Подозрительно очевидно

***

Когда Джон только познакомился с семьей Линч, он предполагал, что именно Лили станет его родственной душой, ведь это было вполне логично — Лукас слишком мал, и он всего лишь ребенок, едва ли интересующийся родственными душами, да и это просто аморально, учитывая их разницу в возрасте, Егор — его приятель и друг, которого Джон, безусловно, безумно ценил, но сомневался, что как романтического партнера, а не просто как своего драгоценного друга или члена семьи, и Лили — была его единственным вариантом. Ведь по-другому и быть не могло, его метка, как он был уверен, относилась именно к Лили — к этой милой, прекрасной и самой лучшей, по его мнению, женщине, которую он полюбил всем своим сердцем, но которая не отвечала ему взаимностью уже долгие годы. Джон не понимал в чем причина такого ее молчания в ответ на его вполне явные и намеки, и прямые слова о любви, и пусть на его руке значится лишь достаточно размытая по значению метка «Линч», Джон был уверен, что имеется в виду именно Лили. Насколько он знал, та все ещё носила девичью фамилию, и он уж не знал, что такого произошло с отцом Лукаса, но не то, чтобы его это сильно волновало, ситуации бывают разные, главное, что он испытывал к этой женщине чувства, а все остальное настолько вторично, что он едва думал об этом. Да и в целом, фамилия или прозвище «Линч» не так уж распространено, поэтому сомнений у Джона не было, тем более, что к ней тянуло, с ней Джон чувствовал себя в безопасности, ее хотелось любить, лелеять и оберегать, хотелось к ней прикасаться, быть опорой и поддержкой, быть ее родственной душой. Джон чувствовал себя пубертатным подростком каждый раз, когда ее видел — он чувствовал, как сердце ускоряет ритм, как его щеки покрываются алым румянцем, как сложно ему подобрать слова и как он чувствует жгучий стыд каждый раз, когда думает о том, что в очередной раз выставил себя не в столь привлекательном свете перед ней, как ему хотелось бы. Он никогда не думал о Лили что-то плохое или пошлое, это казалось оскорблением для такой чистой девушки, Джон ограничивался какими-то невинными вещами даже в собственных мыслях — он думал о простых свиданиях, поцелуях в щеку, объятиях и более частых прикосновениях, но никак не о большем. Может быть потому, что это казалось неправильным, может быть потому, что Лили была сестрой его лучшего друга, может быть оттого, что Джон попросту не мог себе это вообразить или же это было слишком стыдно, но все же. Лили была для него самой прекрасной девушкой — в ее глаза он мог смотреть вечность, он мог часами и днями слушать ее мелодичный голос, смотреть на нее — такую с виду хрупкую и элегантную, но невероятно сильную женщину, которая была для него идеалом. В ней привлекало все, даже эта ее строгость и серьезность, с которой она иногда перегибала, но все еще оставалась для Джона той самой. Джон мог говорить о ней часами, подбирая разные эпитеты и метафоры для ее описания, от чего даже Линч, которому и выпала участь слушать все хвалебные поэмы Джона о его сестре, морщился и просил его заткнуться. Джона это не волновало, он всегда улыбался от одной мысли о ней, всегда смотрел так мягко и с такой любовью, что не мог представить себя с кем-то еще. Может быть это наивно, ему всего двадцать два, возможно, он еще мог бы погулять, посмотреть на других женщин, «поэкспериментировать», как говорят многие, но ему этого не хотелось — он сосредоточил свое внимание на той, кто запал ему в сердце и душу, кого он полюбил, и, пусть его могли счесть преследователем всякие недалекие личности, Джон хотел получить ответ на свои чувства. Конечно же, он не смел давить на Лили, он слишком любил ее для такого, он говорил о своих чувствах открыто, но старался делать это ненавязчиво — он делал Лили комплименты, приглашал на свидания, всегда был рядом — всегда поможет, всегда отвезет, всегда обнимет, если нужна будет поддержка, посидит с Лукасом, поругается с кем-нибудь, кто доставляет Лили дискомфорт. Он был готов делать для нее что ее душе угодно — в его картине мира они были бы идеальной парой, он просто не видел минусов в их даже воображаемом союзе. Сам Джон достаточно силен, чтобы постоять за нее и Лукаса при надобности, да, он порой ведет себя по-детски или слишком грубо, но в нужные моменты он ведь может быть серьезным. Он был готов найти серьезную работу, забыть о своем ребячестве, посвятить себя семье — он не уверен в том, бросил бы дела с Линчем ради этого, это всегда было невыносимо сложной дилеммой, но он решил, что смог бы справиться и с этой проблемой. Он очень любил и уважал Лили — эту спокойную, заботливую, сильную женщину, которая не сдавалась все эти годы в поисках лучшего партнера, и воспитывая сына в одиночку, да, у нее были родители и они с Линчем, но большую часть времени Лукас был именно с ней. Джон был уверен, что его любовь не угаснет к ней и спустя года, он искренне полюбил всю их семью — и Лили, как свою возлюбленную, и Лукаса, как своего названного племянника и Линча, как своего друга и того, кого сам Джон считал братом. Его чувства и отношение к ним не менялись вот уже три года — Джон был влюблен и окрылен, возможно, был в розовых очках, но он правда не понимал такого странного молчания Лили в ответ на его признания. Он был заботливым к ней и вполне себе романтичным, он не давил на Лили, но явно высказывал свое романтическое к ней отношение, он не был каким-то больным или не таким и считал себя вполне привлекательным, так что долго не мог понять, что не так. Лили никогда не давала четкого ответа на его чувства — он ей явно не был отвратителен, иначе она бы сказала об этом, но и на частые романтические свидания она едва ли соглашалась — на дружеские