спиральные облака

      — Значит договорились? — Очередные слова набирались по клавиатуре телефона, на чей экран падал свет вот только взошедшего утреннего солнца, чьи лучи проглядывались сквозь непроглядную гладь эмоций пса.       — Да, я тебе тогда чуть позже напишу. — Глаза перечитывали это сообщение. Потом ещё раз. И ещё. Собачий взгляд был прикован к телефону и в его осознании крутился лишь тот факт, что, возможно, ещё не всё потеряно. Может быть ещё есть шанс предотвратить череду тех событий, которые он хотел, чтобы те никогда не случились.       Телефон тут же был брошен на кровать под лапу, и щенок снова плюхнулся на кровать. Он аккуратно, довольно слабыми движениями пальцем, перебирал бежевое покрывало. Комната проглядывалось сквозь внушительных размеров окно слева от кровати пса. Благодаря исходящему свету можно было видеть, как по всему пространству комнаты неторопливо, почти вальяжно, кружась в слегка хаотичном вальсе, летали пылинки. Было уже утро и пора уже было вставать, но не было никаких сил. Даже малейших. Всё тело обмякло и даже не собиралось слушаться хозяина.       После бессонной, умопомрачительной по своей тяжести ночи, что до самого рассвета окутывала его мысли и перебирала все самые страшные варианты, что могло случиться в дальнейшем с ним, наступило утро: блеклое, пробивающиеся в комнату пса своими лучами. Он не хотел это утро. Его бы лучшее утро действительно началось, если Дог снова мог бы позволить себе надеяться дотронуться до подушечек пальцев сиреневого кота своими, как сейчас, он дотронется до кнопки отключения будильника. Но Нап далеко. Нап в другом городе.       И всё же на душе было проще после небольшой переписки с Киккином. Будто ему дало хоть и блеклую, но всё же надежду на ещё один шанс: последний, который при его потере навсегда изменит жизнь пса, отсекая все возможности, что либо изменить или уже поменять, которые он имел раньше.       Хватка медленно сжимала ткань. А зубы оскалились от того, чем все его попытки закончились. Всё было разрушено и оставлено позади. Однако сейчас он должен был перебороть все свои внутренние предубеждения и инстинктивные страхи, которые вытачивали в нём другие и, возможно, он сам годами. Даже... даже, наконец, попытаться принять его любовь к этому коту и не пытаться обманывать себя же. Ведь от этого будет хуже не только самому щенку, но и тому, кто об этом даже и не догадывается. А именно объекту этой самой любви.       За эту ночь он всё же понял, что никогда не хочет потерять Напа. Сперва, как ему всегда это было и свойственно, он сопротивлялся в том, чтобы это признать. Но вспоминая тот, как он внезапно осознал ночью в моменте, давний их разговор с Напом, где он выливал ему душу насчёт того, что действительно этого боится, он понял, что скрывать ему смысла не было. Как бы не было больно признать — он любит его. И как бы это не было стыдно признать — он боится этого. Боится осуждение, дальнейшей жизни, реакции самого кота на такие странные чувства к нему от пса. Что если он посчитает его... мерзким?       Но он должен хотя бы попытаться. Это шанс, за который он может ухватиться в последний раз. Если не сейчас, то уже никогда.       Множества разных мыслей пересекались друг с другом, создавая неувязку в голове. Он хотел всё изменить, но понимает, что как бы он не поступил — всё кончится плохо. Почему он вообще влюбился в него? У него, конечно, сейчас есть вариант опустить лапы, но тогда он точно потеряет своего лучшего друга навсегда. Нет, конечно, рано или поздно он приедет обратно, но... Кетнап после всего этого разве захочет с ним разговаривать? Тем более... если он сам не рассказывает некоторые вещи; что-то более серьёзное, о чем даже тот не может рассказать своему лучшему другу.       Что дальше? Чувства никуда не пропадут. Он понимает, что будет жить с этими странными чувствами к своему другу всю свою жизнь. Очень странными. Как поймут его другие? Одноклассники, друзья, родная мать?       И... главное Нап? Наверное, он должен просто молить судьбу, чтобы те намёки были действительно прощупывание почвы маленькими лапками Напа к взаимным чувствам.       Медленно поднявшись с кровати, Дей слегка потянулся, разминая своё тело к этому сложному предстоящему дню. Для взгляда со стороны могло показаться, что день обещает быть самым обычным: такой же, как сотни других в жизни домашнего пса. Именно так, должно быть, думала его мать, воображая, как сын проводит время в неспешных прогулках и дремоте на кровати возле солнечного подоконника. Его родственники, наверное, представляли схожую картину безмятежного существования. Но это не так. Дей знал иное. Каждая минута предстоящего дня была драгоценна в его личном расследовании. Загадочное поведение кота не давало ему покоя, превратившись в своеобразную одержимость. Он чувствовал, что за странными действиями Дрёма кроется нечто большее, какая-то тайна, которую необходимо раскрыть. И если никто не вызовется помочь в этом непростом деле... что ж, он готов пройти этот путь в одиночку. Всё-таки — делает он это не для абы кого... а для него...       Мягкими бархатистыми подушечками лап пёс осторожно дотронулся до слегка обжигающей своим холодом, как дыхание раннего осеннего утра, пола. Воздух был пропитан лёгким ароматом вчерашнего ужина, смешанным с пылью старых ковров. Пёс, всё ещё не полностью вырвавшийся из объятий сна, потянулся к телефону, лежащему на прикроватной тумбочке — его экран слабо мерцал, отбрасывая голубоватый отблеск на морду. Взгляд скользнул по цифрам: стрелки неумолимо приближались к десяти часам утра. Лёгкое смятение, подобное внезапному порыву ветра, охватило его целиком: неужели он проспал так много? Поправив примятые за ночь клочки шерсти, что торчали немного взъерошено в разные стороны и протерев уставшую от беспокойной ночи мордочку, пёс резко собрался вскочить с кровати, начинав свой новый день. Внезапно возник импульс: он резко вскочил, готовый расправить плечи и вступить в день. Но силы отказали так же внезапно — волна слабости прокатилась по телу, и мир вокруг померк.       — Чёрт... — Пробилось случайно с нарывом из собачьего рта. Он понимал, что просто долго провалялся, а сейчас, когда он встал так резко, организм был не готов. Хотя с ним это почти никогда не случалось раньше. — Ладно, просто резко встал. — Даже не пытаясь как либо сопротивляться, он обратно упал на край кровати, ожидая пока всё уляжется. Вскоре пёс оказался в ванной.       Дей стоял напротив зеркала.       Ванная была небольшая и чуть прохладная, но свет, льющийся из окна, делал её уютнее. Но в то же время свет, льющийся из холодной лампочки, казался слишком резким и холодным для его усталых глаз. На полу, у самой двери, валялись пушистые тапки, оставленные наспех кем-то из родственников, а под раковиной виднелась корзина для белья, набитая старыми полотенцами и домашней одеждой. Откуда-то тянуло запахом свежего мыла и чуть уловимым ароматом хвои – вероятно, из того самого дешёвого шампуня, который всегда стоял на полке у зеркала.       Пёс медленно провёл лапой по стеклянной поверхности, стирая тонкий слой инея, что остался после душа, принятого кем-то до него. Его отражение выглядело усталым, но взгляд был твёрдым, почти упрямым. Чёрные глаза, обычно искрящиеся светом, сейчас были чуть тусклее, но в них пряталось нечто большее. Он смотрел на себя внимательно, как будто пытаясь разглядеть в глубине собственных зрачков ответы на вопросы, которые не давали ему покоя. Он умылся, стирая остатки сна, и мельком разглядывая своё отражение:       — Сегодня всё изменится. — Прошептал он своему отражению. — Сегодня… сегодня всё будет иначе.       Он знал, что этот день будет особенным — не из-за каких-то внешних событий, а потому что внутри него происходила настоящая буря. Сердце и разум спорили между собой, и каждый новый вдох отдавался лёгкой дрожью в груди. Он вспоминал разговор с Киккином, короткую переписку, дававшую надежду, и всё, что произошло за последние недели: ссоры, недомолвки, боль, которую причиняли друг другу они с Напом.       Он побрёл обратно к себе в комнату, чтобы одеться. Надел свою любимую толстовку — ту самую с мягким капюшоном. Она была немного велика, но в ней было что-то тёплое, родное. Надев её, он почувствовал себя чуть увереннее. Он подошёл к окну и на секунду задержал взгляд на серой туманной улице. За ночь город словно выцвел, но это не пугало: в такую погоду даже ему было ещё лучше подумать над происходящим и, конечно же, ждать пока цыпленок отправит ему всю информацию.       В это же время солнечного пса уже ждал ароматный запах свежеиспечённых блинов. Мать, что так была похожа на своего сына, уже хлопотала у плиты — сперва приготовила все ингредиенты, поставила сковороду и включила газ и уже начала всё выпекать. Все остальные же были заняты своими делами, но по большей части всё же ещё спали.       Зайдя на кухню, он остановился буквально на пороге, широко втянув носом воздух. Острые собачьи рецепторы сразу уловили густой, тёплый аромат свежей выпечки, который витал тут, словно невидимый туман. Его уши — подвижные, мягкие, чуть дёрнулись, улавливая малейшие звуки: тихий треск сковородки, слабый уличный ветер. Хвост, выдавший его настроение, невольно начал помахивать, а на морде заиграла наивная улыбка. Он наклонил морду ближе к столу, втягивая запахи ещё глубже, и на секунду прикрыл глаза — так приятно было раствориться в этом уюте, позволить себе забыть обо всём хотя бы ненадолго. Кухня для него всегда была не просто местом — это был центр притяжения, где витают ароматы родного дома и где всегда можно найти кусочек счастья.       — Доброе утро, Дей! Как спалось?       — Спасибо, хорошо... — Соврал он, присаживаясь за стол и взяв один из блинов на тарелке. — Я, наверное, сегодня пойду прогуляюсь по городу. Нужно проветриться.       — Конечно, гуляй, только не забудь шарф — на улице за последнее время сильно похолодало. — Мать заботливо протянула ему мягкий, чуть потрёпанный временем шарф. Он улыбнулся в ответ, чувствуя лёгкое тепло от этой заботы, но мысли были далеко отсюда — где-то между прошлым и будущим, между сердцем и разумом. — Ма, а мы сколько будем ещё тут?       — Дей... — Сквозь утренний завал эмоций и запахов проглядывалось настороженное настроение матери, смотрящая на своего сына.       — Да, мам? — Мать чуть замялась, но всё же начала:       — Я понимаю, что мы только недавно приехали в родной город, и ты давно не видел своего друга... но, пожалуйста, потерпи немного. Я обещаю, что мы скоро вернёмся. Я точно тебе сказать не могу, но минимум недели две... — От только что сказанных слов матери, лицо пса слегка помрачнело.       Дей провёл за завтраком не больше десяти минут, но время будто растянулось: каждый кусочек блина отдавался во рту не только вкусом, но и воспоминаниями — о доме, о том, как когда-то совсем маленьким он сидел за этим же столом, слушая рассказы старших и мечтая о собственных приключениях, которые тогда казались такими недостижимыми. Теперь, спустя годы, он чувствовал себя не столько повзрослевшим, сколько уставшим. Уставшим быть сильным, уставшим искать ответы и совершать ошибки.       