Выбор без выбора

Предопределенье Любовь, любовь - гласит преданье - союз души с душой родной - Их съединенье, сочетанье, и роковое их слиянье, и... поединок роковой... И чем одно из них нежнее в борьбе неравной двух сердец Тем неизбежней и вернее, любя, страдая, грустно млея, она изноет наконец... Фёдор Иванович Тютчев Пролог Не спится… Давно уже ночами сон отказывается помогать моей измученной душе. Я – предатель. Собственное предательство не дает покоя, грызет, зудит, изводит. Предал свою любовь, предал себя, свою жизнь. Я – мерзавец, каких поискать. Как теперь смотреть в её чистые глаза? Так унизить самое невинное, беззащитное создание! Я – трус! Боевой офицер смертельно бледнеет при взгляде на маленькую беззащитную девушку и боится её, её чистоты, её честности, её невинности, её необыкновенной пронзительной красоты, её… крепостного положения. Я – лжец. Ложь пронизала мою жизнь, как грибные споры. Меня, не выносящего никакой лжи! Я лгу себе, лгу своей семье, лгу прислуге, лгу даже ЕЙ, без которой нет моей жизни, нет меня. Я люблю её, внушая всем, что ненавижу. Спасительный сон не идет. Пить больше не могу, все равно не помогает. Я дошёл до последней черты, за которой остаётся только одно… Глава 1

Безумный мир, обиженные дети, куда летишь, куда несёшься ты? Вся красота, всё золото на свете не стоят и слезинки сироты.

В семье барона Корфа было четверо детей – старший сын Владимир, средний Георгий, младшая дочь Елена и воспитанница Анна, двумя годами младше Елены. Дети росли дружно, но с некоторых пор их жизненные пути пошли по-разному. Сыновья с десяти лет воспитывались в кадетском корпусе, девочки получали домашнее образование, радуя родителей своими успехами. Иван Иванович, заметив необыкновенные музыкальные способности Анны, обратил на это особенное внимание, задумав воспитать из неё великую актрису. Уже с двенадцати лет девочке было вменено в обязанность играть в домашнем крепостном театре. К её пятнадцати годам опекун утвердился, что не ошибся в воспитаннице и твердо решил, что пора начинать её усиленную подготовку к поступлению на сцену Императорского театра. Владимир внешне был очень похож на мать. Но это была яркая мужская, чуточку хищная, дерзкая красота, с какой рождаются люди мужественные, отчаянные и бесшабашные, всегда готовые либо на подвиг, либо на бессмысленное противостояние. В неприятные минуты собеседника порой останавливал его холодный взгляд, в раздражении – едкая насмешливость в глазах. В спокойствии взгляд открыт, смел, иногда с легким добродушным нахальством, всегда пронзительный и внимательный, одновременно добрый и твердый, говорящий о сильной воле, не лишенной душевности. С юного возраста Владимир отличался смелостью, поразительной честностью и резким неприятием любого лукавства и лжи. Он никогда не боялся признаться в своих мальчишеских проступках, даже зная, что будет наказан. В учебе был старателен, но дерзкое поведение и шалости часто вызывали нарекания педагогов. Горячность натуры порой диктовала ему резкие поступки, которые он совершал, не успев подумать о последствиях. Это очень огорчало родителей. Получив офицерское звание, молодой барон Корф был направлен в столичный гвардейский полк, однако через полгода неожиданно для всех подал рапорт о переводе в действующую армию на Кавказ. Георгий после окончания военного образования определился на службу в дипломатический корпус и радовал отца весьма успешной карьерой. Это был служака до мозга костей. Бо́льшая часть его служебного времени проходила в поездках. Граф Нессельроде доверял ему всё более сложные дела, и Георгий старался на совесть. Все свои силы и время отдавал службе, думал только о ней, хотя в редкие моменты отдыха не отказывал себе в приятностях лёгкого флирта. Внешность Георгий унаследовал от обоих родителей, но в его лице преобладали отцовские черты. Однако материнское очарование и общительность скрадывали неправильность и некоторую блеклость внешности. Жил средний сын Ивана Ивановича в столице, навещая родное имение в редкое свободное от службы время. В Петербурге у Георгия имелся небольшой, но весьма приличный особнячок, доставшийся ему по наследству от матери. Дочь с шестнадцати лет начала выезжать, вскоре получила Высочайшее предложение и поступила на службу фрейлиной Её Величества императрицы Александры Фёдоровны. Во дворце Елена особенно сблизилась со сверстницей Натали Репниной. Девушки были в восторге, когда узнали, что их старшие братья, тоже ровесники, вместе учились в Корпусе, вместе служили на Кавказе, а теперь так же