встречи ещё да, или что-то около романтическое, и какое-то время Джону было достаточно и этого, но спустя время он подумал, что они могли бы перейти на следующий этап отношений, ведь они вполне комфортно чувствуют себя друг с другом. Они проводили вместе время, Джон всегда был желанным гостем в их доме, Лили была ему рада — обнимала его при встрече и относилась как к члену семьи уже пару лет, но никогда не давала даже шанса на большее, а Джона это убивало изнутри. Он ведь любил ее, он проводил множество времени перед зеркалом, пытаясь понять, достаточно ли хорошо он выглядит и достаточно ли прилично ведет себя — конечно, он не впадал в откровенную депрессию, но это обессиленное состояние искреннего непонимания, что он делает не так, не могло не волновать его, оставляя после себя какой-то неприятный осадок на душе. И, конечно, иногда, будучи немного выпившим, не настолько, чтобы быть в слюни, но достаточно для того, чтобы еще сильнее развязать ему язык, он жаловался на это Линчу, открыто спрашивая, что с ним не так. Но Линч отказывался говорить — всегда смотрел так, словно бы знал ответ, и Джон ненавидел это, неужели он видит его проблему, но молчит? Или Лили ему что-то про него говорила? Это всегда вызывало беспокойство, но Джону спустя время удалось вытрясти из друга, что с ним не так. — Понимаешь, приятель, не то, чтобы в тебе проблема, просто Лили… — Линчу не хотелось бы, чтобы Джон чувствовал себя каким-то не таким или неполноценным, все же Егор знал о его чувствах к Лили, и то, что Лили не отвечала ему на его чувства, вовсе не его вина, просто Линч не совсем понимал, как бы мягче это объяснить. — Понимаешь, она же ищет не просто мужчину и партнера себе, она ищет отца Лукасу, и… Я знаю, как ты к нему хорошо относишься, знаю, что он тебе как племянник, да и он тебя любит, просто… — Линч постарался зайти с более формальной стороны, он знал мнение Лили на этот счет и, безусловно, она любила Джона, но больше как брата, и серьезных отношений не видела с ним в принципе. Лили просто не знала, как правильно подать это Джону — ей не хотелось ломать крылья столь влюблённому юноше, но и согласиться и дать ложную надежду ему казалось очень жестоким, а Егору теперь придется сказать Джону так, как есть. — Просто Лили видит в тебе не больше, чем друга… Ты только пойми, пожалуйста, правильно — в тебе нет никакой проблемы и какой-то вины твоей в этом нет. — Линч говорит об этом немного неуверенно, видя, как медленно гаснет в чужих глазах эта искра, и видно, как Джон поджимает губы, пусть он и скрывает это за очередным глотком из банки пива. Егору не хотелось бы, чтобы его друг переживал из-за этого, просто в жизни так бывает, пусть он не будет отрицать, как больно слышать отказ от человека, в которого ты влюблен, хотя, даже не так — узнать, что человек не воспринимает тебя в серьезных отношениях, а только как друга семьи. Джона это очень задело, это просто само по себе слышать ужасно неприятно — гадко узнать, что твои чувства не воспринимают всерьез, что не видят в тебе кого-то большего, чем просто друга семьи. Джон ведь многое готов был сделать для Лили и даже поменять многие аспекты своей жизни ради нее, он ведь так любил ее, так хотел быть вместе, что его сердце порой разрывалось от тоски, если они совсем уж долго не виделись, он всегда интересовался ею, переживал за нее, всегда хотел помочь и уберечь от чего-то, что могло принести ей боль или стресс, но… Но он не мог заставить ее полюбить себя, он слишком уважал Лили, чтобы как-то давить на нее, он бы никогда не стал бы ее к чему-то принуждать, просто, возможно, его обижал еще сам факт того, что он узнает это от Линча, а не от самой Лили. Что мешало ей сразу отказать ему, может быть, ему было бы легче изначально услышать отказ — он лишь предполагал это, он знал, что отказ в любом случае был бы болезненным, но все же, возможно, тогда он бы не так сильно привязывался к ней в эмоциональном плане — безусловно, он бы все еще считал ее своей названной сестрой, просто не строил бы неосуществимых мечт и воздушных замков. Эти слова Линча надолго засели в его голове, заставляя даже на какое-то время отказаться от совместных с ним поездок — Джону хотелось немного пространства, ведь в его груди бушевал ураган из чувств, который он не знал, как обуздать. Просто сам факт того, что Лили не видит в нем нечто большее, пусть и приносил боль, смятение и просто зияющую тоску в грудной клетке, все же просто-напросто в таком случае шел в разрез с меткой, или же Джон чего-то не понимал. На его руке метка родственной души четко была обозначена, как «Линч», а Егор и члены его семьи — единственные, кого Джон вообще знал с такой фамилией, и выбор мог пасть только на Лили, ни на кого больше, Джон был в этом уверен. Он ведь не мог ошибиться, не так ли? Джон ведь никогда не встречал больше людей с таким прозвищем или фамилией, да и ни к кому его так не тянуло, как к Лили, хотя Джон потом понял, что это можно было бы списать на первую влюбленность, ведь раньше у него были лишь несерьезные интрижки и флирт, а не столь явная влюбленность и решимость идти до конца, с уважением чужих границ, конечно же. Джон много думал об этом, но едва ли пришел к чему-то цельному — так, лишь догадки, которыми он изводил себя и изнуренный мозг, заставляя его работать в поиске ответа на вопрос, что же с ним вообще не так, листая различные сайты в Интернете, читая разные форумы и, по сути, просто занимаясь ерундой, которая не дала плодов. Но его переживания съедали его изнутри, Джон поймал себя на том, что его тревожность стала слишком частой, а когда он пытался понять, в чем причина — всегда возвращался именно к этому вопросу, и это становилось невыносимым. Просто