Он ел медленно, почти механически, глядя в окно. За стеклом лениво тянулись редкие прохожие, кто-то вёл за руку ребёнка, кто-то торопливо шёл с сумками, уткнувшись в воротник пальто. Асфальт блестел от недавнего дождя, отражая серое небо и голые ветви деревьев. Было тихо, даже слишком — и в этой тишине чувствовалась тревожная предвестница перемен.       — "Две недели..." — Он всё ещё прогонял последние услышанные слова. Он прекрасно отдавал себе отчёт, что ждать он столько не может; ему надо срочно действовать, иначе будет уже поздно.       Мать, заметив затуманенный взгляд сына, ничего не сказала — только мельком коснулась его плеча, как бы невзначай, и тихо ушла в другую комнату, оставив его наедине с мыслями. Дей доел последний кусочек, аккуратно сложил вилку на тарелку и, не спеша, поднялся из-за стола.       Перед выходом он задержался в прихожей перед дверью, в который раз проверяя, всё ли взял. Пальцы нервно перебирали ткань, скользили по шерсти на шее, проверяя на месте ли амулет. Всё было готово, хотя в душе царил полный беспорядок: как будто он собирался не на обычную прогулку, а на что-то куда более важное, может даже опасное. Также он взял портфель, где лежала та самая коробочка — маленький кусочек прошлого, который он не решался оставить даже дома. Она была с ним, как талисман или оберег, как напоминание о том, ради чего он вообще пытается жить дальше.       Он глубоко вдохнул, стараясь заполнить лёгкие свежестью утреннего воздуха, и, не оборачиваясь, вышел за порог.       Дверь за его спиной хлопнула мягко, беззвучно. В лицо сразу ударил холодный, сырой воздух. Осень здесь была иной, чем в его родном городе — более колючей, пронизывающей, безжалостной. Ветер тянул за собой клочья тумана, прижимал к асфальту обрывки жёлтых листьев, и казалось, что сам город прячется от чужих глаз, не желая делиться своими секретами.       На улице его встретил сырой, пронизывающий холод. В нём смешивались ароматы мокрого асфальта, далёких печных труб и влажной листвы, что облепила все дорожки. Дей натянул шарф повыше, пряча нос и подбородок, чтобы не дать ветру украсть то немногое тепло, что ещё оставалось в груди. Он огляделся: улица была пуста, только редкие машины на горизонте. Рядом же с их домом на лавке очередная уличная кошка вылизывала себя, наблюдая краем зрение за непринужденной атмосферой городских улиц.       Он шагнул на тротуар, и каждый шаг отдавался в теле тугой, глухой болью, словно земля под ногами была не твёрдой, а пружинистой, зыбкой. Пёс медленно двинулся вдоль рядов домов, не спеша. Окна домов отражали тусклые тёплые огни. Кое-где на стекле играли блики от машин, а где-то, за тонкими занавесками, мерцал голубой свет телевизора. Дей невольно замедлил шаг, всматриваясь в эти окна: ему казалось, что в каждом из них — своя жизнь, своя маленькая история, своя драма. Он представлял, как в одной из квартир кто-то сейчас варит кофе для любимого, в другой — ребёнок собирает портфель в школу, а в третьей кто-то так же, как он, пытается собрать себя по кусочкам после тяжёлой ночи. Проходя мимо мелькающих окон щенок где-то отдалённо начал осознавать, что в каждой квартире живёт своя жизнь. Своя жизнь, которая для других даже и не заметна. Для своих друзей и близких — Вы важная их часть. Но кто вы для других? Просто очередной, которого тот встречает каждый день порядка десятка штук. И для других — их история с Деем ничего не значит. Ведь они даже не знают, что происходит между ними. Такая безликость.       Дыхание вырывалось белым облачком — казалось, что даже воздух здесь был гуще и тяжелее, чем дома.       В какой-то он решил перейти улицу и пойти вдоль перил и набережной. Вода внизу была синей, хоть и темнее обычного, и отражала блики от почти безоблачной, даже в какой-то мере дружелюбной и тёплой погодой после дождя. Он смотрел на волны, пытаясь сосредоточиться на их движении, на их ритме, на том, как они сталкиваются, расходятся, исчезают и появляются вновь. Было в этом что-то вечное, неизменное, что-то, что не зависело ни от его мыслей, ни от его чувств.       — "Может, всё это и к лучшему?" — подумал он, не отрывая взгляда от воды. — "Может, мне просто нужно научиться отпускать. Перестать цепляться за прошлое, за то, что уже не вернуть?" — Но мысли не отпускали. Они крутились в голове, как листья в водовороте: "Что, если бы я тогда понял его? Что, если бы я не был таким слепым? Почему всё должно было закончиться именно так?"       Ладони сжимались на холодном металле перил. В груди снова поднялась волна боли — та самая, знакомая, как старая рана, которая никогда не заживает до конца. Он не плакал — слёзы давно высохли, оставив после себя только тупую, ноющую пустоту.       Прошло несколько минут, прежде чем он смог оторваться от перил. Он двинулся дальше, шагая вдоль воды, пока не оказался у небольшого мостика через узкий канал. Здесь было особенно тихо: только редкие чайки перекликались где-то вдалеке, да вода шептала что-то своё, непонятное.       Пёс свернул на узкую улочку, где асфальт был весь в трещинах и лужах. Листья под ногами шуршали, а где-то вдалеке скрипели качели, раскачиваемые ветром. Он шёл, не разбирая дороги, позволяя ногам нести себя туда, куда захотят. В голове крутились мысли о Напе, о том, что он мог бы сказать, если бы сейчас оказался рядом. Почему всё так запуталось? Почему нельзя просто взять и выговориться, открыть душу, не боясь быть непонятым? Почему даже с самым близким другом — тем, ради кого он был готов на всё — бывает так сложно говорить? В груди что-то сжималось. Внутри поселилась маленькая, острая льдинка.       Парк, в который привели Дея его собственные ноги, будто сам выбирал направление за него. Он оказался здесь, даже не отдавая себе отчёта — словно этот уголок города звал его, притягивал чем-то знакомым и спокойным после всего случившегося. Это был старый городской парк, раскинувшийся в самой глубине района. Здесь, в отличие от всего ранее увиденного и услышанного, царила особая тишина, наполненная звуками природы и редкими голосами прохожих.       Деревья стояли в пышном разноцветье — золотистые клены, багряные рябины, даже старые тополя ещё сохраняли на себе остатки жёлто-зелёной листвы. В воздухе витал терпкий, влажный запах далёкой травы, которую уже никто не косил. Каждый вдох наполнял лёгкие особым осенним ароматом — чуть горьким, чуть сладким, с примесью древесины и земли.       Под кроссовками у Дея шуршала толстая, мягкая подушка из опавшей листвы. Он шёл медленно, иногда нарочно волоча ноги по ковру листьев, чтобы услышать этот неповторимый осенний шорох. Это был тот самый звук, который был ему так знаком ещё с детства. Местами листья были собраны в аккуратные кучки — кто-то из дворников пытался навести порядок, но ветер беспощадно разносил их снова и снова по дорожкам, возвращая парку его естественный, чуть неряшливый вид. Дею, как только его ноги вступили в это место, сразу приглянулась одинокая скамейка, стоящая около неработающего фонтана. Он решил пойти туда.       — Хех... а в нашем парке фонтан работает. — Про себя подметил Дей с лёгким, натяжным и неестественным смешком, пытаясь его выдавить, в это время уже садясь на выкованную из чугуна скамейку, кладя портфель рядом.       Сидя на лавочке под каштановым деревом, Дей почувствовал, как его мысли вдруг уносятся назад. Парк, который сейчас казался чужим и осенне-потерянным, в памяти вдруг напомнил его родной. Тот, где они вместе с лунным котиком гуляли в детстве целыми днями.       Он вспомнил, как будто совсем недавно они гуляли по их парку почти каждый день после школы, иногда заглядывая в тот самый домик, что был расположен на окраине, скорее даже вне парка. Тогда парк был совсем другим: трава свежая, сочная, ещё не вытоптанная, а деревья не так разрослись, закрыв своими ветвями солнечный свет.       Дрёма всегда первым предлагал идти в парк, даже если на улице моросил дождь или ветер разъярённо гнал облака по небу. Память услужливо подкинула самые яркие моменты: вот они вдвоём сидят на одной из лавочек, только летом: солнце светит сквозь листву, на коленях у Дея — пакет с орешками, которые они собирались скормить белкам.       Были также тихие прогулки, когда просто шли рядом, молчали, слушали ветер, смотрели на воду в пруду. И эти прогулки им запомнились до сих пор. С Кетнапом было весело не только разговаривать и смеяться, но и молчать, просто гуляя. В этой тишине было нечто большее, чем могло показаться. Настоящая ценность — это не там, где слова льются, а там, где молчание становится теплее разговоров. Просто пребывание друг с другом.       Нап иногда рассказывал о своих мечтах, о том, кем хочет стать, как мечтает уехать отсюда. Дей тогда просто кивал, а внутри у него росла странная, сладкая тоска: он хотел, чтобы эти прогулки никогда не заканчивались, чтобы он всегда был рядом, чтобы не нужно было ничего менять.       Особенно ярко вспоминался один вечер: когда солнце садилось, и небо становилось золотым. Они шли по аллее, и кот задал один вопрос, который его друг запомнил до сегодняшнего дня: "Что было бы с нами, если бы мы никогда не встретились? Какими бы мы были?"       Теперь, сидя на той же лавочке, Дей ощущал, как эти воспоминания накрывают его с головой — и от этого становилось одновременно тепло и горько. Он вспоминал его смех, взгляд, прикосновения, те минуты, когда казалось, что мир вокруг — только для них двоих. А теперь… теперь всё было по-другому. Парк казался пустым, Нап был далеко, а между ними — целая пропасть недосказанности и боли.       Дей невольно сжал лапу в кулак, чувствуя, как в груди разливается тоска. Он захотел бы повернуть время назад, снова стать тем беззаботным щенком, который не боится ничего, кроме темноты, и знает: стоит позвать — друг придёт, поддержит, рассмешит.       В этот момент телефон в кармане завибрировал — коротко и настойчиво. Сердце подпрыгнуло: вдруг это Киккин? Он достал телефон, дрожащими пальцами разблокировал экран. На дисплее мигало новое сообщение:       — *Дей, привет. Я всё выяснил. Позвони мне, когда сможешь. Это очень важно.*       Коротко, без лишних деталей. У пса перехватило дыхание. Он почувствовал, как сердце забилось быстрее — смесь страха и надежды, ожидания и тревоги. Он несколько раз перечитал сообщение, прежде чем решился набрать номер. Он медленно набирал его, стараясь унять дрожь в лапах. Сердце колотилось, пытаясь вырваться наружу. Он знал: разговор с Киккином может изменить многое. Может быть, после него ничего уже не будет, как прежде. Может быть, после него он наконец поймёт, что делать дальше. Или наоборот — потеряет последнюю надежду. Но сейчас он не мог думать об этом. Сейчас он просто набирал последние цифры номера, чувствуя, как холод пробирается под шерсть, как ветер играет с краями шарфа, как мир вокруг постепенно затаил дыхание в ожидании вместе с ним этого разговора.       Гудки тянулись мучительно долго — каждый из них отдавался в ушах глухим эхом. Наконец, на том конце провода ответили:       — Привет, Дей. Слушай, я... — голос Киккина был взволнованным, чуть дрожал. — Я нашёл то, что ты просил. Я долго искал, но, кажется, это то самое. Ты готов?       — Да... — Выдавил из себя Дей, чувствуя, как голос срывается. — Говори... — Киккин замолчал на секунду, будто собираясь с силами. Потом заговорил быстро, сбивчиво.       — Я просидел много в поисках хоть какой-то информации, но без результата. Я уже хотел опустить руки, но только что нашёл кое-что от чего был в шоке. На самом деле я сам удивлён, как я...       — Ближе к делу... — На другой стороне послышался небольшой протяжный выдох.       — Да, ладно, извини. — Чуть откашлявшись он продолжил: — Я нашёл статью в местной газете. Она датирована примерно полугодом после того как ты уехал. Там говорится... Дей, я не знаю, как сказать... У Кетнапа случилась беда. Его семья попала в аварию. Его мама... погибла. Отец выжил, но долго лежал в больнице. Сам Кетнап... тоже был в машине, но, кажется, отделался только ушибами... — Мир вокруг замер. Только шум воды и гул в ушах. Дей не сразу понял, что его дыхание сбилось, и что пальцы сжали телефон. — Причина аварии... — Продолжал Киккин. — Водитель уснул за рулём. Но есть ещё кое-что. В салоне нашли какой-то странный газ, и в статье пишут, что, возможно, родители могли принимать какие-то вещества, что и вызвало тот самый газ. Никто точно не знает, что именно, но есть подозрения... — Дей не слышал конца фразы. Всё внутри сжалось. Он стоял в парке, чувствуя, как подкашиваются ноги. Перед глазами всплывали обрывки воспоминаний: Нап — смеющийся, радостный, иногда грустный и замкнутый, но всегда сильный. Его мама — добрая, заботливая. И теперь... всё это — прошлое. Безвозвратно. Дей ещё несколько секунд пытался прийти в себя, после произнёс короткое:       — Спасибо... — Прошептал он в трубку, не узнавая собственного голоса. — Спасибо, Киккин. Я... мне нужно подумать.       Он отключился, не дожидаясь ответа. Телефон слабо дрожал в лапе. В груди было пусто. Весь мир в этот момент будто тоже притих, разделяя вместе с псом сотрясение.       Дей сидел на лавке не в силах двинуться. Он не мог поверить в услышанное. Ему хотелось, чтобы это всё было просто ложью, бредом, однако это была горькая правда. Правда, которая уже случилось и её не предотвратить назад — только принять. Он пытался представить, что пережил Кетнап за эти года. Его покинули те, в ком он нуждался больше всех. Пёс пытался представить, каково это — остаться совсем одному, когда весь мир рушится, когда никто не может понять твою боль. Он помнил, что в семье у кота были свои проблемы и сложности, но... после этого...       Он почувствовал, как по щекам бегут слёзы. Он не пытался их сдерживать.       Прошло не знаю сколько времени — может, минута, может, час, — прежде чем он смог встать со скамьи. Он шёл обратно по набережной, не разбирая дороги, не замечая прохожих. Всё казалось неважным, несущественным — только боль, только пустота внутри.       Он дошёл до дома, не помня, как открыл дверь, как поднялся по лестнице, как оказался в своей комнате. Он сел на кровать, уронив портфель на пол с подарком, и уставился в стену.       — "Как мне теперь жить с этим?" — Думал он. — "Почему меня не было рядом, когда он нуждался во мне больше всего? Да и вообще... ему сейчас и так не легко, так ещё и я, который поругался с ним окончательно... и... и... со своими чувствами... Боже... что же он сейчас чувствует? Я такой еблан... Что я наделал..." — Он упал на кровать, сразу же накрывшись подушкой, желая забыть это всё, как страшный сон.       Он не знал ответа. Он только знал, что теперь всё изменилось. Что теперь он должен быть сильным — не только ради себя, но и ради Кетнапа. Что теперь у него есть цель — найти его, поговорить, быть рядом, несмотря ни на что.       Он открыл ноутбук, нашёл ту самую статью, которую скинул ему Киккин. Прочитал её от начала до конца, медленно, вдумчиво, пытаясь уловить каждую деталь, каждую строчку. В конце статьи было написано: "Причиной аварии стал сон за рулём. В салоне обнаружен странный дым, есть предположения, что родители принимали какие-то вещества..."       Он закрыл ноутбук, положил голову на руки и долго сидел в темноте. За окном шумел ветер, где-то вдали лаяла собака. Мир продолжал жить своей жизнью, но для Дея всё остановилось.       Он знал, что скоро всё будет иначе. Что скоро он найдёт в себе силы сделать первый шаг. Что скоро он обязан рассказать Кетнапу — неважно, что тот скажет, неважно, как отреагирует. Главное — быть рядом. Главное — не оставлять его одного. А пока в его теле сил не осталось. Сейчас он хотел немного поспать. В груди снова сжалось — больно, тягуче, до слёз. Он хотел закричать, но не мог. Слёзы подступили к глазам, но он пытался их сдержать.       Под поздний вечер, когда усталость и боль от пережитой информации от цыплёнка окончательно затмили сознание, Дей, недавно проснувшись, лежал в темноте своей комнаты, где солнце с трудом пробивалось сквозь задвинутые ранее плотные шторы, оставляя на стенах тусклые полосы света. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь редкими звуками с улицы — глухим стуком ветра по окну, отдалённым скрипом ворот, шелестом деревьев и лаем собак.       На столе рядом с кроватью стоял холодный, давно заваренный чай. Его аромат уже выветрился, уступив место лёгкому запаху бумаги, пыли и чего-то старого. Может, это был запах старого шкафа, находившегося в его комнате.       Он всё же смог поспать, хотя усталость давила на веки, словно обвиняя его в содеянном. А мысли, как злые мухи, кружили в голове, не давая покоя. Он ощущал себя выброшенным из жизни. Лишь боль оставалась с ним, как неизменный спутник. Он просто лежал, не желая вставать.       Пёс лежал, уткнувшись носом в подушку, и слушал, как где-то за дверью, скорее всего на кухне, гремят кастрюли и звенит посуда. Звуки были приглушёнными, их глушила толстая пелена сна и усталости. В голове всё ещё звучал тот голос по телефону, отрывистый, взволнованный, кажется цыплёнок боялся сказать что-то лишнее. Фразы крутились в памяти, сливаясь в один неразборчивый поток: "авария... газ...". Каждое слово отзывалось болью в груди. Такое чувство, что кто-то сжимал сердце железной рукой.       — "Почему я не знал? Почему он не рассказал? Почему я был так слеп?" — Думал Дей, вжимаясь глубже в подушку.       В какой-то момент, когда ночь уже окончательно вступила в свои права, Дей всё же решил подняться с кровати, не включая свет, чтобы не тревожить и не привлекать внимания живущих с ним зверей. Он сел на кровать, обняв колени лапами, и долго смотрел на тонкий луч света от не до конца закрытых штор. В комнате было тихо, только где-то за стеной тиканье часов. Он чувствовал, как в груди поднимается тяжёлая волна вины, беспомощности, горечи. Ему хотелось что-то сделать, но он не знал, что именно. В голове роились вопросы: надо ли сейчас писать Напу? Позвонить? Или подождать, пока тот сам даст о себе знать? А вдруг он не хочет больше разговаривать? Его движения были медленными и мягкотелыми. Пёсик подошёл к столу, где стоял ноутбук, и, не раздумывая, взял его, вернувшись в кровать. Экран загорелся холодным, голубоватым светом, в котором отражались его уставшие, покрасневшие глаза.       Его лапы дрожали, когда он открывал крышку, когда на экране зажглось знакомое приветствие.       Он знал, что сейчас начнётся его собственное расследование. Сейчас он будет искать информацию, читать статьи, собирать по кусочкам всё, что только можно узнать о той аварии, о том странном газе, о семье Напа. Он будет искать ответы на все вопросы, которые мучили его столько времени.       Но прежде чем начать, он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. В голове звучал голос Напа: "Луна сегодня красивая, правда?" — теперь эти слова значили для него гораздо больше, чем когда-либо. Это был стимул не сдаваться и не опускать руки несмотря ни на что. Он знал, что это только начало. Впереди — долгий путь, полный боли, сомнений, открытий. Но он готов пройти его. Ради себя. Ради него. Ради их будущего.       И только теперь, когда всё вокруг стихло, когда мысли улеглись, когда сердце перестало бешено колотиться, он медленно положил лапы на клавиатуру и начал набирать первый поисковой запрос. Он был готов. Даже если ночь затянется до утра, даже если глаза будут слезиться от усталости, даже если сердце будет болеть с каждой новой строчкой — он не остановится.       Сегодня ночью он будет искать. Сегодня ночью он попытается понять… и, может быть, найти путь обратно — к другу, к себе, к тому, что было когда-то светлым и настоящим.       В комнате было тихо. Даже слишком тихо для позднего вечера — настолько, что собственное дыхание казалось громким и неуместным. Тусклый свет от экрана ноутбука мягко освещал лицо Дея, выхватывая из полумрака только его морду, лапы, клавиши. Всё остальное — стены, потолок, шкафы, даже портфель с коробочкой — терялись во мраке, будто их не существовало вовсе.       Он сидел на кровати, поджав под себя лапы, облокотившись спиной к стене. Он чувствовал, как усталость медленно отступает перед новым приливом решимости. На душе было странно: одновременно тяжело и необычайно спокойно, как бывает в те моменты, когда наконец принимаешь важное решение. Курсор мигал на пустой строке поисковика, ожидая.       Сначала, как часто бывает в такие моменты, он не знал, с чего начать. В голове роились десятки вопросов, и каждый из них казался важнее предыдущего. Как найти правду? С чего начать распутывать этот клубок? Какие ключевые слова вбить в поисковике, чтобы не наткнуться на ненужное и лишнее? Как не потеряться в море информации и не утонуть в ней.       Он глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются прохладным, чуть влажным воздухом комнаты. За окном уже царила темень, и только редкие огоньки фонарей на улице напоминали, что мир не остановился, что кто-то ещё бодрствует, живёт своей жизнью, не подозревая, какая драма разворачивается за этими четырьмя стенами.       Дей медленно положил лапы на клавиатуру. Его пальцы дрожали, но он заставил себя сосредоточиться. Он знал: сейчас нельзя думать о страхе. Сейчас нужно думать только о деле.       Он начал с самого очевидного — решил собрать всю информацию из той статьи, что скинул ему Киккен, и уже на основе этой информации искать другую. Сердце бешено заколотилось, когда он снова вернулся к той статье. Каждый раз, когда взгляд натыкался на строчки этой статьи, в груди что-то болезненно сжималось, будто кто-то сжимал его сердце в кулаке. Он не мог читать эти строчки спокойно, но заставлял себя идти дальше, не останавливаясь на полпути.       Прошло несколько минут — или, может быть, часов; время для него перестало существовать. Он читал всё подряд: короткие заметки в местных СМИ, обсуждения на форумах, даже редкие комментарии в соцсетях, где кто-то вспоминал тот день, описывал подробности, делился слухами. Где-то мелькали имена, где-то — просто догадки, которые могли бы оказаться правдой или ложью. Он понимал, что среди этого информационного шума ему придётся вылавливать крупицы истины, отделять их от сплетен и вымысла. Множество статей были просто обезличены, всё стандартно: «семья пострадала», «гибель матери», «мальчик выжил». Ни фотографий, ни личных историй, только скупые фразы и официальные формулировки. Удивительно, как для других эта новость пройдёт чередой таких же статей. Думали ли те, кто видел какие-либо новости хотя бы несколько лет назад, что стало с её пострадавшими?       Время словно замедлило свой ход. В комнате, несмотря на свет экрана, царила вязкая, почти осязаемая тишина. Пальцы Дея то и дело нервно стучали по клавишам. Он открывал одну вкладку за другой, жадно впитывая каждую крупицу информации.       