Some Goodbyes Take Time

      Неверие в голосе Ки Хуна звучало так, будто ему было больно произносить эти слова. А затем оно сменилось паникой, яростью и ужасом.       — Что тебе нужно от моей дочери? — Потребовал он, уже громче, яростно вырываясь из хватки Ин Хо. — Ты что-то с ней сделал? Что, чёрт возьми, ты сделал?!       Ин Хо стиснул зубы и надавил всем телом на спину Ки Хуна, прижимая его к стене.       — Успокойся, — прорычал он себе под нос.       — Отпусти меня!       — Нет, пока ты не ответишь на вопрос. Ты её видел? Она знает, что ты жив?       Ки Хун тяжело дышал, его тело всё ещё содрогалось.       — Держись от неё подальше, — прошипел он. — Слышишь меня? Только взглянешь на неё...       — Я ничего не делал, — перебил Ин Хо. — Но я присматриваю за ней. Раз в год, каждое лето. Ты думаешь, только ты несёшь это бремя вины, Ки Хун? Ты думаешь, только ты потерял себя в этих играх?       Эти слова заставили Ки Хуна замолчать. Его тело напряглось, а глаза закрылись.       — Я задал тебе простой вопрос. Ты когда-нибудь видел её после игр?       Челюсть Ки Хуна сжалась так сильно, что казалось, будто она вот-вот сломается. Когда он наконец заговорил, его голос был едва слышен.       — Нет. — Он прислонился лбом к стене. — Я не мог. Не так. Но я всё равно не знаю, где именно она живёт. Я знаю только, что она здесь, в Лос-Анджелесе.       — Ты хочешь её увидеть? Встретиться с ней? Поговорить с ней? — Ин Хо понизил голос, и его шёпот был едва громче дыхания. Он снова был близко, слишком близко, говорил прямо у уха Ки Хуна, и тот чувствовал каждое его движение.       Ки Хун рыкнул себе под нос.       — Отпусти.       И на этот раз Ин Хо не стал возражать. Он подчинился.       Он тут же отступил и опустил руки, как будто кожа Ки Хуна обожгла его. Он медленно попятился, увеличивая расстояние между ними.       Ки Хун резко обернулся, как только почувствовал, что его конечности снова обрели свободу. Его глаза горели, а грудь тяжело вздымалась, как будто он только что пробежал марафон.       — Откуда ты знаешь, где она?       Но Ин Хо не ответил. Его взгляд оставался неподвижным, и он повторил вопрос:       — Ты хочешь её увидеть?       — С чего бы мне быть настолько глупым, чтобы довериться тебе во второй раз? — Выпалил Ки Хун.       — Игр больше не существует.       — И что? Я знаю. Я видел, как взорвался остров. Но разве это вдруг сделало тебя лучше? Разве это сделало меня лучше? Разве это стёрло из памяти всё, что мы сделали? Всех, кого мы убили? — На последнем слове голос Ки Хуна слегка дрогнул, и он выглядел почти испуганным. — Ты должен гнить, — прошептал он. — В самых глубоких уголках ада.       Эти слова ранили Ин Хо сильнее, чем он ожидал. Он не смог сдержать лёгкую гримасу боли на своём лице. Она была едва заметной, но выдала его. Может быть, потому что какая-то часть его всё еще верила в правоту этих слов.       Но он всё равно оставался спокойным.       — Нет, — пробормотал он. — Ты прав. Я не заслуживаю прощения. И я его не прошу.       Он сделал небольшой вдох, словно ему было трудно произнести следующие слова.       — Я просто подумал, что тебе, возможно, будет интересно узнать.       Ки Хун прищурился и поджал губы.       — Если ты расскажешь мне, как тебе удалось сбежать, ты сможешь спросить меня о чём угодно. О том, где она, об играх, о чём угодно.       Это заставило Ки Хуна замолчать. Его ярость не утихла, но на лице отразились сомнение и любопытство. Ин Хо заметил это: его глаза слегка расширились, а дыхание участилось, как будто сердце пропустило удар. Это сказало ему всё, что нужно было знать.       — Как я узнаю, что ты мне не лжёшь? — Тише спросил Ки Хун. — Как я узнаю, что для тебя это не очередная игра?       — Я дам тебе эту возможность только один раз. Принимай её или нет.       Но правда, скрывавшаяся за его невозмутимостью, была гораздо сложнее. В глубине души он начинал надеяться. Надеяться, что Ки Хун скажет "да". Что он задаст вопросы и потребует ответов.       