вместе несли службу в столичном гвардейском полку. Елена с возрастом стала почти точной копией матери. Это была тоненькая высокая брюнетка с небольшой, но густой черной косой, которую она любила укладывать в причудливые прически. Ее серые, как у братьев, материнские глаза из-под длинных густых ресниц смотрели на белый свет с королевским достоинством. Восемнадцатилетняя фрейлина была грациозна, и взгляды кавалеров на балах замечали её одной из первых. Отец надеялся выдать дочь в ближайший сезон. Юная фрейлина иногда приезжала домой в короткие отпуски на несколько дней, и тогда разговорам и девичьим секретам не было конца. Натали, конечно, подруга, но домашняя молчаливая наперсница привычнее. Да и на её бледном фоне Елена всегда чувствовала себя царевной, относясь к Анне со снисходительным покровительством. Нет, конечно, она любила названую сестру, привыкла к ней, как привыкают ко всему, что связано с родным домом. Но она всегда знала, что Анна – девушка не её, не их круга, а потому и относилась к ней с некоторой снисходительностью. Впрочем, Аня не обижалась, зная своё положение. Анна вовсе не была забитой девушкой. Её любили в семье, как можно любить облагодетельствованных людей, не более, но она всегда была как бы в стороне ото всего и всех. Что называется – просто знала свое место и с малых лет жила в своем замкнутом духовном мире, в который не было доступа никому. Супруга Ивана Ивановича скончалась несколько лет назад от тяжелой болезни, и барон, убегая от уныния, окончательно погрузился в свои театральные пристрастия и мечтания. Анна в этой его жизни занимала особое место благодаря немалым врожденным талантам. Представляя девушку своим знакомым, барон всегда говорил: «Это моя любимая воспитанница», при этом умилительно поглядывая на скромно потупившуюся Анну. Однако такое трогательное отношение не мешало ему при случае напоминать ей о том, сколь многим воспитанница обязана ему, а при редких неудачах упрекал в неблагодарности семье, которая облагодетельствовала, вскормила и воспитала её. Эти упреки были совершенно несправедливы, потому что благодарность и жертвенность для удобства и благополучия других было натурой Анны. Её положение в доме было таково, что только именно жертвование и было её жизнью в этом доме, а упреки только усугубляли душевные царапины, нанесенные одиночеством сиротства. Аня в раннем детстве была веселым ребенком, её задорный звонкий смех часто раздавался в саду во время совместных прогулок. Она росла равной участницей всех игр и забав детей барона, всех их занятий. С годами этот смех стал звучать всё реже, девочка становилась всё более молчаливой и замкнутой, но этого никто не замечал, не желал замечать. Аня начала замыкаться после кончины баронессы, которая была ей настоящей матерью, не делая различий между своими детьми и воспитанницей. Смерть приемной матери девочка перенесла очень тяжело, заболев после похорон нервной горячкой. После болезни Аня узнала о своем крепостном положении и почувствовала себя в семье не то чтобы чужой, но лишней, поэтому стала совсем другой, будто переродилась. Повзрослевшие глаза замечали многое, не предназначенное для детского взора, слух, будто открывшись, помогал понимать то, что недоступно восприятию обычных шестилетних детей. От природы послушная, она стала с молчаливой покорностью исполнять волю опекуна, во всем имея свое мнение, но тщательно скрывая его. Дружба с Леночкой немного утешала и помогала перенести душевную боль и одиночество, но очень скоро стало ясно ощущаться, что они не ровня, хотя при неприятном известии о положении подружки маленькая баронесса пренебрежительно фыркнула: «Подумаешь, крепостная! Ну и что? Я тебя все равно люблю». Однако эта любовь всё больше стала напоминать маленькой Ане о своей зависимости от настроения и капризов Леночки. Десятилетний Георгий странно спокойно принял известие о крепостном положении Анны. Он просто удивленно пожал плечами и по-прежнему сохранял дружбу с названой сестрой, доверял ей свои мальчишеские тайны, обсуждал прочитанное, играл в четыре руки, пел дуэтом, брал с собой на верховые прогулки, то есть внешне их отношения не изменились. Одиннадцатилетний Владимир же, узнав о том, что Аня крепостная, вовсе отдалился от неё, стал разговаривать с ней брезгливым тоном, с трудом терпел её присутствие за столом и рядом с сестрой, преследовал насмешками и мелкими унижениями, несмотря на запрет отца и заступничество брата и младшей сестры. Старший наследник баронского рода упорно боролся с желанием стать самим собой в присутствии