невыносимы постоянные мысли о том, что не так, почему он не может понять, в чем проблема, почему он настолько слаб, чтобы спросить об этом Лили напрямую или почему она сама сразу не сказала о том, что ей не хочется с Джоном каких-то романтических отношений. Все эти вопросы ежедневно кружили в его голове, пусть и не двадцать четыре часа в сутки, но порой возвращались к этой теме, из-за чего Джон стал более раздражительным, нервозным и даже рассеянным, и больше так продолжаться не могло. — Лили, я хочу услышать от тебя — ты правда настолько не хочешь со мной встречаться? — Джон спросил серьезно, пусть голос его дрогнул, да и выглядел он, возможно, немного помято, да и пришел, возможно, невовремя, пусть Лили впустила его и в квартире они были одни. У Джона были заметны синяки под глазами от недосыпа, он немного осунулся и выглядел растрепанным и уставшим — постоянный наплыв каких-то тревожных мыслей и теорий, которые не утешали его, а лишь загоняли в отчаяние, но никуда не вели, явно давали о себе знать, отражаясь на его внешнем виде, он даже видел искреннее беспокойство в голубых глазах Лили. — Я не…не хочу давить на тебя, правда, просто…просто ты симпатична мне, и я бы правда очень хотел. — Джону очень сложно подбирать слова, пусть ему такое несвойственно — он ведь всегда болтал, особо не задумываясь о том, стоит прикрыть рот или нет, он не заботился о чувствах других людей большую часть времени, но… Но это ведь Лили — прекрасная женщина, к которой он испытывает чувства, он не хочет, чтобы она считала его каким-то неправильным или вообще абьюзером или сталкером, который заставляет ее отвечать на его чувства. Джон отчаянно надеялся, что не выглядит так, он ведь никогда ни к чему не принуждал, да, он флиртовал и делал намеки, ухаживал за Лили, но он никогда не подразумевал, что Лили в ответ на это ему что-то должна. Он всегда искренне хотел увидеть ее улыбку, позволить ей расслабиться и почувствовать себя хорошо, пусть не как возлюбленный, пусть как друг или названный брат, ему было бы достаточно и этого, но его тревожность за последние дни так сильно возросла, что сейчас ему нужен был ответ — «да» или «нет», он принял бы даже отказ, главное, чтобы это сказала именно она, а не передавала ему через кого-то. Лили в свою очередь искренне беспокоится за Джона, особенно за его внешний вид — он выглядит очень тревожным, почти разбитым, в его карих глазах так и плещется отчаяние, но Лили не знает, как правильно его успокоить или что она должна сказать. С одной стороны ей бы не хотелось отказывать Джону, все же она боится задеть его чувства, ей неприятно осознавать, что своим отказом она принесет ему боль, но с другой стороны она понимает, что это необходимо. Раньше она не воспринимала его флирт всерьез, все же Джон молод и импульсивен, она думала, что его «влюбленность» в нее, быстро пройдет, только вот прошло два года с их знакомства, а Джон не отступал. Конечно, он был галантен и по-своему умен, он ладил с ее семьей — Лукас его обожал, да и Линч, и родители относились к нему с теплотой и любовью, но… Но Лили не любила его, как возлюбленного. Она уважала его, ценила и любила как друга семьи, как младшего брата, как неизменного и желанного гостя в их семье, но не как возлюбленного. И не было ничьей в этом вины — Джон был вежлив, красив и обаятелен, Лили было комфортно с ним, она чувствовала себя в безопасности и могла позволить себе расслабиться рядом с ним, но это не было той романтической любовью, которую хотел бы от нее Джон. Возможно, ему это услышать будет очень больно, но Лили понимала, что ей необходимо это сказать — это уже зашло достаточно далеко и давать еще какую-то надежду и откровенно мучить Джона этой неопределенностью она не хочет. — Джон, ты мне дорог, но как друг, я не…не хочу давать тебе ложных надежд, но…мне жаль, что я не сказала тебе раньше. — и Лили тянется, чтобы прикоснуться к Джону, ей хотелось бы успокоить его, приласкать или дать понять, что все хорошо, но она беспокоится о том, что он может неправильно понять ее жест, она беспокоится, что ему это принесет лишь больше боли, поэтому она останавливает руку на полпути к его плечу, видя, как Джон почти отчаянно вскидывает подбородок, смотря на нее, даже делая шаг к ней, но также не смея прикоснуться. Они оба словно бы понимают то, сколько боли это прикосновение может принести им обоим — оно может в теории дать Джону ложную надежду, но они оба не хотят ее. Джону важно понять, есть ли у него хотя бы мизерный шанс, хоть какой-нибудь, ведь он испытывает к Лили чувства, и ему бы ужасно не хотелось на нее давить, он чувствует себя абсолютным подонком, когда немного трясущимися пальцами от нервов приподнимает рукав свитера, параллельно говоря, пусть запинаясь, нервничая и чувствуя, как на задней части шеи выступает холодный пот. — Н-но этого не может быть, п-послушай, Лили, прошу, не восприми как давление, но… — Джон мотает головой в отрицании, заикаясь, кажется, чаще, чем вообще за всю свою жизнь, в основном из-за сильного переживания из-за того, что он не понимает ничего — Лили ведь его родственная душа, разве не так? Он не собирается заставлять ее полюбить себя, вовсе нет — насильно никогда никого нельзя заставить любить, это отвратительно, но Джон просто искренне не понимает, что тогда ему делать с его меткой. — Но ты моя родственная душа, посмотри… — и Джон закатывает рукав окончательно, протягивая немного дрожащую руку в сторону Лили, не прямо уж тыча ею в лицо женщины, позволяя ей самой выбрать, хочет ли она взглянуть, теряясь больше в своих собственных мыслях, которые поглощали его с каждым днем все больше и больше. — Я не понимаю, правда не понимаю… У тебя ведь тоже мое имя на запястье, да? — не