжным акцентом, который навсегда врезался в память: — Берегите сердце, мисс Дайс. Война… она меняет всё. Поезд увозил их обоих — отца в пекло сражений, а этого странного, нечеловечески прекрасного солдата с золотыми глазами — в неведомую, полную опасностей тайну. А я осталась стоять на перроне, сжимая в кулаке платок, пропитанный запахом сандала и холодного дождя, и с комом ледяного ужаса и странного предчувствия вместо сердца.