Аусвайс на Вечность : Просрочен

Первые лучи рассвета, словно живые существа, отчаянно пробивались сквозь узкую щель между тяжелыми, непроницаемыми шторами, бросая на пол бледную полоску света. Ребекка вздрогнула, будто от прикосновения незримой ледяной руки, и медленно, с усилием разомкнула веки. Над ней проплыл знакомый узор потолка. Ее потолок. Причудливые трещины в поблекшей штукатурке, извиваясь, напоминали карту давно забытых, заросших дорог. Она лежала неподвижно в своей кровати, укутанная тяжелым стеганым одеялом, которое внезапно, с невыносимой отчетливостью, ощутилось как давящий, душащий гнет. Тишина. Не просто отсутствие звуков, а Тишина с большой буквы. Глубокая, звенящая в ушах, неестественная в своем тотальном господстве. Ни привычного скрипа старых половиц под чьей-то ногой, ни шагов за стеной, ни звяканья посуды — ничего. Воздух казался застывшим, густым. На миг возникла слабая, жалкая надежда: а что, если вчерашнее было лишь кошмаром? Дурным, страшным сном? Точнее — ей отчаянно, до боли хотелось в это поверить, зацепиться за эту соломинку. Мисс Дайс, превозмогая невероятную тяжесть во всем теле, заставила себя сесть, а затем спустить ноги с кровати. Она долго сидела на самом краю, сгорбившись, уставившись остекленевшим, невидящим взглядом в блестящую дверную ручку. Почти не моргая. Потом, медленно, с трудом, будто призрак, лишенный воли, оторвалась от места и поплыла к двери. Резкий, неприятный звук поворачивающегося механизма ручки болезненно резанул слух в гробовой тишине. Деревянные половицы под ногами девушки громко, предательски заскрипели, и этот скрип, многократно усиленный пустотой, эхом разнесся по дому. Каждый шаг, каждый звук ее движения был бы немедленно замечен отцом. Наверняка бы он сейчас сидел там, внизу, на кухне, где всегда пил свой утренний кофе, и его голос окликнул бы ее… Но кухня была пуста. Его не было. Его не слышно. Спускаясь по лестнице, Ребекка машинально скользнула взглядом по прихожей — и он намертво зацепился за старое, потертое отцовское пальто, все еще висевшее на вешалке. Грубая ткань, знакомый запах пыли и чего-то еще, сугубо его… В памяти всплыло, как они вместе ходили в нем за продуктами в студеные дни, и он, смеясь, кутал ее в полы, когда ветер пробирал до костей. Движимая неведомой силой, она прошла дальше, в гостиную. Взгляд упал на небольшую, аккуратную полочку, прибитую к стене. Отец сколачивал ее своими руками, и Ребекка, маленькая, вертелась рядом, подавая гвоздики или просто наблюдая за его работой большими глазами. Ей тогда… кажется, было шесть? Шесть лет тепла и безопасности. На полке, словно священные реликвии, лежали его вещи: та самая опасная бритва с перламутровой ручкой, набор для бритья с маленькой, почти игрушечной кисточкой для пены, флакон с парфюмом. Ребекка сжала веки, пытаясь вызвать в памяти его запах — смесь мыла, кожи и этого одеколона. Но в носу лишь стояла пыльная пустота. От воспоминания стало физически больно. В ванной, у порога, стояли его рабочие ботинки. Грубые, безнадежно измазанные въевшейся краской всех мыслимых и немыслимых оттенков. Ребекка когда-то в шутку думала, что на этих сапогах собралась вся палитра мира, каждая капля — след его труда, его жизни. Но его не было. Ни дома. Ни в городе. Ни в стране. Ни в живых… Сиэтл встретил ее привычным августовским дыханием — не жарой, а прохладной, сырой пеленой, нависшей над городом словно траурная вуаль. Туман, вечный спутник бухты, цеплялся за кирпичные стены. Ребекка шла по мокрым тротуарам, не чувствуя под ногами камня. Ее тело двигалось автоматически, повинуясь заученному маршруту, в то время как душа оставалась там, в пустом доме, среди немых свидетелей отцовского существования. Каждый шаг отдавался глухим эхом в ее опустошенной груди. Городской шум — гул машин, далекие гудки паромов, обрывки чужих разговоров, смех из открытых дверей кофеен — все это доносилось как сквозь толщу воды. Звуки были приглушенными, лишенными смысла, словно кто-то вывернул регулятор громкости жизни на минимум. Она проходила мимо витрин, ярких и соблазнительных, но их отражения скользили по ее лицу, не оставляя следа. Взгляд ее был обращен внутрь, туда, где царила та же звенящая тишина, что и в опустевшем доме. Рука, сжимавшая ключи от лавки, была ледяной, несмотря на относительное тепло утра. Пальцы нащупали знакомый выступ на старинном ключе — метку, которую отец