Поначалу всё казалось бессмысленным хаосом: десятки ссылок, краткие новостные заметки, чужие обсуждения. Но постепенно, как это бывает в настоящем расследовании, начали появляться первые зацепки. Дей перечитывал эти строчки снова и снова, будто надеясь найти между строк нечто большее, чем сухие факты. Внутри росло ощущение, что он стоит на пороге разгадки, но самая важная деталь всё ещё ускользает.       Он попробовал поискать ещё статьи с ключевыми словами «газ», «отравление», «расследование». Нашёл официальный отчёт, где мелькало упоминание о том, что были подозрения на утечку бытового газа, но экспертиза не выявила повреждений коммуникаций». Значит, происхождение газа оставалось загадкой.       Дей стал искать не только в новостях, но и в обсуждениях на форумах и соцсетях. Там, среди потоков бессмысленных комментариев, иногда встречались настоящие жемчужины — странные совпадения и воспоминания очевидцев.       В одном из обсуждений он наткнулся на комментарий. В нём упоминалось, что «в ту ночь в том районе стоял странный запах, похожий на смесь валерьянки и металла». Дей машинально отметил это в файл заметок, не зная, пригодится ли когда-нибудь эта деталь.       Дей медленно отодвинул ноутбук, тяжело выдохнул и положил голову на лапы. Веки налились тяжестью, а в груди поселилась пустота, словно все найденные зацепки, все эти гипотезы и догадки вдруг потеряли смысл. Он чувствовал: дальше искать уже бесполезно. Всё, что он мог найти в интернете, уже найдено. Всё, что было в открытом доступе, он прочёл по нескольку раз. Каждый новый виток поисков приводил его к тем же самым статьям, форумам, комментариям — к одному и тому же кругу вопросов без ответов. Он словно надеялся вынудить из них нечто новое, хотя знает, что ничего больше не появится. В этот момент пришло странное, болезненное, но и освобождающее осознание: Поиск снаружи исчерпан.       Он закрыл глаза и позволил памяти увести себя назад, в последние пару месяцев, когда он только приехал к нему и начал по-настоящему видится с ним. Может в этих воспоминаниях он найдёт ответы на свои вопросы.       Дей сидел в полумраке своей комнаты, уткнувшись собачьим носом в подушку, пока мысли неспешно текли, как густой осенний туман за окном. Он чувствовал, как усталость и тревога переплетаются где-то в груди, и всё, что было раньше, кажется одновременно близким и неуловимо далеким. Сейчас, когда все поиски в интернете зашли в тупик, оставалось только одно — начать искать внутри себя, вспоминать не просто события, а то, что произошло только между ними. Он понимал: если ответы и есть, то только в его памяти, в тех разговорах, взглядах, случайных прикосновениях, которые казались тогда просто мелочью. Но теперь каждая деталь могла стать ключом.       Он закрыл глаза, позволил себе погрузиться в поток воспоминаний.       Как же это началось?       Всё начиналось с самой первой встречи после долгой разлуки, когда Дей спасал его от хулиганов. Тогда, когда он только приехал, они встретились в том переулке действительно при не очень хорошей ситуации. Нап повёл себя чуть настороженно, словно не до конца верил, что это Догдей — тот самый, из детства, с которым он когда-то был неразлучен. После долгого отсутствия неловкость возникает всегда, но в их разговоре сразу была несколько другая, непохожая, словно оба боялись сказать что-то лишнее, и Дей помнил, как тогда заметил, что Нап стал более замкнутым, даже движения у него были чуть скованными. После того как всё закончилось, кот выглядел не просто испуганным — он был в лёгком трансе, его движения стали замедленными, а глаза — мутными. Он даже с тех пор так и не рассказал причину, почему он попал тогда в лапы этим мерзавцам. Тогда это показалось просто следствием долгой разлуки, но теперь, вспоминая, Дей начал замечать: всё было не так просто.       В этот же день они решили немого пройтись по парку, Лунный часто тяжело дышал, иногда задыхался, хотя не было ни бега, ни волнения. Дей тогда списал это на усталость, но сейчас, прокручивая подробности, начал сомневаться — ведь подобное случалось и после, в моменты, когда кот был чем-то напуган или напряжён. Он вспоминал, как в такие моменты взгляд кота становился рассеянным, а движения — замедленными, казалось он боролся с чем-то внутри себя. В воздухе витал слабый аромат металла. И Дей, после их прогулок и встреч, ловил себя на странном ощущении сонливости, хотя до этого был бодр и полон сил.       Ещё особенно ярко вспоминался недавняя ночь, когда Нап внезапно ушёл с крыши домика, не объяснив причину. Он выглядел не просто усталым: в его глазах была настоящая паника, а шерсть на затылке стояла дыбом. Дей тогда решил, что просто сказал что-то не то, но теперь, перебирая детали, понял: кот будто боролся с чем-то гораздо большим, чем просто эмоции. Может быть, с чем-то физическим, с каким-то внутренним процессом, который он никак не мог контролировать. И тогда он опять почувствовал странный аромат — не от природы, не от еды, а что-то металлическое, едва уловимое, озон или... газ. Он тогда не придал значения, но теперь этот эпизод всплыл особенно ярко.       Всплыли и их откровенные разговоры. Нап часто говорил, что боится остаться один. Дей тогда не понимал о чём речь, но теперь, в свете всего, начал догадываться: возможно, речь шла не только о психологии.       И тот разговор на поле. В тот момент, когда фразы кота резали уши пса, проскользнула одна фраза, которую пёс запомнил отчётливо. Из кошачьих уст послышалось, что он не достоин Дея. Он явно сказал это не просто так. На это были причины, обязательно были.       Вспомнились также и разговоры с Бобби, которая требовала от Дея того, чего он не сдержал по итогу.       — Тебе лучше хорошенько позаботиться о Кетнапе... — Шёпотом проговаривал про себя пёс, вспоминая слова Бобби. Она ведь это не просто так сказала. — Он ей рассказал то, о чём боялся рассказать мне... хотя мы лучшие друзья... — Прокручивая эти мысли он понимал, что это не просто так. Они были намного ближе друг с другом. — Ты боялся моей реакции... боялся, что я тебя оставлю, узнав правду...       Переломным моментом стало то, что он, спустя продолжительные раздумья, вспомнил тот разговор, который прошёл в больнице. Он навещал мать. Это было в другом городе.       — Она тоже... даже она упомянула о нём. — Те слова матери, где она говорила о том, как этот фиолетовый кот изменился, впились в голову. — Неужели...       Постепенно в голове Дея складывалась картина: возможно, у Напа есть уникальное, почти мистическое свойство — при сильном страхе или стрессе выбрасывать газ, который вызывает сон у окружающих. Может, именно этот газ стал причиной аварии, когда водитель уснул за рулём? Дей прекрасно понимал, что отношение Напа с родителями всегда были не очень и могла произойти очередная ссора, которая и повлекла эту трагедию. Может, именно поэтому вокруг Напа у него так часто случаются странные приступы сонливости? Дей вспомнил, как на уроках, когда кот нервничал, он слегка становился каким-то вялым. Всё это раньше казалось совпадением, но теперь — нет. Сидя в темноте, Дей медленно перебирал все эти моменты, ловя каждую мелочь: как кот иногда резко замолкал, если кто-то слишком громко говорил, как он вздрагивал от резких звуков, как у него иногда дрожали лапы, а после — в комнате становилось душно и тихо, предначертанная всё к засыпанию. Всё это раньше казалось просто усталостью, но теперь...       Сидя, сжимая лапы, пока хвост слегка похлопывал по кровати, Дей чувствовал, как внутри разливается тревога, но вместе с ней — странная надежда. Он понимал, что теперь знает правду, которую даже лучший друг боялся ему рассказать. Что теперь у него есть шанс не только понять, но и помочь тому, кого он любит больше всех на свете. Но главное — теперь он осознаёт, насколько важно быть рядом, ни давить, ни пугать, быть опорой, чтобы Нап не чувствовал себя одиноким и не запускал этот опасный процесс.       Собирая воедино все эти детали, Дей чувствовал тревогу и странную ответственность. Надо быть рядом, помочь ему справиться с этим, а не усугублять. Внутри поселилась надежда: если быть внимательным, если не оставлять Напа одного, может быть, ему станет легче, и этот странный, пугающий газ больше не будет появляться.       — Получается... Нап действительно может выпускать сонный газ, когда ему страшно. Именно страх запускает этот механизм. Может, это и есть причина всех тех странных событий — от аварии до его внезапной сонливости. И если это так, то мне нужно быть особенно осторожным, когда буду говорить с ним. Надо узнать у него прямо, но очень мягко... И главное — быть рядом, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Может, я смогу рассказать ему о своих чувствах, похоже, он действительно этого ждал от меня, но я был слишком глуп...       Свет медленно пробирается сквозь плотные шторы, размывая тусклый полумрак комнаты. Где-то далеко, ещё не здесь — не в реальности, а только в предчувствии, начинает просыпаться город. В комнате Дея всё ещё царит тишина и странная, вязкая усталость. Он лежит на спине, уставившись в потолок, и чувствует, как каждая минута этой ночи оставляет на теле тяжёлый, почти физический след. Всё внутри было натянуто, струна вот-вот лопнет — и только редкое тиканье часов напоминало, что время не остановилось.       Он не спал. Совсем. Оставшееся время пёсик думал, что стоит только закрыть глаза... но мысли, как назло, только сильнее набрасывались друг на друга, клубились, тревожили, не давая ни секунды покоя. Всё, что произошло за последние недели, мелькало перед глазами. В груди стояла вязкая боль: тоска по дому, по Напу, по всему, что теперь кажется недостижимо далёким.       Он переворачивается на бок, утыкается носом в подушку. На душе тяжело, будто кто-то положил на грудь камень. Веки налились свинцом, но сна всё равно нет.       Где-то за стеной послышался первый утренний шум: хлопнула дверь, заскрипел пол, кто-то кашлянул и зашуршал кастрюлями на кухне. Дом постепенно наполняется жизнью, но Дей ощущает себя лишним. Сквозь дверь в комнату начал просачиваться запах еды. Где-то на кухне кто-то возился с плитой: слышался звон посуды, шорох ножа по доске, приглушённые голоса. Дей зевнул, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом, но всё равно не в силах был сомкнуть глаза.       Он прислушивается: кажется, мать уже встала, а где-то вдалеке доносится приглушённый голос родственников. Дей медленно поднимается с кровати, чувствуя, как ломит всё тело. Он бросает взгляд на часы — чуть больше семи утра. В голове гудит, как после долгой болезни.       В этот момент за дверью раздаётся голос:       — Дей! Вставай, завтрак готов! — Голос матери привычно ласковый, но сегодня в нём слышится чуть больше настойчивости.       Он медленно поднимается, поправляет амулет на шее, и, стараясь не шуметь, выходит в коридор. В доме пахнет выпечкой, запечёнными яблоками и чем-то ещё, сладким — то ли пирогом, то ли свежим хлебом.       Было уже светло. За большим столом уже сидели родственники: тётя, дядя, двоюродный брат. Все выглядели бодрыми, кто-то уже вовсю ел, кто-то наливал себе чай. Дей сел на свободное место, машинально улыбнувшись. На кухне уже собралось почти всё семейство.       — О, вот и наш гость! — Бодро восклицает дядя. — Садись, а то уже скоро всё остынет! — Дей кивает, стараясь улыбнуться, и садится на своё место. Перед ним — тарелка с сырниками, чашка чая и ломтик хлеба с маслом. Сначала все едят молча, идёт привычный утренний ритуал. Но ощущение покоя быстро исчезает — на смену ему приходит давящее чувство чуждости, кажись он здесь лишний.       Первые вопросы звучат буднично, почти между делом:       — Доброе утро, Дей. — Первым подала голос тётя, внимательно вглядываясь в его лицо. — Как тебе спалось? Всё ли устраивает? Если что-то не так — ты говори, не стесняйся!       — Нормально. — Отвечает Дей, опуская взгляд. — Просто долго не мог уснуть, непривычно ещё. — Выдавил из себя Дей, стараясь говорить бодро, хотя внутри всё было будто ватное.       — А что такой мрачный? — Не унималась тётя. — Не выспался, что ли? Или мысли какие тяжёлые? — Тётя улыбается, но в её глазах появляется тень беспокойства: — Ты, главное, не переживай, Дей. Тут все свои, можешь чувствовать себя как дома. — Дей кивает, но чувствует, как в груди стягивается тугая петля. Он не может чувствовать себя как дома — здесь всё чужое, даже запахи другие, и воздух кажется каким-то более тяжёлым.       — Да нет, всё нормально, просто ночь была длинная. — Попытался отшутиться он, отворачиваясь к своей тарелке.       — Ага, ночь длинная... — Подхватил двоюродный брат. — Небось в телефоне сидел до утра? Или с друзьями переписывался? — Он подмигнул, а кто-то хихикнул.       — Да нет... просто не спалось... — Пожал плечами Дей, чувствуя, как уши начинают гореть.       Прошло несколько минут и все уже доедали свой завтрак. Внезапно из глухой тишины, из которой лишь доносились стуканья тарелок и ложек, послышался один из голосов:       — Так, а вот скажи... — Внезапно начинает дядя, хитро прищурившись. — Ну а как у тебя там, в вашем городе, с девушками? — Он говорит это громко, с показной шутливостью, и все сразу поворачиваются к Дею.       — Да... — Подхватывает тётя. — Ты уже совсем взрослый, а мы всё ждём, когда же нам невесту покажешь!       — Может, уже есть кто на примете? — Двоюродный брат заметно усмехается, пряча улыбку в чашке. Дей ощущает, как сердце проваливается куда-то в пятки. Лицо заливает жаром, уши начинают предательски гореть. Он пытается улыбнуться, но выходит что-то натянутое и неуверенное.       — Да нет… — Тихо отвечает он, аккуратно разминая один из сырников в руке. — Пока никого нет.       — Как это — нет? — Не унимается дядя. — Ты же парень красивый, добрый, симпатичный! Неужели ни одна не приглянулась?       — Может, ты слишком стеснительный? — Добавляет тётя, и в голосе появляется нотка заботливого укора. — Надо быть поувереннее, девушки это любят! Вон, у всех твоих друзей уже кто с кем встречается, а ты что? Неужели ни одна не нравится? — Дей чувствует, как его сжимает со всех сторон. Вся семья разом уставилась на него, ожидая ответа. В этот момент Дей почувствовал, как становится совсем беззащитным. Он не знает, куда деваться от этих вопросов. В горле встаёт ком. Он хотел бы сказать: "Я не люблю девшек. Я люблю Напа, своего лучшего друга. Я не хочу ни с кем быть, кроме него. И вообще, всё это не про меня..." Но слова застревают где-то внутри, не находя выхода. Признаться? Рассказать, что сердце его принадлежит коту, о котором все его окружающие думают, что они с ним просто лучшие друзья? Что он каждую ночь думает не о девушках, а о лунном коте с фиолетовой шерстью, с грустными, но безумно милыми глазами? Но он не мог. Он знает, что не может — не здесь, не сейчас, не с этими людьми.       Он опускает глаза, чувствуя, как нарастает тревога. Кажется, что стены кухни подбираются всё ближе, что воздух становится гуще, тяжелее. Он ловит взгляд матери — в нём тревога, но и... будто бы немая просьба?: Просьба: "потерпи, не спорь, не объясняй ничего".       — Просто… я не особо об этом думаю. — Выдавливает он наконец. — У меня сейчас учёба, планы… не до этого как-то. Ну и... не встретил ещё ту, что по-настоящему понравится. — Пробормотал он, уткнувшись в тарелку, делая лишь вид.       — Э-эх... — Вздыхает дядя. — А мы-то надеялись. Ты не тяни! Надо быть активней! Вот увидишь, как только найдёшь себе хорошую девушку — сразу и настроение будет лучше, и спать станешь крепче!       — Не торопи мальчика. — Говорит тётя, но в её голосе слышится разочарование.       — Ладно... — Подытоживает дядя. — Но знай: жизнь короткая, нельзя всё время только учиться и думать о делах! Надо и о личном счастье заботиться. — Дей с трудом выдавил улыбку. В груди всё сжалось. Хотелось сказать: "Я уже люблю. Люблю так, что не могу ни есть, ни спать. Просто я не могу вам этого сказать." Но он лишь пожал плечами и промолчал.       — Ну… — он не знает, что ответить, — может быть…       — Вот и молодец. Всё у тебя ещё впереди! Дей едва дожидается, когда разговор перейдёт на другие темы: про работу, про цены, про новости. Он сидит, почти не слыша, что говорят родственники. В голове гудит, в груди стучит боль: "Я не могу им сказать. Я не могу быть собой. Я не могу рассказать, что люблю Напа. Они не поймут, не примут, не захотят знать. Я здесь чужой, я всегда буду чужим".       Он чувствует, как волна одиночества и стыда накрывает его с головой. Хотелось бы просто встать, уйти, хлопнуть дверью, крикнуть: "Оставьте меня в покое! Я не такой, как вы хотите!" Но он не может. Он просто сидит, тихо, почти незаметно, и ждёт, когда этот завтрак закончится.       В какой-то момент мать кладёт ему руку на плечо — едва заметно, но в этом жесте столько поддержки, что хочется расплакаться. Он сжимает кулаки под столом, чтобы не выдать себя.       — Спасибо, я наелся, я пойду.       — Конечно, конечно. — Кивают родственники, делая вид, что всё в порядке. — Гуляй, отдыхай, не думай ни о чём. — Он выходит из кухни, чувствуя, что снова может дышать. В коридоре он замирает, опирается спиной о стену и закрывает глаза. Сердце всё ещё стучит слишком быстро.       — "Однажды я обязательно скажу это вслух. Просто… не здесь. Не сейчас".       Дей заходит обратно в свою комнату. Тихо прикрывает за собой дверь, боясь потревожить даже воздух, и медленно опускается на кровать, медленно вытянув лапы, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости. Всё тело налилось усталостью — не только из-за долгих часов поисков, но и из-за той тяжести, что теперь неотрывно сидела внутри. Он зарывается мордой в подушку и, не переодеваясь, закрывает глаза.       Он не сразу засыпает — мысли ещё некоторое время крутятся вихрем: лица родственников за завтраком, их вопросы, его неуверенные ответы, пустота на душе. Но усталость берет своё, и вскоре он, сам того не заметив, проваливается в мутный, беспокойный сон.       — Если ты не хочешь быть со мной, то хотя бы приснись...       Просыпается он уже вечером. В комнате темно, только из коридора пробивается тонкая полоска света. За окном небо уже затянуто в золотисто-багряный закат, фонари пока ещё лениво не освещали улицу. Дей лежит некоторое время, глядя в потолок, чувствуя, если он ничего сейчас не сделает с той информацией, которую получил только недавно, то не миновать тому, что в дальнейшем произойдёт что-то нечто страшное, чего он бы явно хотел, чтобы никогда не случалось.       Он резко садится на кровати. В груди всё сильнее нарастает ощущение того, что он не может больше ждать. Всё, что он узнал, всё, что понял за последние дни, не даёт ему покоя. Ему кажется, что если он сейчас не сделает что-то — всё будет потеряно окончательно. Он должен увидеть Кетнапа. Он должен сказать ему то, что не сказал тогда, когда был шанс. Он должен быть рядом, объясниться, поддержать, просто обнять его — всё равно как, главное, чтобы не было этой пропасти между ними.       Но тут же приходит другая мысль — страшная, холодная, как ледяной ветер: "А если я всё испорчу? Если он не захочет меня видеть? Если я только сделаю больнее ему и себе?.."       Дей встаёт, начинает нервно ходить по комнате. Он чувствует, как внутри всё клокочет: страх, вина, надежда. Он хочет поехать обратно, прямо сейчас, но тут же вспоминает о матери.       Мама. Она точно не разрешит. Она будет против, скажет, что слишком поздно, что это опасно, что нельзя вот так просто уезжать одному, тем более в другой город. Он вспоминает её усталый взгляд, тревогу в голосе, когда она говорила: "Потерпи, пожалуйста, мы скоро вернёмся..." Но разве она поймёт, почему для него так важно уехать прямо сейчас? Разве он сможет объяснить ей всё — всю боль, всю любовь, всю ту необходимость быть рядом с тем, кто сейчас нуждается в нём больше всего? С каждой мыслью его хвост всё сильнее мотался из стороны в сторону, а уши в это время слегка приподнялись.       Дей смотрит на время в телефоне. Прокручивает в голове разные варианты: просто уйти, написать записку, или всё же попытаться поговорить с мамой? Сердце бешено колотится. Он боится — боится ослушаться, боится разочаровать мать, боится, что она не поймёт и рассердится. Но ещё сильнее он боится упустить последний шанс.       Он садится на край кровати, сжимая в лапах амулет, который всегда напоминал ему о доме, о Кетнапе, о прошлом.       Внутри происходит борьба: одна часть его хочет бросить всё и бежать на ближайшие электрички до его родного города, не думая ни о чём, а другая — дрожит от страха и неуверенности. Он чувствует себя маленьким щенком, который впервые оказался один в огромном, чужом мире.       — "Что мне делать?.. Как поступить правильно?.."       Он закрывает глаза, делает глубокий вдох. В голове всплывают слова, которые он так и не сказал своему другу. В этот миг он понимает: остаться здесь — значит предать не только друга, но и самого себя. Нельзя больше прятаться за страхами и сомнениями.       Он медленно подходит к окну, смотрит на вечерний город. В его глазах отражение медленно засыпающего города, пока у него всё только начинается. Появляется решимость. Что бы ни случилось, он должен попробовать. Он опускается на кровать, крепко обнимает плюшевого котика — того самого, что когда-то подарил ему Кетнап. И шёпотом, почти неслышно, говорит в темноту:       — Я поеду. Я всё равно поеду. Даже если мне придётся сделать это тайком... Даже если мне страшно — я должен быть рядом с тобой.       Дей ещё какое-то время сидит в тишине, собираясь с духом. Он знает: впереди трудный разговор с матерью — или трудный выбор, если она не поймёт. Но впервые за долгое время внутри появляется крошечная, но настоящая надежда.       Он взвешивает все "за" и "против", но чем дольше думает, тем яснее становится: сказать маме прямо он не сможет. Он не готов видеть её боль, тревогу, разочарование. Не готов к крику, к слезам, к долгому разговору, который всё равно не принесёт ему облегчения.       Он решает: уйдёт тихо, сам. Не будет ни скандала, ни объяснений — только короткое письмо, которое она найдёт утром или уже ночью.       Дей встаёт, включает настольную лампу, чтобы свет не падал в коридор, и достаёт из ящика небольшой листок бумаги. Сердце бешено колотится в груди — ему страшно, но внутри уже есть твёрдое, почти взрослое решение.       Он долго думает, что написать. Сначала выводит на листке кривую дату, а после медленно начинает писать:

      Мам, прости, что не сказал тебе лично. Я не могу больше ждать. Я очень хочу увидеть Напа, мне нужно быть с ним. Я знаю, что ты будешь переживать, но я обещаю быть осторожным.