Анны и сохранить детские близкие отношения, но фамильная спесь не позволяла опуститься до дружбы с крепостной. Не давало покоя и двойственное положение девочки – свою крепостную воспитанницу Иван Иванович всем представлял как дочь покойных друзей, строго запретив всем упоминать даже в мыслях о её истинном положении. Встречая порой спокойный, ласковый умный взор Анны, сердце мальчика начинало трепыхаться и рваться из груди. Втайне он восхищался способностями, трудолюбием, спокойным терпением и преданностью названой сестры, но старался отдаляться от неё, ограждая свой душевный покой от непрошеных волнений. Аня была в доме почти незаметной, стараясь добросовестно исполнять всё, что ей было поручено. Подрастающая девушка вела домашнее хозяйство, ухаживала за своим опекуном, читала ему вслух, исполняла все его пожелания, безропотно переносила капризы и неудовольствия, помогала Елене хранить девичьи секреты, скрывать от Ивана Ивановича и сглаживать неприятности братьев, о которых ей становилось известно от Леночки. Анна была сдержанна, молчалива, рассудительна, осторожна. Потребность и способность к самопожертвованию развилась в ней именно из-за своего зависимого положения, потому что она видела и хорошо понимала людей, которым могло быть так же грустно и одиноко, как ей, она остро чувствовала чужую боль и любые переживания. Все привыкли к молчаливому присутствию Анны, к её готовности всем помочь, но все её труды и отзывчивость принимались как нечто само собой разумеющееся и невольно со слишком слабой благодарностью. Бедная воспитанница была так кротка и добра, так верно, неизменно, с самоотвержением и преданной благодарностью старалась быть всем полезной, что ни в чём нельзя было упрекнуть её. Однако к этому все просто привыкли и не давали себе труда задуматься о её нуждах, желаниях, самочувствии, мечтах, вообще о её жизни. Казалось, что Анна вовсе не тяготится своим положением и совершенно примирилась с ним и судьбой. Она всем готова была пожертвовать для своих благодетелей, не могла не любить всю семью Корфов. Но никто не знал её великой тайны – мечты о свободе и уединении, которая овладела юной душой с той поры, как стало известно о её крепостном положении. Одиночество в большой семье было её уделом, она привыкла к нему, привыкла таиться, молчать и мечтать. Ни с кем невольница не могла поделиться, что при всей благодарности и привязанности к дому она просто терпеливо дожидалась возраста и положения, которое позволило бы ей проститься со своим зависимым прошлым – слишком сильно владело юной душой желание свободы и независимости. Так, не испытывая душевной склонности к сценическому будущему, к которому её готовили, она смирилась с этим, надеясь хоть таким путём исчезнуть из жизни Корфов. Наивно полагая, что свобода откроет перед ней все двери и даст некоторый достаток, юная девушка, не представляя себе жизни за пределами поместья, не зная взрослой жизни совсем, положила себе отдать долг барону, выплатить ему все средства, что он затратил на её образование и воспитание. Посвящать всю жизнь театру ей вовсе не хотелось, слишком сильно хотелось прожить СВОЮ жизнь, и с годами девочка нарисовала в своём воображении план, который помог бы ей в будущем занять в этом мире место скромной честной труженицы. А потому усиленно совершенствовалась в рукоделии и старательно училась вместе с Еленой, во многом опережая её успехами, хотя была младше. У Анны была цель, именно она давала силы упорно учить языки, заниматься музыкой, совершенствовать навыки в родной словесности и рисовании. Её знание истории и географии часто удивляло старших детей детей Ивана Ивановича, когда вечерами проводились какие-то домашние викторины и игры. Даже в математике, к которой Аня не имела особой склонности, она добивалась значительных успехов упорством и старанием, чем поражала учителя. Трудности и неудачи только подхлёстывали её работоспособность и упрямство в достижении цели, стоило только вспомнить, что когда-нибудь наступит время… и высыхали бессильные слезы, а мысль работала яснее. При воспоминании о возможной воле, самостоятельности и независимости у бедной девушки перехватывало дыхание. Вечерами она подолгу молилась в своей комнате, прося Бога ниспослать ей эту великую милость, и засыпая, мечтала… мечтала… мечтала… продолжая строить и совершенствовать планы своего будущего. Единственное место в доме, где Анна находила полное душевное отдохновение и неподдельное материнское тепло – это кухня, на которой полновластной хозяйкой была добродушная толстуха