Потому что, вопреки здравому смыслу, Ин Хо хотел рассказать ему. Он хотел усадить его и выложить всю правду, которую скрывал годами. Он хотел рассказать ему, где сейчас живёт Ка Ён, хотел рассказать ему о ребёнке игрока 222 и о том, как она сейчас. Он хотел рассказать ему о прошлом, о том, что было до чёрной маски, до игр, до того, как он сдался системе.       Но больше всего он желал, чтобы Ки Хун сам захотел этого. Чтобы он выбрал это.       Может, это было чувство вины. Может, это был природный инстинкт — стремиться к искуплению, помогая тому, кому ты причинил боль. Но не тогда, когда Ки Хун так много потерял. Не тогда, когда человек, стоящий перед ним, был лишь оболочкой того, у кого когда-то была надежда.       Теперь он пристально смотрел на фигуру Ки Хуна, на его напряжённые плечи и сжатые кулаки.       И в этот момент Ин Хо снова осознал, что впервые видит победителя после финальной игры.       И вот так — вот так — выглядел победитель.       Не богатый, не довольный и не живой в полном смысле этого слова.       Он напоминал самого себя в те первые дни после победы, когда он не мог уснуть, ощущая во рту привкус крови, когда каждое лицо на улице напоминало ему о тех, кого он убил или бросил.       И вот Ки Хун стоял здесь. Тот же человек, другой мир. А Ин Хо всё ещё не знал, как справиться с тем, как болезненно сжималась его грудь при взгляде на него.       Он часто задавался вопросом, что могло бы стать с ним и с ними, если бы он поступил иначе. Если бы он не просто предложил Ки Хуну тот нож в надежде, что тот сделает то, что ему сказали, а вместо этого разрушил бы всю систему, которая держала их в клетке. Если бы он нарушил правила, рискнул всем и помог Ки Хуну сбежать.       Остался бы Ки Хун таким же одиноким? Остался бы он? Или, может быть, его жизнь сложилась бы иначе.       Может быть, тогда у него было бы место для чего-то большего, для того чувства, которое он всегда хранил в глубине души. Может быть, ему не пришлось бы все эти годы оплакивать Ки Хуна, как призрака, которого он упустил.       Но ничто из этого не изменило настоящего.       И прямо сейчас Ин Хо всё ещё хотел получить ответы. Ему нужно было знать, как Ки Хун это сделал.       Он знал, что Ки Хун не стал бы рассказывать ему об этом просто так.       — Если ты решишь согласиться, — осторожно начал Ин Хо, доставая из внутреннего кармана пиджака визитку, — я оставлю её тебе. На ней есть номер.       Он положил визитку на край кухонной столешницы и вновь взглянул на Ки Хуна, чьё лицо оставалось нечитаемым.       — Не раздумывай слишком долго, — сказал он, отходя к двери. — Я не собираюсь оставаться в Америке навсегда.       Он остановился в дверях и в последний раз обернулся, чтобы взглянуть на Ки Хуна. Тот не шевелился, словно стоял на краю пропасти, не зная, прыгнуть или отступить.       Ин Хо встретился с ним взглядом и на мгновение задумался, что было бы, если бы Ки Хун последовал за ним. Если бы он позвал его.       Потом Ин Хо ушёл.       Той ночью, когда Ин Хо неподвижно лежал на кровати в отеле, закинув руку за голову, его мысли устремились туда, куда он не осмеливался заглядывать годами: в те годы, когда он впервые увидел Ки Хуна. Этот отрезок времени глубоко засел в его памяти, как нечто постыдное, что лучше не вспоминать. Ин Хо старался игнорировать эти чувства, заперев их за тяжёлой металлической дверью. Со временем стало легче. За три года он почти не вспоминал об этом.       Если бы Ки Хун не появился снова, эта глава могла бы вообще исчезнуть, превратившись в короткую боль. Он считал, что единственной эмоцией, которая двигала им тогда, было чувство вины. Это было простое и безопасное объяснение. Он говорил себе, что его реакция не имеет ничего общего с самим человеком, а связана с принципом — тем, что стал олицетворять Ки Хун.       Но это была не вся правда, не так ли?       Проблема заключалась в том, что чувство, которое он испытывал в то время, не было похоже на вину. Не совсем. Всё было гораздо запутаннее.       Он вспомнил, как эта мысль преследовала его по ночам, не давала покоя днём, застревала в горле во время еды. Он вспомнил, как в груди у него разливался жар, который никак не утихал. И это сильно его смущало. Потому что если Ин Хо и ненавидел что-то больше, чем незнание, так это отсутствие контроля, особенно над собственными мыслями и телом. "Смерть" Ки Хуна лишила его и того, и другого.       