      Я уезжаю обратно в город, но вернусь, когда смогу. Не волнуйся, со мной всё будет хорошо. Я оставлю телефон включённым и буду писать тебе.

      Прости, что делаю так. Просто мне нужно это. Я люблю тебя.

      Дей

      Он перечитывает письмо несколько раз, поправляет пару слов, чтобы не звучало слишком резко. Ставит маленькое сердечко в углу листа — как делал в детстве, когда оставлял маме записки. Потом аккуратно кладёт его на стол на самое видно место. В комнате всё ещё тихо, хотя он только что принял одно из важнейших решений для себя. Дей слышит, как мама ходит где-то на кухне, разговаривает с кем-то по телефону.       Он осторожно прошёл вдоль комнаты, чтобы даже лишний раз пол не скрипнул, и прошёл к шкафу. Открыв дверцу, он нащупал в глубине свой старый рюкзак. Пока доставал его, чуть не задел стопку книг: пришлось бы ловить их на лету, чтобы не грохнули на пол и не разбудили весь дом. Он осторожно собирает рюкзак: берёт ту самую коробку, телефон, зарядку, пару футболок, любимую толстовку, и плюшевого котика, которого решает взять с собой на удачу, чтобы не было так страшно. Пальцы сейчас дрожали — не от холода, а от волнения.       Он взял телефон, проверил заряд, который был лишь наполовину заполнен. Подключил на пару минут к зарядке, пока собирал остальное. Открыл на телефоне карту, нашёл маршрут до вокзала. Щенок удивился, ведь его цель маршрута была совсем недалеко. После сохранил скриншот маршрута — вдруг интернет пропадёт       Он останавливается у двери, оглядывает комнату — вдруг в последний момент захочется всё отменить, вернуться на кровать и спрятаться под одеялом. Но нет, внутри уже есть вера, и она сильнее страха. Он накинул на себя ветровку, надел тёмный шарф, сунул в карман перчатки — на улице уже было довольно прохладно, особенно вечером и ночью.       Дей выходит в коридор, стараясь не шуметь. Сердце стучит так громко, что он боится — вдруг мама услышит, выйдет, спросит, куда он идёт? Но она занята, и ему удаётся пройти мимо незамеченным. Всё.       Он спускается по лестнице, выходит на улицу. Вечерний воздух холодный, но свежий — кажется, что весь мир замер в ожидании.       Открыв входную дверь, он замер на пороге. Вдохнул холодный ночной воздух — пахло мокрой землёй и листвой. Сердце колотилось, но внутри появилось странное чувство лёгкости, словно он наконец-то сделал первый настоящий шаг. С улицы виднеется ещё сильнее столь кровавое, переливающаяся в небе краска. Солнце горело кровавым огнём. Такой закат он встречал редко, однако всегда понимал: такие закаты это сигнал к похолоданию. Скоро станет совсем холодно, а ему негде будет даже переночевать там, ведь его же дом заперт на замок. Остаётся единственный вариант — дом кота. И если его план ничем хорошим не оберётся, то кончится всё плохо. В груди всё ещё тревожно, но есть и облегчение: теперь всё зависит только от него. Он сделал выбор, пусть и не самый простой. И даже так, пусть он останется мёрзнуть на улице уставший и голодный, он будет знать, что хотя бы попытался. Он попытался предотвратить череду следующих неудач своей жизни, которые его могли поджидать, если бы он не принял данный выбор. Иногда приходится выбирать сложные решения, отсекая возможность поменять его, но если не выбрать ни одно, он останется без своего решения вовсе.       Пока он искал по картам в телефоне где же находится это станция, Дей пишет Бобби короткое сообщение: "Я еду обратно. Скоро буду. Где Нап?"       Он не знает, что будет дальше — будет ли всё хорошо, простит ли его друг, поймёт ли мама. Но главное — он перестал стоять на месте, перестал ждать, когда жизнь сама всё решит.       Спустя приблизительно десять минут он приходит к некому подобию вокзала. Хоть и выглядел он довольно зашарпано, однако здесь ездили приличные электрички, одна из остановок которых вела к его родному городу.       На нём никого не было. Только парочка подростков с наушниками, которые, по всей видимости, даже не планировали куда-то ехать и сторож-кошак с тёмно-синей или чёрной шерстью, который устроился на скамейке и лениво махал хвостом. Дей проверил расписание на телефоне — следующий рейс должен прийти через восемнадцать минут. Время будто тянулось мучительно медленно. Но пока вдалеке ещё не гудела электричка, которая должна была увезти его в город, он купил билет в автомате, пересчитал сдачу и сунул билет в карман. Глаза в процессе то и дело оглядывались, боясь, что вот-вот из темноты появится мама или кто-то из соседей. Он ждал электричку, присев на край скамейки, и пытаясь собраться с мыслями. В голове всё ещё крутились тревожные сценарии о том, что будет, если Кетнап не захочет его видеть. Но вместе с этим внутри горела надежда — наконец-то он что-то решает сам, не ждёт чужого решения, не прячется. Он делает именно то, что всегда хотел от него Нап...       Наконец, вдалеке показались фары.       Когда скрипнула тяжёлая дверь, Дей вошёл внутрь электрички и застыл на мгновение. Просторный, но тускловатый вагон встретил его запахом старого железа.       Он выбрал место у окна по привычке — чтобы можно было смотреть наружу, не встречаясь взглядом с другими пассажирами. Чуть дальше от него сидел мужчина в потрёпанном пальто, с закрытыми глазами и усталым лицом; через проход на другой стороне кто-то в наушниках что-то писал в тетрадке, время от времени кусая кончик ручки. Также, когда пёс только заходил, краем глаза заметил пожилую пару, что молча держалась за руки, словно боясь потерять друг друга в этой ночи. У каждого была своя жизнь. У каждого своя история.       Дей опустился на сиденье, рюкзак положил на колени, прижав его к себе через чур крепко. Он почувствовал, как чуть дрожат лапы. Это был уже холод, нервы, но главная причина таилась в том, что у него было предчувствие: совершить на эту ночь что-то очень важное. За окнами мелькали множество огней в уже потемневшем городе. Он открыл телефон, посмотрел на карту маршрута и увидел, как ему пришло новое сообщение от Бобби. Она сказала, что кот сейчас в парке возле их дома. Электричка тронулась, и с каждым километром Дей чувствовал, что он всё ближе к решающей встрече.       Электричка вздрогнула, раздался лёгкий толчок. За окном медленно поползли назад платформенные фонари, редкие фигуры на перроне, чьи лица терялись в глубокой тени. Вагон наполнился тихим, но настойчивым гулом: смесью шума колёс, едва слышного скрипа сидений и редких голосов, которые звучали так, будто доносились из другой реальности.       Свет в вагоне был неярким, местами дрожал, отбрасывая на пол и стены длинные, жёлтые полосы. Дей смотрел на своё отражение в чёрном, как смола, окне. Шерсть на морде была примятой, а уши слегка опущены. Он выглядел усталым, но в его взгляде читалась решимость. И страх...       В голове у Дея роились тяжёлые мысли, как густой дым. Он пытался их разогнать, но они только сгущались, перекатывались волнами тревоги и вины.       —"А если Кетнап не захочет меня видеть?" — Эта мысль, как острый осколок, снова и снова вонзалась куда-то в грудь. Он вспоминал последнюю встречу — ту самую ссору, взгляды, наполненные обидой и страхом, слова, которые вырвались слишком резко. — "Может, мне вообще не стоило ехать… Я всё испорчу… Он подумает, что я навязываюсь…" — Он сжал рюкзак ещё сильнее, уткнулся носом в его шершавую ткань. Внутри, под молнией, лежала мягкая игрушка с его подарком — ориентиры в кромешной тьме в городе ночных кошмаров, что своим присутствием его мрачные видения воспалённого мозга сжигали и избавляли от его колебаний. Дей, расстегнув аккуратно молнию, погладил того самого белого котёнка. Движение было почти незаметным, но дарило странное, зыбкое ощущение безопасности. — "Всё наладится… Вдруг он тоже ждал этой встречи…"       Всё ещё шурша своим купленным билетом, Ушастик всё же решил положить его в карман. Он кладёт новый билет в свои штаны, однако чувствует, что в кармане есть что-то ещё. В этот момент ему стало интересно, что могло у него лежать, о чём он сам забыл или даже не догадывался. В один миг, положив свой билет, он взял на ощупь что-то тоже бумажное и слегка шершавое. Пёсик преподнес эту бумажку к своему собачьему взгляду и увидел, что это был тоже билет, однако тот, который они покупали с сонным котиком до города. Забавно, что эта бумажка пролежала так долго. Ещё чуть прищурив глаза, взгляд узрел цифры на самом билете: «14344». Чуть ниже был написан номер того трамвая: «143». Воспоминания сразу откопали воспоминание о том, что билеты у них с Напом были одинаковые. Впрочем, это уже не так важно.       — "Каждое напоминание о тебе задевают во мне тысячи тоненьких струн в моей душе."       За окном ночь была уже густой, почти осязаемой. Мимо проносились редкие, размытые пятна света — то станция, то фонарь у переезда, то огоньки далёких домов. Иногда на мгновение в окне вспыхивали чьи-то окна — и в каждом из них, казалось, жила отдельная вселенная, недоступная и загадочная.       Дей смотрел, как по стеклу ползут тонкие дорожки конденсата. Время от времени он рисовал на стекле пальцем: сначала волнистую линию, потом сердечко, потом их с Кетнапом, которое тут же исчезало под новым слоем тумана. Это было почти как молитва, как просьба: "Пусть всё получится… пусть он меня простит…"       Вдруг электричка нырнула в короткий тоннель — на пару секунд вагон погрузился в кромешную тьму, только тусклые лампы отражались в окнах. В этот момент Дей почувствовал, как страх становится почти физическим, сжимает его изнутри, заставляет дышать чаще и мельче. На секунду он отвлёкся на пассажиров.       Где-то между сиденьями лежал на полу забытый кем-то леденец в обёртке. Обёртка тихо постукивала в такт, создавая странный, почти гипнотический ритм, который удивительно сливался с шумом колёс.       Время тянулось мучительно медленно, словно поезд двигался не по рельсам, а по вязкому болоту. Дей несколько раз смотрел на время, почти всегда оно почти не изменялось. Каждый миг казался вечностью, наполненной тревогой и надеждой.       За окном появились огни — сначала редкие, потом всё чаще. Дей узнал знакомые перекрёстки, старый водонапорный бак, вывеску маленького круглосуточного магазина, где они с Кетнапом когда-то заблудившись и оказавшись за городом, покупали газировку и конфеты. Сердце забилось чаще, ладони вспотели, в голове зашумело — он был почти дома. Он закрыл глаза, стараясь дышать ровно. В груди было пусто и тяжело, но в этой пустоте теплилась маленькая искра надежды.       — Если я не попробую — не прощу себе никогда…       Электричка замедлила ход, заскрипела, слегка качнулась. На станции было темно, только редкий фонарь освещал кусочек платформы. Голос из динамиков глухо объявил название станции и сверху на электроном табле засветилась именно то место, с которым непроизвольно возникают сотни ассоциаций и картин в голове. Поездка показалась ему вечностью, но теперь, когда оставалось всего несколько шагов, страх стал особенно острым. Вагон в это время уже начал пустеть. Пожилая пара неспешно поднялась, мужчина в пальто накинул капюшон и исчез в тамбуре, подросток с тетрадкой мельком улыбнулся Дею, прежде чем выйти.       Дей остался почти один. Для него это был первый опыт, когда он так поздно ночью ездил куда-то. И, сказать честно, ему это понравилась, безумно понравилось. Ему часто Нап предлагал ночные прогулки и поездки, но мать почти всегда ему запрещала. Он медленно поднялся, рюкзак зацепился ремнём за сиденье — пришлось осторожно высвободить его, чтобы не порвать ткань.       Он прошёл по вагону, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике короткой дрожью. Двери скрипнули, открылись, впуская внутрь холодный, влажный воздух ночи. Дей шагнул на платформу.       Солнечный вышел на платформу. Холодный воздух ударил в лицо, сразу пробирая до костей. Дей вдохнул глубже: пахло мокрым асфальтом, дымом из труб далёких домов, и чем-то ещё… сигаретами. Но также пахло ещё чем-то родным. В этом запахе была вся его жизнь — и радость, и боль, и надежда. Вокзал был почти пуст. Слабый жёлтый свет фонаря отражался в лужах, где-то вдалеке слабо мерцала вывеска "КАССА". Пахло мокрым бетоном, чуть железом и ночной прохладой.       Вдалеке, за невысокой оградой, темнели силуэты деревьев, а где-то совсем рядом, под козырьком, кто-то курил — дым ленивыми кольцами поднимался в небо и растворялся.       Дей поправил рюкзак на плече, ощущая его вес. Он стоял на месте, позволяя глазам привыкнуть к мягкому, жёлтому свету редких фонарей, которые ложились мягкими тенями. Сердце стучало чуть быстрее обычного: он снова был здесь, на знакомой земле. Всё вокруг казалось иным, чужим, будто город за время его отсутствия превратился в нечто иное, но чем дальше он шёл, тем отчётливее проступали знакомые черты.       Он вышел за ворота и тяжёлая металлическая калитка скрипнула. За оградой открывался вид на широкую знакомую улицу, ведущую к центру города. Вдалеке угадывались силуэты низких домов с облупленными фасадами, вдоль которых они с сиреневым котом только недавно гуляли, а над ними были чёрные, бездонные небеса, где изредка вспыхивали редкие звёзды, пробиваясь сквозь туман и скупые облака. Воздух был насыщен влагой: где-то недавно прошёл дождь, и теперь асфальт блестел, отражая огни фонарей и редких проезжающих машин. Похоже, не только в том городке погода испортилась.       Дей двинулся вперёд, стараясь идти быстро, но не бегом. Его шаги отдавались глухим эхом по пустеющей с каждой минутой улице. Звучал каждый шорох и каждый порыв ветра казался слишком громким. Пёс то и дело оглядывался: не идёт ли кто за ним, не мелькнёт ли знакомая фигура, не донесётся ли из темноты оклик родного голоса — но вокруг было только спокойствие, только осенний город, который наконец-то позволил себе немного отдохнуть от дневной суеты.       Он свернул на боковую улицу. Она была уже поуже, а дома здесь стояли плотнее друг к другу, окна были либо тёмными, либо освещёнными мягким, жёлтым светом настольных ламп квартир. Шарф, который он накинул на шею ещё в доме родственников, приятно грел, отсекая порывы холодного воздуха. Пёс вдохнул глубже, чувствуя, как в лёгкие проникает запах мокрого асфальта, осенней листвы, и где-то — далёкий, чуть сладковатый аромат выпечки из работающей ещё вечером пекарни. Впрочем, выпечка работала круглосуточно. И несмотря на весь этот покой, город был жив даже ночью: где-то вдалеке слышался лай собаки, из открытого окна доносились приглушённые голоса, а большинство магазинов до сих пор работали.       Ориентируясь по памяти и по карте в телефоне, Дей двигался по знакомым улочкам, сверяя каждый поворот с теми маршрутами, которые они с Напом проходили много раз раньше, когда возвращались из города к себе домой через трамвайные пути. Вот знакомый перекрёсток: у его основания когда-то росли кусты сирени, теперь же они были облетевшие, но всё равно хранили в себе отголоски детства. Но этот перекрёсток значил ещё одно: трамвай близко.       Не спеша, он вышел к широкой, мощёной улице, за которой уже виднелись трамвайные рельсы. Они растились тонкими и блестящими, уходящие в темноту, линиями, связывающие разные районы города и пригорода. Здесь было чуть светлее: у остановки горел холодный фонарь, под которым стояла небольшая стеклянная будка для ожидания.       Дей остановился на краю — сердце забилось чаще. Здесь, на этой самой остановке, они с Напом когда-то ждали свой трамвай, болтая о пустяках, споря о вкусах мороженого, обсуждая последние новости школы. Здесь они строили планы на лето, здесь же клялись, что никогда не потеряют друг друга. И вот теперь, спустя столько времени, он снова здесь, только на этот раз всё по-другому. На этот раз он был один, но внутри уже теплилась надежда: возможно, совсем скоро всё изменится.       Он не сел на скамейку, а нервно стоял в ожидании ближайшего трамвая, зябко поёживаясь. Свет фонаря отражался в лужах, рисуя причудливые узоры на асфальте.       В кармане тихо завибрировал телефон — короткое сообщение от Бобби:       — "Нап всё ещё в парке. Поторопись!" — Дей улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается тепло. Он ещё раз проверил в приложении расписание. Трамвай должен был прийти с минуты на минуту. Так оно и произошло.       Он подошёл к краю платформы, всматриваясь в темноту улицы, откуда должен был появиться знакомый силуэт красного трамвая. Вдалеке послышался еле уловимый звук колёс. Потом всё громче, пока, наконец, в свете фонарей не показался трамвай, такой же старый, как и прежде, с облупившейся краской и мягкими, чуть стёртыми сиденьями внутри. Таким — каким он его и запомнил. Хотя с того, как он уехал, прошло не слишком и много времени.       Двери открылись с характерным скрипом, даже сильнее чем на той электричке, за покупку проезда которой он заплатил чуть ли не в шесть раз больше, чем обычно платит за трамвай. Дей зашёл внутрь, кинул короткий взгляд на кондуктора. В салоне было почти пусто: абсолютно ни единой души. Удивительно, как ночные рейсы ещё не отменили, учитывая количество пассажиров в такое время.       Как всегда, пёсик выбрал место у окна и, когда тот устроился поудобнее, положил рюкзак на колени и уставился в отражение в стекле. Сердце снова забилось чаще — теперь он был ещё ближе к тому самому парку, ещё ближе к встрече, которая могла изменить всё. Совсем скоро. Осталось не больше получаса...       Трамвай медленно тронулся, мягко покачиваясь на поворотах. За окнами проносились дома, мостовые, редкие прохожие, в которых Дей пытался разглядеть знакомые лица. Всё вокруг казалось одновременно чужим и родным. Он следил за сменой пейзажей, за тем, как город, несмотря на ночь, продолжает жить своей жизнью.       С каждой остановкой он чувствовал, как внутри нарастает волнение, хоть и прекрасно осознавал: совсем скоро он сойдёт на своей остановке, пройдёт по знакомой дорожке, дойдёт до парка и, возможно, найдёт там своего друга. И тогда — всё будет зависеть только от них двоих. В глубине души он всё ещё не мог поверить, что такой послушный и никогда не создающий лишних конфликтов пошёл на такое. Однако... пошёл ради кого... Он часто читал различные произведения, где главные герои расстаются и потом встречаются через хуеву тучу лет, но... разве он этого хотел? Хотел ли он упускать свои годы, которые он мог изменить?              Трамвай медленно затормозил у нужной остановки, с глухим стуком остановившись в самом сердце его некогда такого привычного, а сейчас будто притихшего района. Дей, спускаясь по ступенькам ниже, шагнул на асфальт. Двери за спиной тут же закрылись, унося с собой остатки тепла вагона, чьи батареи располагались вдоль сидений у окна, на одном из которых сидел некогда солнечный пёсик. Как только двери трамвая сомкнулись за его спиной, оставив внутри остатки тусклого света и воспоминаний о недавней поездке, Дей будто шагнул в другой мир. Ночь здесь была не просто временем суток: она была чем-то иным. Хоть он многие годы гулял вдоль и поперёк по их же протоптанным улицам, всё равно глубинное ощущение говорило о том, что здесь было будто всё по-другому.       Он стоял на краю платформы, и первое, что ощутил — это необыкновенная тишина. Не та, что бывает в лесу или за городом, а особая, которую почти никогда не услышишь кроме как... ночью. Оказался Ушастик под фонарём, который, как и прежде, разливал вокруг себя мутноватый, желтоватый свет. Дей задержал дыхание, прислушиваясь. Казалось, что даже собственные шаги будут здесь звучать слишком громко, нарушая хрупкое равновесие ночи. Абсолютно всё уже затихло, даже щебет птиц пропал. Остался только ветер и шум листвы.       Ветер был пронизывающим, но не резким, а скорее спокойным. Он нес с собой смесь различных запахов. Дей вдохнул эти запахи полной грудью; именно в этот момент почувствовал себя по-настоящему дома, но каким-то новым, непривычным образом. Как будто он снова знакомится с родным городом, только теперь — с его ночной, скрытой стороной.       Он двинулся вдоль улицы, не спеша, позволяя себе вглядываться в каждую тень, в каждый светящийся прямоугольник окна. Свет фонарей здесь был неравномерным: где-то они слепили жёлтым или синим, разливаясь лужами на асфальте, а где-то вовсе не горели, и тогда улица проваливалась в густую, почти ощутимую темноту. Он проходил всё дальше, чувствуя под лапами шероховатую поверхность плитки. С каждой секундой район казался всё более незнакомым и одновременно до боли родным. Было странно: он знал здесь каждый уголок, каждую скамейку, но сейчас всё выглядело иначе. Ночь превращала его район в почти что декорацию, где всё привычное приобретало загадочные очертания и чуть пугающую глубину.       Дей поймал себя на том, что никогда раньше не гулял здесь так поздно. Днём эти улицы были наполнены шумом: дети катались на велосипедах, кто-то выгуливал собак, во дворах смеялись, а в магазинах за углом вечно кто-то спорил о ценах. Сейчас же — только он, фонари и редкие замершие силуэты домов в тени. Все окна, кроме нескольких, были погашены. Время будто остановилось, а город ушёл спать, оставив его одного наедине с мыслями. Каждый его шаг отдавался глухим эхом в тишине. Иногда казалось, будто за ним кто-то наблюдает из-за занавесок, но стоило обернуться, как кроме пустых окон и света фонаря ничего не было. В такие моменты сердце начинало биться чаще, но вместе с этим ночная тишина завораживала. Она была не пугающей, а скорее манящей. Будто это самое лучшее время, чтобы прогуляться с тем, кому готов отдать свои душу и сердце. Может... именно поэтому этот фиолетовый кот так часто звал его гулять в такое время. И он был бы действительно не против погулять, Догдей был уверен, что действительно это волшебное время.       