Варвара. Именно она после кончины баронессы приняла под своё покровительство одинокую беззащитную девчушку. Аня никогда ни на что не жаловалась, но добрая женщина в простоте своей многое видела, понимала и чувствовала без слов. Она всей душой полюбила и привязалась к маленькой тихой скромнице и всегда старалась поддержать и утешить её. Шло время. К шестнадцати годам девушка начала расцветать так, что у Георгия появились новые непонятные нотки в обращении с ней, и даже Иван Иванович стал посматривать на воспитанницу заинтересованным мужским взглядом. К этому времени с Кавказа вернулся Владимир, сделавший успешную карьеру боевого офицера, заслуживший перевод в столичный гвардейский полк. Появление в родных пенатах бравого поручика, грудь которого украшали ордена и медали, вызвало гордость отца, брата и сестры. Радостное приветствие семьи, почтительные поклоны дворни, хлопотливые заботы кухарки о праздничном обеде, запахи и уют родного дома – всё померкло в глазах поручика Корфа, когда позади толпы встречающих он встретил взгляд сияющих голубых глаз, тут же скромно опущенных вниз. Тоненькая девушка с еле заметной улыбкой на розовых устах в простом белом платье, отделанном голубой лентой, присела в изящном книксене. Анна была очень красива, особенно в эту минуту счастливого, восторженного оживления, которое она тщательно старалась скрыть, но её очарование помимо воли сияло во всей свежей прелести только начавшего распускаться цветка. Владимир почувствовал, что вокруг исчезли все звуки. Что-то говорил отец, дружески похлопывал по спине брата Георгий, тараторила Леночка, Варвара расставляла тарелки в столовой – он не слышал ничего. Весь мир сосредоточился в этой маленькой хрупкой девушке, которую он последние годы старательно изгонял из своей души, из сердца, из воспоминаний. В этот момент поручик Корф понял, что сопротивление непослушному сердцу бесполезно, и он погиб окончательно. За столом Владимир сидел напротив Анны и честно пытался понять, что говорит отец. Он с усилием обращал внимание на младшую сестру, старался поддержать рассуждения брата о положении в Польше – ничего не получалось. Корф не слышал обращенных к нему вопросов, отвечал невпопад, а взгляд невольно останавливался на девушке в простом белом платье с голубой лентой, на солнечном луче, заблудившемся в её скромной прическе. В памяти всплывали пушкинские строки, будто написанные прямо об Анне: Дика, печальна, молчалива, Как лань лесная боязлива, Она в семье своей родной Казалась девочкой чужой. Владимир силился взять себя в руки, но нахлынувшие впечатления свежей юной чистоты, сильно отличающейся от привычного светского лоска столичных красавиц, продолжали звучать строками из любимого романа: Она была нетороплива, Не холодна, не говорлива, Без взора наглого для всех, Без притязаний на успех. Без этих маленьких ужимок, Без подражательных затей… Всё тихо, просто было в ней… Отец с братом и Елена время от времени обращались к Анне, стараясь привлечь её к общему разговору, но девушка, наученная своей зависимой жизнью скрытности, невольно отвечала односложно, не поднимая глаз и еле ковыряясь вилкой в своей тарелке. Она старалась соблюсти приличия, но не могла проглотить ни кусочка, чувствуя на себе взгляд молодого барина. Страх сковал её. Страх новых насмешек Владимира, страх сделать какую-нибудь неловкость, страх, что её состояние могут заметить окружающие, страх перед своими чувствами, которые неожиданно нахлынули в юную душу. А вечером гордый Иван Иванович устроил домашний концерт, на котором вначале крепостные актёры представили небольшую древнегреческую миниатюру, затем две замечательно хорошенькие Елена и Анна пели дуэтом, играли в четыре руки, декламировали стихи и разыграли небольшую шараду с участием Георгия, потом пели трио. В заключение старший барон попросил Анну, славившуюся мастерством чтения, прочесть «Роман о Розе» Гийома де Лорриса и Жана Де Мёна на языке оригинала. Анна эту муку вынесла достойно. Многолетняя с детства привычка таиться от окружающих воспитала в молодой девушке недюжинную волю и помогла ей сдерживаться от ненужных чувств, мыслей и эмоций во время выступлений. Она вдруг почувствовала себя в несвойственном ей оживлённо-энергическом настроении и старательно читала нежным и звонким голосом. Анна всегда отлично училась и хорошо запоминала огромные тексты, поэтому ни разу не сбилась при чтении. Владимир, в начале концерта все-таки взявший себя в руки, мрачнел с каждой минутой, с каждым новым номером, который по просьбе отца устраивали для него девушки