когда-то сделал напильником, чтобы она не путала его в темноте. Еще один укол памяти. Она стиснула зубы, заставив себя идти быстрее, почти бежать по скользкой брусчатке Пайк-Плэйс Маркет, еще не проснувшемуся толком, но уже наполнявшемуся ароматами свежей рыбы, цветов и выпечки. Эти запахи, обычно такие живые и будоражащие, сегодня казались чужими, назойливыми, даже отталкивающими. Они не могли пробиться сквозь внутреннюю стену горя. Книжная лавка «Quiet Binding». Вывеска, вырезанная из темного дерева, висела чуть криво над неброской дверью в переулке, в стороне от главного туристического потока. Это был ее островок, ее ковчег, спасенный отцовскими деньгами и ее бессонными ночами. Сегодня он казался чужим форпостом. Ключ со скрежетом повернулся в замке — звук, похожий на стон. Ребекка толкнула тяжелую дверь. Запах. Первым, как всегда, накрыл Запах. Не городской сырости, а густой, теплый, пыльный аромат старой бумаги, переплетной кожи, древесного клея и времени. Тысячи историй, запертых в переплетах, выдыхали его навстречу. Этот воздух обычно обволакивал, успокаивал, обещал уют и спокойствие. Сегодня — он лишь подчеркнул ее опустошенность. Она стояла на пороге, в полумраке еще не освещенного магазина, дыша знакомым воздухом, и чувствовала, как огромная, холодная пустота внутри нее расширяется, заполняя все пространство между стеллажами. Свет, пробиваясь сквозь витринное стекло, выхватывал пляшущие в воздухе пылинки и знакомые очертания: темные дубовые стеллажи, доверху забитые книгами, стопки фолиантов на полу, старинную кассу, за которой отец сидел в последний день, шутя с покупателем… Ребекка машинально щелкнула выключателем. Зажглись теплые лампы под абажурами, отбрасывая уютные круги света на потертый ковер. Но уют не пришел. Тени в углах казались глубже, а тишина — еще громче, чем дома. Тишина книг — особая, насыщенная невысказанными словами. Она прошла за прилавок, пальцы скользнули по прохладной поверхности дерева, на котором остались едва заметные царапины от ее заколок в те времена, когда она делала тут уроки, пока отец разбирал новые поступления. Сняла легкое летнее пальто — то самое движение, что совершала каждое утро. Но сегодня оно требовало усилий, будто пальто было свинцовым. Повесила его на вешалку за дверью в подсобку. Там же, на крючке, болтался старый кожаный фартук отца, весь в пятнах краски и клея, который он никогда не надевал в лавке, но почему-то хранил здесь. Ребекка отвернулась. Опустилась на табурет за кассой. Перед ней лежал раскрытый каталог поставщика, цифры и названия книг расплывались перед глазами. Она уставилась в пространство, на полку напротив, где стояли подборки викторианских романов в роскошных переплетах. Ее руки лежали на коленях, бессильные. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке, натыкаясь на непреодолимую стену: Его нет. Его нет нигде… Гул города доносился снаружи приглушенно. Скоро придет первый покупатель, прозвенит колокольчик над дверью, потребуется улыбка, вежливые слова, знание расположения книг. Ребекка закрыла глаза. Как она сможет? Как заставит свое лицо, свое тело, свой голос играть роль владелицы уютной книжной лавки, когда внутри — выжженная пустыня? Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, пытаясь болью вернуть себя в реальность, в этот августовский день, в ее лавку, в ее жизнь, которая теперь навсегда была жизнью «после». Боль была острой, живой. Но она не заполняла пустоту. Она лишь подчеркивала ее безмерность. Тишину лавки, такую же плотную, как сиэтлский туман за окном, разорвал не звоночек, а знакомый, чуть нервный стук костяшками пальцев по стеклу. Затем дверь, скрипнув на заржавевших петлях, распахнулась, впуская порыв влажного утреннего воздуха и… Мэтью Райса. Он ворвался не просто в помещение, а в саму атмосферу тягостного оцепенения, как луч солнца, насильно пробившийся сквозь тучи. На нем был слегка помятый, но добротный твидовый пиджак поверх рубашки с расстегнутым воротником, а в руках он балансировал две большие керамические кружки с дымящейся жидкостью и бумажный кулек, от которого валил соблазнительный пар. — Вымирание вида «жаворонки» официально отменено, Дайс! — провозгласил он, широко улыбаясь, хотя в его карих, необычайно живых глазах мгновенно мелькнула тень тревоги, когда он уловил позу Ребекки за прилавком, ее бледность, взгляд, ушедший в никуда — Принес эликсир бодрости