то, чтобы с надеждой спрашивает Джон, но это было его единственным предположением, потому что думать о том, что он ошибся и его родственная душа, вероятно, ужасно далеко от него, а он сам даже не знает об этом, попросту невыносимо, он просто не может или не хочет мириться с этой мыслью здесь и сейчас, находясь на взводе и едва не на грани своего состояния. Он с надеждой в глазах смотрит на Лили, но ее лицо темнеет и становится более серьезным, даже улыбка или какое-то мизерное беспокойство за него сходит с ее лица, а ее взгляд становится более отрешенным и холодным. Джон вглядывается в черты ее лица, которые он так любил, но не может вспомнить, когда Лили смотрела на него так. Конечно, она часто злилась на них с Линчем из-за их несерьезности, глупости или влипания в неприятности, но никогда ее взгляд не был таким, словно бы само предположение Джона об их связи причиняло ей жгучую боль, словно бы она ненавидела саму мысль об этом, и после минутного молчания Джон уже набирается смелости позвать ее по имени, чтобы получить хоть какой-то ответ, но Лили прерывает его холодным, отстраненным, но четким голосом. — Мой соулмейт давно умер, Джон, и нового я не желаю. — достаточно резко говорит Лили, совершенно не желая никаким образом затрагивать эту тему, которая все еще, даже спустя годы, являлась для нее болезненной, и она складывает руки на груди и смотрит в сторону, неосознанно поджимая губы, не желая вспоминать тот период, и эта ее фраза достаточно четко обозначает ее границы для них обоих. Джон видит боль в ее невероятных голубых глазах, и не может не сочувствовать ей, пусть его мир распадается на кусочки из-за ее отказа — как он и предполагал, услышать это было больно, но он отступит. Он даже не думал о том, что Лили мало того, что просто не являлась его родственной душой, так еще и потеряла свою — он не собирается давить на ее раны, не собирается заставлять делиться своими переживаниями или помогать ей успокоиться после этого, когда ей явно это не нужно — он понимает, он отступит, он смириться с этим как бы ему самому не было больно от этого. — Прости, но ты мне как друг или младший брат, не больше, да и … — и через какое-то время Лили выдыхает, проводя рукой по шее, понимая, что, возможно, это прозвучало грубо, да и Джон выглядит более потерянным и поникшим, пусть она и старается хотя бы немного приободрить его, пусть получается, вероятно, плохо, да и Джон не выглядит так, словно бы ему сейчас нужно утешение, тем более, что он в плане своих чувств и переживаний всегда был более закрытым, было удивительно, что он вообще поделился своими переживаниями с Лили. — Не факт, что эта метка относится именно ко мне. — Да… Да, конечно, я понимаю…прости, если давил на тебя, я не хотел… — Джон чувствует себя невероятно неловко и даже смущенно, он ведь даже не предполагал, что у Лили есть такой груз на душе и теперь ее опасения по поводу новых отношений ему ясны, и ему невероятно стыдно за то, что он заставил Лили вспомнить об этом, поэтому он зажмуривается, стараясь отогнать тревожные мысли, что обхватили его в какой-то кокон, не давая мыслить нормально, прежде чем тише и более сдавленно сказать. — Д-давай забудем об этом, ладно? — Мне жаль, Джон, я надеюсь, что ты…найдешь того, кто искренне полюбит тебя, ты еще молод, у тебя вся жизнь еще впереди. — и Лили понимает, что это звучит почти что глупо и клишировано, что это навряд ли вообще поможет Джону, но она чувствует необходимость сказать хоть что-нибудь, если не объятиями успокоить Джона, то хотя бы словами, да, возможно, банальными, но она не знает, что говорить в подобных ситуациях. Джон плохо помнил те несколько дней после этих слов Лили — не то, чтобы он впал в депрессию от ее слов или рыдал сутками напролет, вовсе нет, просто спал и старался восстановить свой моральный фон, смиряясь с тем, что все пошло не так. Лили не любит его и не полюбит — он догадывался об этом, но четкий отказ от нее все равно давил на больные точки, а его родственная душа это неизвестно кто, неизвестно где, просто замечательно. Но спустя время — кажется, чуть меньше недели такого его серьезного обдумывания всего того, что вызывало у него невероятную тревогу, мешая нормально мыслить, он сумел переключиться и вернуться более отдохнувшим и полным сил, и вновь ездить с Линчем на дела. Это отвлекало и вовлекало в новый круговорот проблем, чувств, эмоций, переживаний, собственно, давая Джону тот адреналин, по которому он соскучился в какой-то мере и позволяя отвлечься о своих мыслей настолько, что спустя время Джон уже гораздо спокойнее воспринимал такие вещи. Их отношения с Лили не изменились, они все еще достаточно тепло, с уважением и любовью относились друг к другу, Джон в свою очередь не так уж и сильно стал беспокоиться насчет родственной души, ведь осознание того, что у него уже есть родные, любимые люди, пришло к нему не сразу, но все же пришло. Раньше он думал, что сможет найти утешение лишь в своей родственной душе, лелея в своем воображении то, что именно родственная душа станет недостающим пазлом в его жизни, но это оказалось не так. Он обрел семью, пусть они родны не по крови, но Джон считает их своими и знает, что это взаимно — он любит семью Линч, всех без исключения — Линч и Лили ему как брат с сестрой, а Лукас — единственный и любимый племянник, Джон даже, пусть и со скрипом в душе, признается, что по-своему любит Дейла, с которым они стали делить квартиру, пусть и минуты у них не проходило без споров. Он обрел свою семью, пусть понял он это лишь через год после слов Лили, и для него тема родственной души больше не была столь важной — он позволил себе пустить ее на самотек, сосредотачиваясь на том, что у него уже есть.