и брат. «Что за прелесть эта девочка!» – терзала его мысль, и от этого он мрачнел ещё больше. Он будто упрекал её за то, что она была слишком совершенна, и за то, что не в чем было её упрекнуть. В ней было всё, за что ценят людей; но ещё было и крепостное происхождение. Именно это для него казалось непреодолимым препятствием. Но неожиданно для него самого вдруг будто с глаз начала спадать мутная пелена неприятия названой сестры и прояснилось сознание, почему его так непреодолимо тянет к Анне. В первых же поэтических строках Владимир услышал свою мысль о ней же: Достойней всех других она Любовью быть окружена! «Любовью? А ведь она действительно заслуживает только любви», – с удивлением внимал себе молодой барон. А тем временем Анна читала дальше: Пора приходит размышлять. И сердце у того жестоко, Кто не почувствует притока Любви, когда раздастся вдруг Напевов птичьих нежный звук. Итак, во сне мне показалось, Что всё любовью волновалось. «Да, я люблю её! Люблю эту тихую скромницу, сокровище, невидимое петербургскому свету и превосходящее его своей чистотой!.. И я был глупцом, что убегал от неё! Анна… Анечка… моя…» И дверь в конце концов открылась, А в ней девица появилась: Так благородна и юна, И миловидна, и нежна; На ней корона с позолотой Была искуснейшей работы; Сияет золото волос, И шапочка на них из роз. Владимиру вдруг представилась Анна в роскошном бальном платье с бриллиантовой диадемой в волосах и… он рядом с ней… они танцуют вальс… Он вскинул голову, будто стряхивая с себя чудное видение. Высокий лоб её открыт, И кожа нежная блестит Так дивно; изогнулась бровь Красивой линией; цветов Как будто аромат повеял – Её дыханье; розовее Ни губ, ни щёк вам не видать, – Волшебница – ни дать ни взять! И так чудесен без прикрас Разрез её небесных глаз, И ямочкою подбородок Её отмечен; в меру тонок И строен женский силуэт, – Пропорций лучших в мире нет! Длинна и грациозна шея, – Казалось, нет её нежнее, Безукоризненно бела… «Девочка моя, это о тебе писал Гийом де Лоррис…» – размышлял молодой барон. Какой прекрасною артисткой Певица эта прослыла, Как чудно хор она вела! Никто другой бы так умело Припев не вставил: Радость пела Настолько чисто и легко, Что торжествующий покой С тем пением вливался в сердце. То с хором в унисон, то в терцьи С мелодией звучал тот глас, – Так плавно музыка лилась! И Радость, будто невесома, И грации полна особой, Кружилась быстро в танце том, И круг был ею весь влеком<…> <…>Держала хор в повиновеньи Солистка Радость: ведь она Для песни будто рождена. Сердце Владимира сжималось от нежности. Он, боясь выдать себя, опустил взгляд. Иван Иванович, прикрыв ладонью глаза, с горделивым удовлетворением млел и наслаждался великолепным исполнением его любимого произведения. Елена, слушая, склонила голову над своей работой, время от времени сверяясь с рисунком на бумаге, который вышивала вот уже второй год, изредка приезжая домой. Георгий же открыто любовался мягкой плавностью движений и аристократически сдержанной манерой Анны. Обернувшись к брату, он прошептал, глазами указывая на названую сестру: «Какова выросла, ты не находишь?» В конце концов Владимир не выдержал, отговорился усталостью с дороги и рано удалился к себе, к огорчению отца и великому облегчению Анны. В комнате, рухнув навзничь на кровать прямо в одежде, молодой поручик ясно понял, что без тихой хрупкой девушки с пышными белокурыми волосами и ясным взором он теперь жить не сможет. Много испытал он средств, стараясь прежде изжить постыдное чувство – запои, карты, искусственная вражда с предметом своих сердечных мук, мимолетные связи, бегство на Кавказ в самое пекло войны. Все было глупо и бесполезно: пить стало противно, карты не так уж и увлекали, да ещё грозили разорением. Грубость и унижения беззащитного создания только усиливали чувство болезненной вины. В мимолетных связях с чужими жёнами Владимира всё равно преследовал чистый образ юной девушки в родном поместье. На Кавказе каждый шаг сопровождался воспоминаниями: лазурь над головой напоминала ясные глаза, весеннее цветение на горных склонах рождало желание послать Анне роскошный букет небывалых в родных краях цветов. Наряды горянок будили воображение, рисуя картины бала, где Анна в прекрасном платье радовала публику чудным пением. Все было бесполезно! Сознавая, что их любовь невозможна, а осквернить незаконной связью Анну не сможет никогда, теперь он положил себе постараться не обращать на неё вообще никакого внимания, надеясь испытать последнее средство в борьбе со своим непослушным сердцем.