от старины Эндрю с угла. Настоящий, крепкий, как… ну, скажем, как твои моральные устои. И булочки. С изюмом. Твои любимые, кажется? Хотя, — он поставил кружки на прилавок с легким стуком, бережно положил кулек рядом, — кто я такой, чтобы утверждать? Может, твои вкусы изменились так же радикально, как политическая карта Европы. Он специально подчеркнул фамилию, бросив на нее многозначительный взгляд. Их вечная шутка. Райс (Rice) и Дайс (Dice). Разница в одну букву, пропасть — в судьбах. Мэтью использовал эту игру слов как щит и как приветствие, проверенный способ разрядить обстановку, напомнить о незримой связи. Ребекка медленно подняла на него глаза. Казалось, потребовалось усилие, чтобы сфокусироваться. Губы ее дрогнули в попытке ответить на улыбку, но получилось лишь слабое движение мышц. — Мэтт… — выдохнула она, и голос ее звучал хрипло, непривычно тихо — Ты рано. — Ранняя пташка получает червей… и лучший кофе, пока толпа не смела, — парировал он, сбрасывая пиджак и небрежно перекидывая его через спинку старого кожаного кресла для покупателей. Он пододвинул одну кружку к Ребекке. Аромат свежесваренного, крепкого кофе, густой и землянистый, начал медленно вытеснять запах пыльной бумаги вокруг них. — А еще «ранняя пташка» избегает грозного взора родителя, который считает, что любой мужчина, не марширующий в камуфляже к шести утра — позор нации и, конкретно, фамилии Райс — в его голосе зазвучала привычная, нарочитая бравада, но Ребекка уловила под ней глухую ноту боли. Она знала цену этим шуткам. Знакома с его отцом — грузным, краснолицым ветераном Великой Войны, для которого сын-антиквар (как он презрительно называл Мэтью, торгующего старинными гравюрами и книгами пару кварталов дальше) был вечным разочарованием. «Тыловые крысы», «недомужики», «позор отцов, проливавших кровь в окопах» — лексикон старшего Райса был небогат, но ранил метко. А уж о том, что Мэтью предпочитает общество мужчин… отец предпочитал не говорить вслух, ограничиваясь ледяным презрением и намеками, которые резали глубже ножа. Мэтью взял свою кружку, сделал глоток, поморщился от горячего, но продолжал, стараясь заполнить тишину: — Он сегодня особенно в ударе. Нашел газету с передовицей о наступлении где-то в Италии. Теперь я не только «барышник старьем», но и «бездельник, пока настоящие мужчины гибнут». Прямо как в восемнадцатом, представляешь? Только вот, — он усмехнулся криво, — его «настоящие мужчины» тогда гибли в грязи Фландрии, а мои… — Он резко оборвал себя, махнул рукой, будто отгоняя навязчивую мысль. — Ладно, не будем о грустном. Выпей кофе, Ребс. Пока горячий. И съешь булочку. Ты выглядишь… ну, скажем так, как будто всю ночь читала Шопенгауэра в оригинале. Он протянул ей кулек. Ребекка машинально взяла теплую, душистую булочку. Движение было автоматическим. Она не чувствовала голода. Но тепло керамики в руках, знакомый, утешительный запах кофе и выпечки, и самое главное — живое, тревожное, заботливое присутствие Мэтью — начали медленно, по капле, возвращать ее в реальность лавки, в этот августовский день. — Спасибо, Мэтт, — прошептала она искреннее, сделав крошечный глоток обжигающей жидкости. Горечь и крепость кофе словно слегка встряхнули ее. Она посмотрела на друга. На его старательно поддерживаемую легковесность, на тень усталости под глазами, на ту боль, которую он прятал за шутками про фамилии и отцовские тирады. Они были так похожи в своем одиночестве, в своих невидимых миру ранах. Он стоял перед ней, не требуя объяснений, не лез с утешениями, которые были бы сейчас невыносимы. Он просто был. Принес кофе и булочку. Знал, что ей плохо. Пришел. — Всегда пожалуйста, Дайс, — он улыбнулся уже мягче, без прежней театральности, и легонько тронул ее холодную руку, лежавшую на прилавке — всегда. Райс и Дайс. Разница в одну букву, но… — он поискал слово, — но, черт возьми, мы же команда, да? Против всех войн, всех отцовских упреков и всей этой… августовской хмари. — Он кивнул в сторону запотевшего окна, за которым медленно просыпался Сиэтл. Ребекка сжала его пальцы в ответ, слабо, но ощутимо. Впервые с того момента, как она проснулась в опустевшем доме, в ее внутренней ледяной пустыне появилась крошечная точка тепла. Не радости. Еще нет. Но человеческого тепла. Тепла друга, который пришел, несмотря на собственные бури, принес кофе в простой керамической кружке и напомнил, что она не одна. Не совсем.