Аусвайс на Вечность : Просрочен

Идиллия хрупкого тепла, едва возникшая между дубовыми стеллажами, была разбита резко и безжалостно. Колокольчик над дверью – тот самый, что не звонил для Мэтью – вдруг залился наглым, пронзительным трезвоном. Дверь распахнулась не как дверь книжной лавки, а как ворота в крепость, захваченную неприятелем. И на пороге, залитая сырым светом сиэтлского утра, возникла Тара Миллер. Она впорхнула внутрь с театральным вздохом облегчения, будто преодолела не переулок, а целую пустыню. – Ребекка, милая! Божечки, какое утро! Просто кошмар! – ее голос, нарочито высокий и слащавый, как у диснеевской мышки, разрезал тишину лавки. Она уже сбрасыла с плеч легкое, модное пальтишко цвета морской волны (куда более дорогое, чем могла бы себе позволить на свои полставки) и бросила его не глядя на то же кресло, куда Мэтью аккуратно положил пиджак. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, как у сороки, скользнул по Мэтью, задержался на кружках и кульке с булочками, и на ее губах появилась кривая ухмылочка. – О, Мэтью! Какая неожиданная встреча! Неужто тоже решил сменить пыль старых гравюр на пыль старых книг? – Она протянула ему руку с манерной небрежностью. Мэтью, чья открытая, живая доброта мгновенно сменилась вежливой натянутостью, слегка коснулся ее кончиков пальцев. Он знал Тару. Знавал ее токсичность. – Тара, – кивнул он сдержанно – Просто занес Ребекке кофе от Эндрю. – Как мило! – воскликнула Тара, уже поворачиваясь к Ребекке, но ее глаза, острые и холодные, сканировали подругу с ног до головы – Ребс, солнышко, ты выглядишь… ой, как бы это сказать… ну, совершенно разбитой! Бедняжечка! Опять не спала? Вечно ты себя не бережешь! – Она сделала шаг вперед, словно собираясь обнять, но Ребекка инстинктивно отпрянула за прилавок, натыкаясь на табурет. Внутри все сжалось. Этот сладкий голос, полный фальшивой заботы, действовал на нервы хуже скрежета металла. – Я… я в порядке, Тара, – прошептала Ребекка, избегая ее взгляда. Ее пальцы бессознательно сжали край прилавка. – В порядке? Да ты бледна, как привидение! – Тара качнула головой, и ее искусно уложенные локоны заплясали – Тебе бы к доктору сходить, право слово! Или, может, это нервы? Опять накручиваешь себя? – Она произнесла это с таким сочувственным придыханием, что у Мэтью дернулся уголок губ – он узнал классический прием Тары: укол под маской доброты – Я же тебе говорила, Ребекка, нельзя зацикливаться на прошлом! Надо двигаться вперед! Жизнь, знаешь ли, продолжается! – Она широко улыбнулась, демонстрируя безупречные зубы. Ее взгляд скользнул по лавке с едва уловимым выражением… не то зависти, не то презрения к этому «Quiet Binding». – Кстати, о движении вперед, – Тара внезапно перешла на деловой тон, который звучал еще фальшивее ее заботы. Она подошла к прилавку вплотную, оперлась на него локтями, вторгаясь в личное пространство Ребекки – Вчера вечером привезли тот ящик из Чикаго, с новыми детективами. Я, конечно, как всегда, пришла чуть пораньше, чтобы разобрать… – Она бросила многозначительный взгляд на часы на запястье – дорогие, явно не на книжную зарплату – Но это же целая гора! Просто неподъемный объем для одной хрупкой девушки! Я так старалась, Ребс, ты не представляешь! Пальцы все в бумажных порезах! – Она протянула руки с нарочито печальным видом, демонстрируя безупречный маникюр без единой царапины. Ребекка молчала. Она знала этот ритуал. «Чуть пораньше» всегда означало «ровно к открытию», или позже. А «неподъемный объем» – стандартная коробка книг, которую Ребекка разгружала в одиночку десятки раз. Но Тара ждала своего вознаграждения – не только денег за «привоз», но и признания ее титанических усилий, ее незаменимости. – Спасибо, Тара, – наконец выдавила Ребекка, чувствуя, как комок подкатывает к горлу – Я… я потом посмотрю. И заплачу, конечно. – О, не спеши, солнышко! – Тара махнула рукой, но довольная искорка мелькнула в ее глазах. Цель достигнута – Я знаю, ты всегда честна. В отличие от некоторых, – она бросила быстрый, колючий взгляд в сторону Мэтью, который стоял, отхлебывая остывающий кофе, с каменным лицом. Он прекрасно понимал игру – Кстати, Ребекка, насчет графика на следующую неделю… У меня будут небольшие королевские планы. Встреча с одним… очень интересным джентльменом – Она томно прикрыла глаза – Так что, возможно, мне придется уйти чуть раньше в среду. Или даже не прийти в четверг? Ты же справишься, правда? Ты у нас такая самостоятельная! Это было привычное унижение. Поставить Ребекку перед фактом, подчеркнуть свою «интересную» жизнь на фоне ее затворничества в лавке, и заодно сбросить на нее работу. И все под соусом «ты же справишься, ты сильная». Мэтью не выдержал. Он поставил кружку с чуть большим стуком, чем требовалось. – Ребекка, мне пора, – сказал он твердо, глядя прямо на нее, игнорируя Тару – Магазин ждет. Спасибо за кофе. И… держись – Его взгляд был красноречивее слов: Я вижу. Я знаю. Мне жаль. Он взял свой пиджак, накинул его – Райс удаляется в свои дебри старых гравюр. Дайс, – он кивнул Ребекке, – помни про булочку. И про разницу в одну букву – Его шутка прозвучала как пароль, как напоминание о настоящей дружбе, которая только что была здесь, а теперь отступала перед ядовитой тучей по имени Тара. Он вышел. Колокольчик звякнул сдержанно. В лавке снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Густой, тягучей, пропитанной сладковатым запахом духов Тары, перебивающим кофе и книжную пыль. Тара проводила Мэтью насмешливым взглядом. – Странный он какой-то, твой Мэтью, – проговорила она, разглядывая свои ногти – Вечно витает в облаках. И эта их с отцом история… – Она многозначительно поджала губы, намекая на то, о чем все в округе догадывались, но