***

Линч не то, чтобы много думал о своей метке или родственной душе — да, она появилась у него, как и у всех людей, в шестнадцать лет, и, пока Линч был юным и немного наивным, он также мечтал встретить свою родственную душу, пусть и прозвище «Джон Опасный» было донельзя забавным и вместе с тем глупым. Егор понятия не имел, кто мог так называть его родственную душу, да и зачем? Может быть в шутку, а может быть его родственная душа и правда была опасной? Линч в свои более молодые годы не слишком много об этом думал, увлекаясь не выстраиванием своей личной жизни, а тем, что ему было интересно — журналистикой, например. Да и сам факт того, что в метке было приведено имя его родственной души, смущал — мало того, что это, вероятно, неправильно, сразу открывать имя его родственной души, так еще и то, что его соулмейт был мужчиной выбивало из колеи. Не то, чтобы Линча отвращали гомосексуальные отношения — он был вполне толерантен, и нейтрально относился ко всему «новому» и порой откровенно странному, но его никогда не волновали сексуальные предпочтения других людей, правда себя самого в отношениях с мужчиной он просто не мог представить. Возможно, это на каком-то внутреннем уровне казалось инородно и неправильно, слишком непривычно, да и Линч просто не хотел этого представлять, считая себя гетеросексуалом — он ведь засматривался порой на девочек, да и в качестве партнера он всегда рассматривал именно женщину, так что такой «подарок» судьбы он едва ли оценил. Он не интересовался родственной душой долгие годы, а метку свою на запястье скрывал — не так, чтобы вызывать вопросы каким-нибудь параноидальным поведением, но и не так явно ее демонстрируя, и его неизменный напульсник на руке стал отличным и любимым аксессуаром. И оставался он там и после того, как Линч встретил свою родственную душу спустя много лет. С каждым годом к Джону тянуло все больше и больше — к его голосу, к его глазам, к его улыбке, к его рассказам, которые, пусть и были явно преувеличенные и порой попросту глупые, но Линч чувствовал себя по-настоящему счастливым рядом с ним. Как бы они не спорили, как бы не ссорились, сколько бы не прошли вместе, Джон навсегда останется для Линча приятелем, братом и родственной душой. Егор не просил от юноши взаимности — тот был младше на два года, хотя ментально, кажется, вообще подростком остался навсегда, учитывая все его подглядывания за девочками и неловкие попытки ухаживать за Лили, да и откровенно вызывающие стыд попытки в пикап, которые не вызывали ничего, кроме откровенного смеха. Джон не был взрослым и серьезным человеком даже в свои двадцать семь, но Линч любил его таким, какой он есть — несерьезным порой, немного ленивым, но всегда уверенным в себе и своей правоте, смелым, добрым и искренним. Егор любил его всего — его образ, его живость, его эмоции, даже грубость, любые мелкие жесты вроде закатывания глаз или складывания рук на груди, любил его голос, глаза, волосы, выражение лица — он любил все в Джоне. Линча даже не так уж сильно волновало то, что Джон увлекся его сестрой — для него было главным то, что Джон рядом и что между ними есть прочная, нерушимая связь из уважения и любви — пусть Джон считал его лишь лучшим другом или названным братом, они оба были готовы друг за друга жизнь отдать и сделать все ради друг друга. Возможно, Линч боготворил это даже больше, чем простую романтическую связь — безусловно, иногда ему хотелось больше прикосновений к Джону — объятий, поцелуев или даже секса, пусть о нем он думал редко, но их дружба была Егору важнее любой похоти. Теплое отношение Джона, его благополучие и счастье было самым важным, да и Линчу было комфортно в этих отношениях — они ведь могли поговорить на любую тему, они чувствовали друг с другом себя комфортно, они прикрывали спины друг друга, доверяя жизнь, они столько вместе пережили, и пусть они иногда спорили и ругались, это никогда не умаляло их отношения друг к другу, и пусть Джон видел в нем лишь близкого человека, а не романтического партнера, Линчу этого было достаточно. Все эти семь лет их дружбы Линчу было достаточно их объятий и разговоров, легких перепалок и именно дружбы, иногда создавалось впечатление, что чего-то большего Егору и не нужно — Джон всегда рядом, всегда на его стороне, всегда прикроет и всегда поддержит, как бы Линч порой не был с ним груб, за что порой он корил себя. Ему стоило, вероятно, больше прислушиваться к Джону или относиться мягче, возможно, перестать повышать на него голос, но Линч не мог этого сделать из-за сильного беспокойства за него. Джон ведь все время в какие-то передряги попадал, постоянно был на грани жизни и смерти, и Линч не мог из-за этого не переживать, вот он и срывался на крик, надеясь, что хотя бы так до Джона дойдет его беспокойство. Только вот это едва ли помогало, только к ссорам приводило обычно или спорам, Джон явно на него обижался за такие эмоциональные выпады, пусть оба понимали, что это больше было из заботы — Егор боялся потерять его, он не представлял без него своей жизни, Джон слишком плотно въелся в нее, стал ее частью, он просто не мог потерять своего приятеля и свою родственную душу. Джон почти жил с ним в доме, настолько часто он бывал здесь, настолько часто оставался на ночь, в основном под предлогом того, что Дейл ему надоел и вытрепал все нервы, хотя вытрепать нервы самому Джону — едва ли посильная задача, ведь у него на одно твое слово будет сотня. Линч не возражал, ему нравилось проводить время с Джоном и быть с ним рядом, даже если они просто занимались своими делами или просто листали новости каждый в своем телефоне. Сейчас же Джон благородно привез им ужин в честь того, что готовить им было лень, а Лукасу, за которым Лили попросила их проследить, да и им тоже, неплохо было бы чем-нибудь перекусить. Джон