Сейчас он точно знал, когда всё началось. Когда Ки Хун впервые выделился не просто как ещё один игрок в зелёном спортивном костюме, а как нечто иное. Нечто... Яркое. Во время игры "Красный свет, Зелёный свет" Ин Хо помнил, как наблюдал за полем, сложив руки на бёдрах, ожидая хаоса и проигрышей. И того, и другого было предостаточно. Но потом появился Ки Хун.       Кто-то рискнул жизнью, чтобы спасти его. Почему? Это был первый по-настоящему важный вопрос для Ин Хо. Что такого в этом человеке, что заставило кого-то заслонить его собой от пули?       И эта проклятая улыбка. Ей не было места в играх. Она была слишком тёплой, слишком искренней, слишком живой. Она почти сразу же начала раздражать Ин Хо.       Но эта улыбка задержалась в его памяти дольше, чем следовало.       Он помнил, как Ки Хун притягивал к себе других, несмотря на то, что сам был напуган, избит и голоден. Он помнил, как Ки Хун пытался защищать и доверять людям, даже когда они предавали друг друга, воровали еду или лгали. И, возможно, именно это его и мучило: не просто восхищение, а горькая зависть.       У Ки Хуна было то, что Ин Хо потерял так давно, что уже почти не помнил, каково это.       В какой-то момент Ин Хо поймал себя на том, что следит за каждым движением Ки Хуна. Он перестал обращать внимание на других игроков, если только они не оказывались рядом с ним. Он внимательно наблюдал за ним во время перетягивания каната, за тем, как он подбадривал остальных и заставлял даже самых слабых чувствовать себя нужными. Он видел, как Ки Хун расстроился, когда умерла Сэ Бёк, хотя они знали друг друга меньше недели.       Такое сопереживание возможно только у человека, способного чувствовать глубоко.       А потом был стеклянный мост. Ин Хо до сих пор помнил, какое облегчение он испытал, когда Ки Хун взял номер 16. Это было совершенно непрофессионально, но он действительно испытал облегчение. Он вспомнил, как крепче сжал свой стакан, наблюдая за тем, как Ки Хун шаг за шагом продвигается вперёд, дыша так, словно это он там, рискует всем.       Не желая признаваться в этом даже самому себе, Ин Хо втайне начал болеть за Ки Хуна.       Это было ненормально. Он не был VIP-персоной, которая выбирает фаворитов и делает ставки ради острых ощущений и денег. Он был ведущим. Он должен был быть наблюдателем, тем, кто контролирует всё из тени. В фаворитизме не было необходимости. Хуже того, это было опасно.       И стало только хуже, когда Ки Хун победил. Когда он покинул остров.       Потому что после этого не было ни одного поступка Ки Хуна за эти три года, о котором бы не знал Ин Хо.       Он убеждал себя, что это просто рутинная проверка последнего выжившего. Но это было не так. Ин Хо следил за Ки Хуном, потому что он хотел, потому что он не мог остановиться. Каждое движение Ки Хуна, каждый его промах, каждый выбор... Ин Хо знал обо всём.       И всё же, несмотря на всю печаль, Ки Хун каким-то образом оставался самим собой. Он был таким же упрямым, таким же добрым, таким же до безумия человечным, каким Ин Хо уже много лет не мог быть.       Он вздохнул и сжал одной рукой край белой гостиничной простыни. Его обнажённая грудь неровно вздымалась и опускалась. Постельное бельё не спасало от внезапного холода, охватившего его.       А потом он подумал о своей следующей ошибке.       Звонок в аэропорту.       Это была идея Ин Хо, его собственное решение перебить очередь и заговорить с ним. Его голос, который велел Ки Хуну просто сесть в самолёт. Ин Хо точно знал, что делает. И, может быть — всего лишь может быть, — он хотел, чтобы Ки Хун вернулся. Может быть, в этом и был весь смысл. Потому что он сделал потом? Притворился игроком. Даже придумал себе новое имя.       Для... Чего?       Быть рядом с ним?       Поговорить с ним без маски, без его кровавого прошлого, без того, чтобы Ки Хун не захотел приставить пистолет к его голове?       Да. Таков был план. По крайней мере, в этом он мог себе признаться.       