не говорили вслух – Ладно, Ребекка, где же эти бедные книжки? Покажи мне эту ужасную гору! Хотя, честно говоря, после такого подвига мне нужен кофе покрепче. У тебя же есть еще, да? – Она уже двигалась к маленькому закутку за прилавком, где стоял походный керосинчик и кофейник, ведя себя как полновластная хозяйка. Ребекка стояла за прилавком, сжимая в одной руке остывающую кружку Мэтью, а другой бессознательно сминая теплую булочку. Холодок, пробежавший по коже при звонке колокольчика и сменился липким, знакомым чувством тоски и беспомощности. Тара была здесь. Ее единственная подруга. Ее тюремщица в мире притворной заботы и острых, ядовитых уколов. Идиллия растаяла без следа, оставив после себя лишь горький осадок и запах чужих духов. Она вздохнула. Тихий, почти неслышный вздох. И покорно направилась к ящику с книгами, который предстояло разбирать. Снова. В одиночестве, под сладковато-едким аккомпанементом голоса "настоящей подруги". День не просто тянулся. Он разлагался. Медленно, неотвратимо, как мокрая бумага, теряющая форму под дождем. После ухода Тары – а она улетела уже через час, щебетав что-то о «неотложной встрече» и бросив на Ребекку полный жалости взгляд, – лавка погрузилась в тишину иного порядка. Не звенящую, как утром в доме, и не насыщенную словами книг, а тяжелую, спершуюся, как воздух в запертом склепе. Тара успела сделать ровно половину из того, что должна была. Ящик с чикагскими детективами зиял, наполовину пустой. Книги лежали не на полках, а хаотичными стопками на полу, словно павшие солдаты после небрежного боя. На прилавке осталась ее остывшая кружка с недопитым кофе и ярким следом помады на краю – маленький трофей ее вторжения. Ребекка смотрела на этот хаос. Попытка прибраться требовала усилий, сравнимых с подъемом валуна. Каждая книга в руке казалась непомерно тяжелой, каждая мысль о систематизации – бессмысленной в этой вселенской пустоте. Но она делала. Потому что надо было делать. Потому что движение рук, скольжение пальцев по корешкам, монотонное проставление ценников карандашом – это был хоть какой-то якорь в океане апатии. Но движения были замедленными, как под водой. Она переставляла книги, а хаос лишь перетекал с места на место, не уменьшаясь. Пыль, поднятая небрежными движениями, висела в косых лучах света, пробивавшихся сквозь запотевшее окно, и оседала обратно на страницы, на прилавок, на ее темный кардиган. Пасмурность за окном сгущалась. Ранний август в Сиэтле забыл о солнце. Небо было сплошным, низким, серо-стальным потолком, из которого периодически сочилася не дождь, а какая-то мокрая взвесь. Стекла витрины запотевали, превращая внешний мир в размытое, серое пятно. Тусклые тени ползли по полу лавки, удлиняясь, становясь гуще, но не принося прохлады. Воздух внутри был спертым, тепловато-влажным, пропитанным запахом старых страниц, пыли и едва уловимого, но въедливого шлейфа духов Тары – напоминания о ее ядовитом присутствии. Клиенты... Их почти не было. Трижды за весь долгий день звякнул сломанный колокольчик. Раз. Пожилая дама в мокром плаще, искавшая что-то «милое и недлинное» для внучки. Ребекка показала ей полку с детскими книгами. Дама долго перебирала, вздыхала, щурилась, а потом, не купив ничего, удалилась, оставив после себя лишь капли воды на полу и ощущение напрасно потраченных минут. Два. Молодой человек с горящими глазами, спросивший о новинках по теоретической физике. Ребекка, автоматически вспомнив заказ, который ждал в подсобке (заказ, который Тара должна была разобрать), с трудом нашла нужную коробку. Пока она копалась, молодой человек нервно переминался с ноги на ногу, поглядывал на часы, а когда она наконец извлекла книгу, он лишь мельком глянул на обложку, буркнул: «Уже читал», – и исчез так же стремительно, как появился. Ее попытка что-то сказать застряла в горле комком. Три. Тень в дверях. Мужчина средних лет, мокрый, с пустым взглядом. Он постоял на пороге, оглядел полки, словно ища что-то знакомое, и не находя, тяжело вздохнул и ушел, не сказав ни слова. Звякнул колокольчик. Тишина сомкнулась снова, еще плотнее. Между этими вспышками почти-жизни были долгие, тягучие часы ничего. Ребекка сидела за прилавком на табурете. Раскрытый каталог поставщика лежал перед ней, буквы расплывались в серой пелене усталости и горя. Она пыталась читать – детектив, который сама когда-то хотела прочесть. Но слова отскакивали от сознания, как горох от стены. Сюжет не цеплял, персонажи казались картонными. Мир книги был таким же плоским и бессмысленным, как этот пасмурный день за окном. Она вставала, подходила к окну. Капли влаги стекали по стеклу, сливаясь в мутные ручейки. Мир снаружи двигался в замедленной съемке: фигуры в плащах, мокрые зонты, грузовик, выгружавший ящики на рынке через дорогу. Все это было отделено от нее толстым слоем стекла и ее собственной незримой стеной. Она чувствовала себя экспонатом в музее собственной жизни. Забытым, пыльным, никому не нужным. Она вспоминала кофе Мэтью. Утреннее тепло кружки в руках. Искреннюю тревогу в его глазах. Булочку, которая сейчас лежала засохшим комком в бумажном кульке под прилавком – она так и не смогла заставить себя ее съесть. Эти воспоминания были как фотографии из другой жизни, яркие, но недоступные. Их затмила серая реальность дня, ядовитое эхо слов "подруги" («ты выглядишь разбитой», «вечно ты себя не бережешь», «ты же справишься») и гнетущее чувство вины – за что? За то, что не может собраться? За то, что отец умер? За то, что позволяет Таре так с собой обращаться? Вина была тяжелой, липкой трясиной, засасывающей глубже с каждым часом. Тара прислала записку. Ее принес мальчишка-посыльный. На дорогой кремовой бумаге, небрежным, размашистым почерком:

«Ребс, солнышко! Ужасно переживаю, что оставила тебя одну с этой лавиной книг! Надеюсь, ты не слишком устала? Встреча прошла феерично! Он просто очаровашка! Расскажу завтра! Целую! Твоя Т.»

Ребекка прочла записку. Потом медленно, очень медленно, скомкала ее в тугой шарик и засунула глубоко в карман кардигана. Там, рядом с холодными ключами от дома, шарик казался раскаленным углем. Сумерки наступили незаметно, слизывая остатки дневного света. Пасмурность просто перешла в более густой оттенок серого. Ребекка не включала свет. Она сидела в полумраке. Полумрак внутри сливался с полумраком снаружи. Тени в углах лавки оживали, становясь длиннее, гуще, принимая смутные очертания. Знакомые стеллажи превращались в силуэты незнакомых монстров. Тишина стала абсолютной. Даже звуки города за окном казались приглушенными, доносящимися из другого измерения. Она сидела неподвижно. Усталость была уже не физической, а экзистенциальной. Глубокая, всепроникающая усталость души. День не прошел. Он протек сквозь нее, как грязная вода сквозь сито, оставив после себя лишь осадок – тяжелый, холодный, безвкусный осадок безнадежности и полного, абсолютного опустошения. Лавка, ее ковчег, ее убежище, сегодня была не храмом книг, а склепом. Склепом для ее надежд, ее сил, ее способности чувствовать что-либо, кроме этой всепоглощающей серой пустоты. Она смотрела в сгущающуюся темноту, и в ней не было ни страха, ни ожидания. Только тихий, беззвучный вопль души, потерявшей последние ориентиры в этом пасмурном, бесконечно долгом августовском дне.