выслушал пожелания Лукаса и в принципе был солидарен с ним, что фаст-фуд — лучший план на вечер, в то время как Линч, то ли желая подать лучший пример, то ли правда предпочтя фаст-фуду какую-то другую еду, Джон не вдавался в подробности, заказал какой-то салат, суп и жареную курицу, которую Джон потом еще и искал полчаса в магазине, проклиная все. Вернулся он как раз к ужину, трепля Лукаса по волосам, отправляя его с пакетами на кухню и заходя к Линчу, отвлекая его от монтирования очередного ролика и зовя перекусить — это давно стало привычным, семейным и уютным, да и их совместные трапезы всегда добавляли какого-то спокойствия, и неважно завтракали они за столом полусонные или лениво жевали крылышки из одного ведра, развалившись на диване. К тому времени как подошел Линч, Лукас уже вовсю уминал свой бургер, болтая ногами, что удивительно, до сих пор не доставая ногами до пола, хотя, может просто слишком высокие стулья, в любом случае ребенок был счастлив, он вообще всегда был счастлив провести время со своими дядями вне зависимости от того, что они делали — ходили куда-нибудь, занимались домашними делами, или Джон учил его рыбачить или они поехали на дачу, или Линч учил его правильно снимать и показывал различные приемы камеры и основы монтажа, или же они просто отдыхали, развалившись на диване и смотря телевизор. Лукас очень любил и дядю Линча, и дядю Джона, ему было вообще без разницы, чем они занимаются, главное, что рядом — он, конечно, читал, что это может быть из-за того, что он растет лишь с матерью, но его это не волновало, у него были замечательные дяди и ему этого было достаточно. Поэтому, немудрено, что он старался быть на них похожим, а потому достаточно часто пытался уговорить их взять его с ними на дело, он ведь уже не ребенок и много раз справлялся в одиночку, только вот Егор не горел желанием брать племянника с собой, аргументируя это тем, что это может быть опасно, а с дядей Джоном проблем никогда не было по этому вопросу. Джон всегда был на его стороне, абсолютно всегда, он более легкий и как будто с ним на одной волне, Лукас, в силу возраста, еще плохо понимал, почему дядя Линч и мама часто ругаются на Джона за его несерьезность, по его мнению, дядя пусть и был немного легкомысленным, зато всегда веселым, да и защитить он мог и себя, и их тоже. И пусть Линч был к нему более строгим и порой несправедливым, Лукас не мог его не любить, и это не потому, что всю его жизнь Линч был для него единственным примером мужчины в семье, из-за чего закономерно стал его кумиром, вовсе нет. Ну, может быть частично, но Лукас считал дядю Линча таким же крутым — сколько монстров он победил, сколько всего повидал, сколько всего сделал, с кем он только не сражался и из любой ситуации всегда находил выход, Лукас не мог им не восхищаться. Да, Егор был иногда строг к нему и Лукас иногда злился из-за этого, потому что не понимал его претензий — он ведь уже взрослый, да ему двенадцать, и что? У него уже есть своя камера, свои секретные материалы, он тоже сражался с монстрами — и это не хухры-мухры, а дядя Линч все еще считает его слишком маленьким и ненадежным, конечно, это ранило его детское сердце. Дядя Джон успокаивал его — приобнимал за плечи, не смеялся над ним, когда он насупился из-за слез, позволяя спокойно их вытереть и даже подав салфетку, чтобы высморкаться — рассказывая о том, что Линч просто переживает за Лукаса, он ведь его единственный племянник, самый дорогой племянник на свете, конечно, Линч хочет его обезопасить, конечно, он понимает, что Лукас уже взрослый и самостоятельный мальчик, поэтому и подарил ему камеру, чтобы развивать его таланты, но на их дела они начнут его брать хотя бы с шестнадцати, чтобы и Линч остыл и Лили не так кричала. Лукаса успокаивало то, с какой легкостью и уверенностью Джон это всегда говорил — мама или дядя Линч порой были слишком заняты или обременены проблемами, чтобы позаботится и о его моральном фоне тоже, зато Джон был рядом. Лукас и сам иногда понимал, что у взрослых свои проблемы и порой бывает плохое настроение, и поэтому на него могут накричать, но это все еще было обидно, а Джон если и не полностью успокаивал его своими словами, то хотя бы сглаживал углы. Да и сам Лукас, безусловно, это понимает — борьба и охота на всякий потусторонний сброд не может быть легкой, он и по собственному опыту знает, да и он видел, какими возвращались Джон и Егор со своих дел, и как бы они не пытались сделать вид, что с ними все в порядке, Лукас не настолько слеп, чтобы просто поверить в это. Но, несмотря ни на что, Лукас безмерно любил их обоих, а потому был рад любому отдыху вместе с ними — слушать их истории о делах, да и просто из жизни, обсуждать игры или вместе играть во что-нибудь на приставке всегда было невероятно, да и воспоминания всегда оставались теплые, вызывающие улыбку. В любом случае они всегда были лояльнее мамы, поэтому Лукас всегда был в предвкушении, даже если это будет обычный вечер, когда Джон начнет рассказывать какую-нибудь историю с преувеличением, Линч его перебьет и поправит, и они потом поспорят об этом, в конце концов все равно оказываясь на диване, смотря какую-нибудь программу про животных, или что там по телевизору идти будет, им никогда не было разницы. Сейчас же Лукас не думал ни о каких проблемах, но периодически смотрел то на дядю Джона, то на дядю Линча, улавливая их настроение, потому что пока дядя Джон очень увлекательно рассказывал, как он поругался с какой-то женщиной в очереди в магазине, пока искал Линчу эту его курицу, которую тот так хотел, дядя Линч смотрел на эту самую курицу с таким отвращением на лице, что это не вызывало ничего, кроме тихого смеха. — Когда ты научишься смотреть на то, что покупаешь? — хмуро спросил Линч, с явной гримасой недовольства на