И какое-то время это работало. Они делились едой, стратегиями, смеялись. По-настоящему смеялись. Боже, как же легко ему было. Ин Хо, который уже много лет не смеялся от души, ловил себя на том, что улыбается в общежитии, качая головой, когда кто-то отпускал очередную глупую шутку или громко ругался из-за безвкусной еды.       Что больше всего застало его врасплох, так это то, с каким удовольствием он наблюдал за Ки Хуном. За тем, как Ки Хун хмурил брови, когда слишком напряжённо думал, или как у него слегка подрагивал нос перед тем, как он улыбался.       Эта улыбка оставила на нём след, который не могла скрыть никакая маска.       Иногда, поздно ночью, когда в общежитии было тихо, Ин Хо ловил себя на том, что снова смотрит на него. На то, как Ки Хун ворочается во сне, что-то бормоча, погружённый в очередной кошмар. И что-то сжималось у него в груди.       Но, конечно, это не могло продолжаться долго.       Он это знал. С того момента, как надел эту зелёную форму, он понимал, что это ненадолго. В конце концов, прибудут VIP-персоны, и ему снова понадобится выполнять свою роль. Маска вернётся, стена снова поднимется, и иллюзия рухнет.       И всё же какая-то часть его хотела притворяться ещё немного. Верить, что если он пробудет рядом с Ки Хуном достаточно долго, то что-то может... Измениться. Он не знал, что именно. Может быть, он сам.       Но в конце концов он отобрал у него всё. Снова.       Не остановил его падение. Не воспользовался своим авторитетом и властью, чтобы вмешаться. Потому что не мог. Потому что он был ведущим. Потому что он был слишком далеко.       Потому что этого требовала система.       Оглядываясь назад, он видит, что это была его самая большая неудача. Не как ведущего, а как человека.       То, что он позволил Ки Хуну упасть, было самой большой ошибкой в его жизни.       Потому что это сломило его. Потому что это самым очевидным образом доказало, что он был недостаточно силён, чтобы бросить вызов системе.       Потому что время, которое наступило после этого, было хуже любой жизни, которую когда-либо отнимал Ин Хо. Хуже, чем его собственное время в качестве игрока.       Всё, что придавало смысл его жизни, пусть и извращённый, исчезло в мгновение ока. Остров, игры, маска. И Ки Хун. Особенно Ки Хун. Человек, который занимал его мысли изо дня в день на протяжении целых трёх лет.       Исчез.       А вместе с ним и всякое чувство цели.       Ин Хо пытался. Он пытался заботиться о ребёнке, оставленном игроком 222, пытался хоть как-то почтить память Ки Хуна. Сохранить что-то живое после того, как всё остальное было уничтожено.       Но это было чертовски сложно.       Потому что каждый раз, когда он смотрел на неё, на это маленькое невинное личико, он мог думать только о нём. И о том, что она была частью этого момента, знала она об этом или нет. Это отчасти подтолкнуло его к выбору.       Это задело Ин Хо. Потому что в глубине души он знал правду.       Ки Хун прыгнул бы, кто бы ни стоял рядом с ним на той платформе. Таким он был. У него никого не осталось. Он был сломлен, истекал кровью внутри себя. Этот последний поступок был не только ради ребёнка, но и ради него самого. Это был его покой и его последнее восстание.       Это было предназначено и для него. Для Ин Хо.       Чтобы сказать: "Я тебя вижу, но всё равно не буду играть по твоим правилам".       И Ин Хо позволил ему это сделать. Он молча стоял и смотрел, как это происходит.       Он никогда в жизни ни о чём так не сожалел.       Он стал одержим, сам того не осознавая. Не только желанием, чтобы Ки Хун выжил, но и стремлением быть замеченным им. Он хотел быть тем, кому Ки Хун доверяет и к кому обращается, хотел, чтобы тот увидел в нём того, за кого стоит держаться.       Что ещё, кроме одержимости, испытывал Ин Хо в то время? Было ли это...       Внезапный звонок телефона вырвал его из раздумий.       Ин Хо заморгал в темноте, его грудь слишком быстро поднималась и опускалась, прежде чем он вслепую потянулся к прикроватной тумбочке.       Он тихо застонал и потёр лицо рукой, прежде чем ответить.       — Да?       — Извините, что беспокою вас так поздно, сэр, но он только что позвонил нам.       Ин Хо замер.       — Боже... — Прошептал он скорее себе, чем звонившему.       Это было быстро.