***

Вина была не чувством. Она была средой, в которой Ребекка существовала с того самого дня, как пришла похоронка. Не вода, в которой тонешь, а густой, удушливый сироп, замедляющий каждое движение, пропитывающий каждую мысль. И центром этого липкого ада была лавка. «Тихий Переплет». Ее убежище, ставшее позорным клеймом. Сегодня, после ещё одного ужасающе пустого дня, это чувство достигло почти физической плотности. Она сидела в полумраке закрытой лавки, пальцы бесцельно водили по прохладной поверхности прилавка, по знакомым царапинам. И над ней, как дамоклов меч, висели его слова. Последние, серьезные, сказанные на пороге, когда его чемодан уже стоял в прихожей, а запах его рабочей кожи и дешевого табака смешивался с тревогой.

«Не для газетных передовиц, Ребекка, и не для громких слов, – говорил он, глядя ей прямо в глаза, его ручищи с въевшейся краской лежали на ее хрупких плечах – Я иду туда, в эту мясорубку, ради тебя. Чтобы ты могла жить. Чтобы этот мирок, – он кивнул приблизительно в сторону лавки, где еще пахло свежей краской на полках, которые они сколачивали вместе, – чтобы он остался твоим. Чтобы фашистская чума не пришла сюда, на эти улицы, в твой дом, в твои книги. Я не герой. Я – твой отец. И это мой долг – защитить будущее своего ребенка. Даже если ценой станет мое собственное».

Он ушел с этим. С этой жертвой, подаренной ей на прощание. Как верил, как свято в это верил! А теперь? Теперь он лежал где-то в сырой чужой земле, под безымянным крестом или просто в общей яме, как миллионы других. А она… она сидела здесь. В ее сохраненном мирке. В тепле, в сухости, среди запаха бумаги и пыли. Не в окопах, не под бомбежками, не стирая кровь с чужих ран. Она отсиживалась. Каждый скрип половиц под ее ногами в пустом доме казался обвинением: Ты здесь. Ты жива. Он – нет. Каждый утренний луч, пробивавшийся сквозь шторы в ее спальне, был уколом: Он не увидит больше рассвета. Каждая булочка, которую она не могла проглотить, каждое мгновение относительного покоя – все это ощущалось как кража. Кража жизни, оплаченной его смертью. Работа в лавке, некогда наполненная смыслом и тихой радостью, теперь была ежедневным актом предательства. Разбирать книги? Расставлять по полкам истории о чужой храбрости, чужой любви, чужой потере? Это казалось кощунством. Как она смеет перелистывать страницы, в то время как его история оборвалась на самой страшной главе? Как смеет торговать словами, когда его последние слова – обещание защитить ее – оказались пустым звуком для него самого? Она видела его рабочие ботинки в ванной, эти сгустки краски всех цветов радуги – палитру его труда. Труда созидателя. А он умер разрушителем? Нет. Он умер, пытаясь не допустить разрушения. Ради нее. И что она созидала?

Полки с чужими мыслями

Баланс в кассовой книге

Пустоту в собственной душе

Вина грызла ее изнутри, как невидимая крыса. Она проявлялась в острой боли под ребрами, когда она смотрела на его старое пальто. В комке в горле, который мешал дышать, когда она открывала лавку утром. В дрожи в руках, когда она брала в руки тяжелый фолиант – такой же тяжелый, как ее неоплаченный долг. Она чувствовала себя мошенницей. Укравшей его жизнь, его будущее, его возможность увидеть, как она взрослеет, как лавка крепнет. Укравшей и не сумевшей сделать украденное время хоть сколько-нибудь достойным его жертвы. Ей казалось, что каждый покупатель, зашедший в лавку, видит это. Видит ее позорное благополучие, купленное кровью. Видит ее слабость. «Ты должна жить! Жить ярко, жить достойно! Ради меня!» – будто бы кричал его голос из небытия. Но как? Как жить ярко, когда внутри – пепелище? Как жить достойно, когда само право на жизнь ощущается как непосильная ноша, как незаслуженная милость? Она сидела в темноте лавки и стены давили на нее. Книги, сохраненные им, молчаливо обвиняли. Тишина звенела его невысказанным упреком. Его жертва была не флагом, который она могла бы нести с гордостью. Она была гирей на ногах, кандалами на руках, тяжелым саваном, окутавшим ее душу. Он отдал себя, чтобы она жила. А она лишь существовала в тени его великой, страшной жертвы, чувствуя, что каждый ее вдох в этом мирном, августовском Сиэтле – это осквернение его памяти. Он отдал все ради ее будущего, а она не знала, как это будущее принять, не раздавившись под его чудовищным, святым весом.