лице, вилкой протыкая курицу, которую привез Джон — нет, конечно, он благодарен за то, что друг обеспечил их ужином, но все же не съязвить ему было невозможно — Джон ведь всегда так печется о качестве еды, тогда почему эта курица выглядит почти сырой? Или это только потому, что тому пришлось таскаться до магазина, чтобы купить ему ее? — То, что на упаковке написано «жареная» еще вообще не факт, посмотри на нее, она же совершенно недожаренная, ты что, хочешь, чтобы я отравился? Линч смотрит на Джона, который выглядит не очень довольным его выпадом, прожевывая мясо с крылышек, которыми он набил щеки, и смотря на него так, словно бы Егор несет такую чушь, до которой нормальный человек никогда бы не додумался. Джон и так половину магазина обошел, чтобы найти эту его курицу то ли копченую, то ли жареную, он всем консультантам мозги ложечкой выел, а ему не нравится? Это еще что за нонсенс такой? — Да и вообще, какого черта они пишут, что это «жареная» курица? — продолжает возмущаться Линч то ли от голода, то ли от усталости, смотря на эту упаковку и читая этикетку, а потом смотря на то, что у него в этом лотке, но это совершенно не то, что он хотел, поэтому он переворачивает курицу ближе к Джону, просто раздраженно жалуясь. — Это обозначено как «жареная», но ты посмотри на нее — она бледная, почти белая, она точно недожаренная. — Ты идиот что ли? — скептически приподнимая бровь на такой совершенно необоснованный выпад со стороны его лучшего друга, игнорируя то, как плечи Лукаса, сидящего по левую руку от него, затряслись в смехе, Джон продолжил тоном знающего человека в сфере курятины. — Недожаренная курица — это когда мясо розовое и явно сырое, а еще оно плохо протыкается вилкой, а оно белое у тебя, ты что, дальтоник? Джон хмурится, не понимая претензии, дотягиваясь до шкафчика с приборами, выуживая оттуда вилку, чтобы проткнуть чужой кусок курицы и, да, возможно он чуть-чуть сыроват, но не настолько, чтобы устраивать истерику. Линч же выглядит до глубины души оскорбленным, но, вероятно, такому ценителю как Джон не понять, пусть он и утаскивает небольшой кусок курицы, убеждаясь, что это просто, вероятно, другая прожарка, не более, пока Линч продолжает ворчать. — Да тут оно процентов на двадцать только жареное. — возмущенно говорит Егор, хмурясь, с презрением рассматривая эту курицу, вероятно, чисто из-за голода, и нужно же было так ошибиться с выбором — он просто не хотел наедаться на ночь, а то будет как обычно, что с изжогой какой-нибудь проснется, не молодой ведь уже. Он фыркает и подцепляет вилкой кусок кожи на курице, с раздражением оттягивая ее немного вверх и демонстрируя, продолжая бурчать. — Вот что это за кожа? Я не люблю кожу. — Линч, ты несешь чушь какую-то. — совершенно честно и откровенно, с бесстыжей улыбкой на губах, обгладывая очередное крылышко, сказал Джон, дожидаясь момента, пока Линч выбесится, чтобы вручить ему и его пакет с фаст-фудом — Джон знает его слишком давно, чтобы не предвидеть этого, но поспорить с ним по какой-нибудь ерунде — это святое дело. — Да чего чушь сразу? Я имею право на свое мнение. — хмуро ответил Линч, откладывая вилку на стол и откидываясь спиной на спинку стула, с ненавистью смотря на эту курицу, жалея, что не согласился с ребятами на «вредную» еду, да и причина была абсолютно глупой, а теперь что, готовить себе что ли? Это еще больше времени займет, да и Джон его просто всего съест своими шутками. — Мнение твое — чушь собачья, Линч, я же вижу, что твоя курица жареная. — спокойно указывая на кусок в лотке, заставляя Линча в очередной раз поморщиться, с усмешкой говорит Джон, а потом спокойно и с подколкой добавляет. — Да и вообще, ты такой привередливый, я просто не могу — каждый раз, когда тебе что-то не нравится, начинается «господи, да как это можно есть? Заберите, тут кожа у курочки, а я не ем». — передразнивая своего друга в очень глупой манере, слыша, как Лукас смеется, а у Линча дергается глаз и он складывает руки на груди, говорит Джон, но даже скептический взгляд Егора его не переубеждает и он продолжает. — Да и вообще, наши деды на войне кору деревьев ели, а тебя от кожи в курице воротит, смотрите, чтобы нашу принцессу не стошнило. — Джон пусть и говорит издевательски и глаза закатывает, хочет лишь поддразнить и указать Линчу на его тупую ошибку, на которую он напарывается уже пятый раз — надо же ему тоже поворчать. А у Линча глаз все быстрее дергается, но тот упрямо молчит, кажется, стараясь испепелить его взглядом, пока Лукас заливается смехом, неумело скрываясь, прикрывая рот руками. — Да и вообще, не нравится — не ешь, ходи голодным или вон, сам себе готовь, я эту херню искал полчаса. — забирая лоток с этой «недожаренной» курицей под звонкий хохот Лукаса, наблюдая за недовольным лицом Линча, с улыбкой говорит Джон, когда его собеседник очень тяжело вздыхает, словно мученик, которым он и был, и встает из-за стола. И вид его настолько уставший и замученный, что Джон не может не сжалиться над ним — друг его все-таки, он пусть и издевается, но он не монстр, поэтому он достает из пакета другой пакет с фаст-фудом и подходит ближе к Линчу, кладя подбородок на его плечо и показывая ему пакет. — Ну, ладно-ладно тебе, не бухти, я просто шучу. — и он замечает, как Егор сдерживает улыбку от этого, стараясь казаться невозмутимым, но Джон видит, что тот просто рад, что Джон знает его достаточно хорошо, чтобы не вестись на его эти мысли «зато изжоги и тяжести не будет, да и полезно это все-таки, не молодой уже». — Давай, ешь уже, в настроении ты мне больше нравишься. — похлопав его по плечу, слыша достаточно тихое, но все же уловимое, невероятно теплое и почти любовное «спасибо» от Линча, говорит Джон, вновь садясь за стол и отвлекая Лукаса на какой-то другой диалог, чтобы тот перестал смеяться.

***

Линч подрывается на постели резко, с шумным, быстрым дыханием, быстро колотящимся сердцем в грудной клетке, и холодным потом, стекающим по всему телу — он ужасно бледен и продолжает повторять «это сон, всего лишь сон», стараясь прийти в себя, но ужас так и не отпускает его, да и после сна ему все ещё кажется, что эти монстры прячутся в тени его комнаты. Конечно, сон был глупым и совершенно нереалистичным, но его ужас и то, как он держал на руках мертвого Джона, был вполне реальным — Линч еще помнит это ощущение чужого тяжелого и бездыханного, окровавленного тела с разбитыми очками и пустым, мертвым взглядом, помнит то, как Джон перестал дышать на его руках и помнит обжигающие слезы, что катились по его щекам. Сон — это был всего лишь сон, ужасающий его разум кошмар, но Линча трясло на кровати, а руки, которыми он упирался в матрас, тряслись, стараясь удержать его тело и не согнуть его, чтобы лбом упереться в колени. Он все еще ощущал чужое присутствие — вроде бы столь незримое, но надвигающееся, как лавина, которая завалит тебя и ты погибнешь в темноте и холоде под слоем снега. Линчу казалось, что он до сих пор слышит этот пробирающий до костей, высокий, мерзкий смех тех монстров, что так были похожи на изуродованных людей, что Егора чуть не тошнило. Его сердце все еще колотилось так, будто бы он до сих пор бежал от этого ужасного смеха, поторапливая Джона, который из-за своей плохой физической подготовки, выдохся еще минут пять назад и казался изможденным и таким, словно бы упадет сейчас замертво. А этот темный, туманный, страшный лес, который состоял, кажется, только из каких-то черных деревьев с искривленными ветками, которые, такое ощущение, все как один желают выколоть тебе глаза, а еще сорняков и корней, об которые Линч в своем сне спотыкался и едва не падал каждый раз, все еще стоял перед глазами. И он плохо помнил, что произошло потом, кажется, следующим кадром было то, что он держал окровавленное тело своего друга на руках, умоляя его не закрывать глаза. Он помнит свой ужас и свою боль от одного этого представления — в своем сне он потерял своего лучшего друга, своего названного брата и родственную душу, он не мог контролировать то, что кричал ему или о чем умолял того, прижимая окровавленное тело к своей груди, оплакивая его. — Линч, ну, ты чего? — зевая и приподнимаясь на постели, трепля рукой волосы и стараясь в этом темном, размытом пятне разглядеть своего друга, который слишком громко и быстро дышал, спрашивает Джон, все же проводя рукой по лицу и стараясь сосредоточиться. Не то, чтобы Линч его разбудил, он сам пытался уснуть во второй раз, потому что десять минут назад вернулся в постель после того, как воды попил, но его бормотания во сне и метания по постели немного мешали, а крик, с которым он проснулся явно не говорил о чем-то здоровом. Линч, услышав почти что родной, привычный голос с легкой хрипотцой и явной усталостью, оборачивается, почему-то подсознательно ожидая увидеть окровавленного Джона, протягивающего к нему руки, возможно, дела, на которые они ездят, оставили свой отпечаток, а, возможно, он не полностью согнал оковы сна с себя. Он тяжело и нервно дышит, вглядываясь во вполне себе здорового, пусть и сонного Джона, который вот тут рядом, на одной постели и он не думает ни секунды, когда наклоняется, почти падая на него, вызывая невнятный крик Джона, когда Линч с силой стискивает его в объятиях. — Я люблю тебя. — утыкаясь носом в чужое надплечье, прижимая к себе в объятия, бормочет на грани слышимости Линч, пока старается успокоить себя тем, что Джон жив — он дышит, его сердце бьется почти под его ухом, Линч чувствует его запах и тепло, он рядом, к нему можно прикоснуться, все хорошо, это был всего лишь сон. Всего лишь ужасный, кошмарный сон, не более, пусть его это едва ли успокаивает, когда он продолжат держать Джона в объятиях. Джон не то, чтобы против этого, наоборот, ему хочется дать Линчу понять, что он в безопасности, что ничего дурного не произошло, что они все еще в доме Егора, в его постели, все еще ночь, что все это ему лишь приснилось — Джон не собирается трепать ему нервы и расспрашивать, что ему такого приснилось, очевидно, что это лишь усугубит ситуацию, но если его объятия могут немного помочь — пусть будет так. — Настолько плохой сон? — лишь спустя время тихо спрашивает Джон, проводя рукой по чужим волосам, стараясь успокоить Линча, который выглядел почти отчаянным, пока обнимал его, но его дыхание замедлялось, и Джон не мог судить, полностью ли это успокоило чужие мысли, но надеялся, что его другу стало хоть немного легче. — Да. — пусть хрипло, но достаточно уверенно говорит Линч, даже кивнув для большей уверенности, успокаивая собственное сердцебиение и дыхание, вдыхая, успокаивая себя мантрой «он жив, все хорошо», прежде чем выдохнуть, серьезно и так, чтобы Джон услышал, продолжает. — Я ненавижу тебя, кто на ночь рассказывает какие-то страшные истории из две тысячи пятнадцатого? — Ты из-за крипипасты так? — сначала хмурясь в непонимании от того, что вообще несет Егор, а потом вспоминая их недавний разговор за ужином, который вообще Лукас завел, рассказывая о какой-то группе страшных историй про маньяков-убийц, которой он увлекся, а Джон посчитал нужным поделиться своим подростковым опытом увлечения этой же темой. Слово за слово они провели так пару часов точно, обсуждая внешний вид убийц, их истории, способы убийства и прочую ахинею, от которой Линч плевался, но, как оказывается, его мозг решил воспроизвести это все в качестве его кошмара. — Знаменитый Егор Линч боится обычных выдуманных страшилок? — поддразнивая, почти издеваясь, со смешком спрашивает Джон, пусть гладить Егора по голове не перестает, а на его молчание не реагирует — Егору всегда нужно было много времени, чтобы переварить то, что с ним произошло, и он предпочитал делать это в одиночестве, но сейчас Джон не мог оставить его одного. Он давно чувствовал какую-никакую ответственность за друга, может быть потому, что тот его друг, может быть потому, что иногда мелькали мысли о том, что Егор мог оказаться его родственной душой — у них никогда не заходила подобная тема, Джон как-то не решался спрашивать, учитывая, что свою метку Линч скрывал. Они ведь друзья, не могут не переживать друг за друга, даже если это просто ночной кошмар — Джон, может, и посмеется над ним, но всегда найдет эмпатию, чтобы утешить, обнять и уверить в том, что все в порядке — что они рядом, живы и здоровы, они в безопасности и переживать не о чем. Им и не нужно говорить о метках на своих запястьях, чтобы чувствовать что-то родное, уютное и теплое друг в друге, что-то, что делает их семьей, возможно, даже на более глубоком уровне, чем связь родственных душ.