Шуршали листья, и их звук был мягким, чуть влажным. Они цеплялись за подошвы, оставались пятнами на асфальте. Иногда встречался хруст; где-то под ногой попадалась ветка или кусочек разбитой стеклянной бутылки, которую кто-то уронил ещё днём.       Вот знакомая лавочка, на которой они с котом однажды прятались от дождя; вот граффити на стене магазина — оно выцвело, но всё ещё угадывался рисунок, который они с друзьями обсуждали целую неделю. В подворотне, где раньше всегда было шумно, теперь царила тьма, только редкие огоньки от велосипедных фар пронеслись где-то вдали.       Он шёл, иногда останавливаясь и оглядываясь по сторонам. Вот знакомая лавочка, на которой они с Кетнапом однажды прятались от дождя; вот граффити на стене магазина. Оно уже выцвело, но всё ещё угадывался рисунок, который они с друзьями обсуждали целую неделю тогда. В подворотне, где раньше всегда было шумно, теперь царила тьма. Внутри него постепенно нарастало странное чувство: смесь лёгкой тревоги, предвкушения и какой-то почти детской радости. Он чувствовал, что вот-вот произойдёт что-то важное, и ночь сама ведёт его к этому моменту.       Когда он проходил мимо старого магазина, его внимание привлекла витрина: за стеклом, покрытым пылью и каплями от недавнего дождя, стояли плюшевые игрушки, выцветшие, с облупившимися глазами. Дей задержался на секунду, разглядывая их, и вдруг понял, что эти игрушки были здесь ещё тогда, когда он только переехал в этот район. Их лица были чуть пугающими в этом свете, но вместе с этим — ужасно родными. Он поймал себя на мысли, что сейчас, ночью, в этом странном полусвете, всё выглядит иначе: и дома, и деревья, и даже эти игрушки, которые стали только страшнее в кромешной тьме.       Он смотрел на тёмные окна, слушал, как где-то вдали шумит город. Как бы ни менялась жизнь, это место будет ждать его, будет хранить твои воспоминания.       Спустя время сквозь сумерки он увидел свой дом; тот самый, что столько лет был его маленьким миром, в котором всё было понятно, просто и по-детски уютно. Теперь дом выглядел почти как все остальные: тёмный фасад, закрытые окна, ни огонька внутри. Он ничем не выделялся среди других, разве что облупившейся доской на заборе, где когда-то, ещё щенком, Дей вырезал своё имя. Он невольно замедлил шаг, остановился у калитки, провёл лапой по знакомым царапинам — буквы почти затёрлись, но для Дея они были как отпечаток прошлого, который не может стереть ни дождь, ни время.       Он задержался на мгновение, не решаясь войти во двор, просто стоял, вглядываясь в окна. Внутри было темно, даже не отражался уличный свет. Дом казался пустым и чужим, хотя разум подсказывал: это его место, его стены, его воспоминания. Но сейчас, как бы он не хотел зайти обратно, он не мог. Дом заперт, ключи остались у матери. Мог бы он их забрать? Конечно! Но в таком бы случае мать ещё сильнее волновалась за него. Взяв телефон, он отключил на нём звук и спрятал в карман, не решаясь отвечать на те сообщения, что ему напишут до утра.       Он медленно прошёл вдоль забора, взгляд цеплялся за детали. Где-то в углу, под окнами, всё ещё стоял пустой горшок — когда-то в нём росла фиалка, которую мама берегла особо трепетно. Теперь горшок был покрыт осенними листьями, а в щелях забора прятались тонкие стебли травы. Даже так, сейчас, когда его дом заперт, сердце отозвалось лёгкой болью и теплом: как бы ни менялась жизнь, это место всегда останется частью его самого.       Он задержался ещё на секунду, провёл лапой по шершавой поверхности забора, глубоко вдохнул знакомый запах: смесь сырости, дерева и далёкой, почти неуловимой сладости, которую не спутать ни с чем. Потом выпрямился, поправил рюкзак и пошёл дальше, к парку, где его ждали новые решения, новые встречи и, возможно, надежда на то, что дом когда-нибудь снова станет по-настоящему родным.       В какой-то момент он свернул в небольшой переулок, где асфальт был совсем разбитым, а стены домов покрыты редко показывающимся граффити. Здесь было также темно, только один фонарь лениво моргал, отбрасывая длинные дрожащие тени.       Открыв глаза, он увидел впереди парк: за низкой оградой темнели кроны деревьев, дорожки терялись в полумраке.       Дей сделал шаг вперёд, чувствуя, как внутри всё сжимается и разжимается одновременно. Он не знал, что ждёт его впереди, но впервые за долгое время ему было не страшно. Он был готов встретиться с прошлым, с будущим, с самим собой... и с тем, ради кого он сюда пришёл.       В этот момент ночь казалась ему не врагом, а союзником. Она обнимала его, укрывала от лишних взглядов. В её темноте все те мелкие, но примечательные детали в выражении лица были скрыты: тот румянец, который проблёскивал на щёчках пса. щенок вдруг почувствовал себя по-настоящему живым.       Дей шагал по парку, где дорожки терялись в полумраке, а фонари освещали лишь крошечные островки тишины и одиночества. Вокруг царила ночная тишина, только где-то вдалеке лениво посвистывал ветер. Сердце его бешено колотилось. Каждый шаг отдавался эхом в груди и казался либо последним, либо началом чего-то большего. Он медленно двигался между редкими деревьями, ловя взглядом пустые лавочки. Он его увидел.       Под старым фонарём, чьё мерцающее свечение размывало очертания всего вокруг, сидел Кетнап. Он был почти неподвижен, глядя куда-то в пустоту прямо перед собой, а кончик его хвоста чуть подрагивал по мокрым доскам лавки. Его сиреневая шерсть казалась почти черной в этом освещении.       Дей остановился на мгновение; так хотелось бежать к нему, обнять, сказать всё, что накопилось, но страх сковывал лапы. Он сделал глубокий вдох, чтобы унять дрожь, и медленно подошёл ближе. Дей остановился в двух шагах, не решаясь подойти ближе. Внутри всё сжалось: вот он, момент истины, вот он, шанс всё исправить или окончательно потерять.       Кетнап услышал его шаги, но не обернулся. Несколько секунд он просто смотрели на друга, будто не веря, что оба действительно здесь, в этот момент, в этом городе, под этим фонарём.       — Привет. — Прошептал Дей, с трудом сдерживая ком в горле. — Я... я приехал. — На мгновение в глазах Кетнапа мелькнуло что-то вроде испуга, почти паники, но тут же сменилось изумлением. Он даже не сразу поверил, что действительно видит перед собой своего лучшего друга — того самого, которого, как думал, больше не увидит.       — Дей?! — Кот вскочил с лавки так резко, что чуть не опрокинул её. Его голос был полон настоящего потрясения. — Ты... ты же говорил, что уехал! — Он шагнул навстречу, но тут же остановился, будто боясь, что это сон или мираж. — Я не думал, что ты приедешь. После всего этого... — Дей опустился на скамейку рядом, но не слишком близко — оставил между ними тонкую полоску расстояния, как будто боялся спугнуть этот хрупкий момент.       — Я не мог иначе... — Тихо сказал он, глядя на свои лапы. — Я только и думал, как бы вернуться. Я... я столько всего понял, пока был там. Мне нужно было тебя увидеть. Очень нужно. — Повисла тишина. Ветер шуршал листвой, где-то вдалеке проехала машина, но здесь весь город замер вместе с ними. Хвостатый медленно повернулся к нему. В его глазах смешались боль, усталость и что-то ещё: надежда, может быть?       — Зачем ты приехал, Дей? — Голос его был тихий, почти надломленный. — Что ты хочешь мне сказать? — Дей долго молчал, собирая в кулак всю свою храбрость, которую только мог найти. Он чувствовал, как внутри всё сжимается и дрожит, но, наконец, посмотрел Кетнапу прямо в глаза — впервые за долгое время.       — Я хочу быть рядом. — Выдохнул он. — Я не хочу больше убегать, не хочу больше врать. Ни тебе, ни себе. Я... Я знаю, что многое сделал не так. Я был слепым, я не замечал того, что тебе больно, что ты страдаешь. Я думал только о себе, но теперь я понимаю: всё, что мне нужно — это чтобы ты был рядом. Как друг... — Фраза была оборвана, явно имея недосказанность. Для пса он был не просто другом, но пока ещё рано... Хвост начал метаться из стороны в сторону, показывая нервозность пса. Он чуть ехидно улыбнулся и почесал затылок, пока его щёки горели.       — Но... как? Зачем?.. — Он замолчал, не находя слов. — Ты же говорил, что уехал в другой город. Да и вообще, как ты вообще сюда приехал? Тебя мать отпустила? — В голосе кота звучала смесь искреннего удивления и даже тревоги; он явно не знал, радоваться ли, или волноваться за друга. Дей опустил взгляд, чуть смутившись:       — Я... ушёл сам, не сказав маме... просто... не мог больше ждать, Нап. Я думал о тебе всё это время, и когда понял, что могу потерять тебя навсегда... — Он запнулся, чувствуя, как ком подступает к горлу, а слёзы к глазам. — Я просто должен был быть рядом. Прости, если это глупо... Я не мог иначе. — На секунду между ними повисла тишина. Фиолетовый кот стоял, не зная, что сказать, но его глаза блестели: то ли от счастья, то ли от слёз, которые он изо всех сил пытался сдержать.       — Дей... — Наконец выдохнул он, и голос стал совсем тихим, почти шёпотом. — Ты... ты не представляешь, как мне страшно было думать, что ты уехал и больше не вернёшься. Я... я думал, что ты уже никогда... я… я тоже был не прав. — Сказал он тихо будто боясь, что его голос рассыплется на куски. — Я столько всего скрывал от тебя, боялся, что если расскажу… ты уйдёшь. Я думал, что если буду держать всё в себе, то никому не сделаю больно. Но оказалось, что больно стало только сильнее… — Из кошачьих глаз слёзы потекли по тёмно-лиловой шерсти на мордочке. Пёс осторожно протянул лапу, не дотрагиваясь, а словно приглашая — если захочешь, можешь взять.       — Мне не важно, какой ты. — Прошептал Дей. — Я узнал… — он запнулся, некоторое время перебирая мысли в голове. — Я знаю, что с тобой случилось. Я узнал про аварию... я знаю, как тебе было тяжело, и… мне так жаль, что меня не было рядом, когда ты нуждался во мне больше всего. — Кетнап поднял на него взгляд. В глазах стояли слёзы, но он не отворачивался. Он медленно положил свою лапу на протянутую Деем, и в этот момент между ними будто исчезла вся та пропасть, что росла неделями.       — Я не хочу больше терять тебя... — Прошептал кот. — Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, смогу ли… быть для тебя тем, кем ты хочешь. Но… я тоже не могу без тебя, Дей. — В этот момент фонарь над ними вспыхнул чуть ярче, будто освещая их двоих в этом огромном умолкшем городе. Вокруг были только ночь, ветер и два силуэта на лавочке — такие уставшие, такие родные, наконец-то нашедшие друг друга после долгих блужданий. Шерсть обоих легко колыхалась на ветру.       — Всё будет хорошо, — прошептал Дей, и в голосе его впервые за долгое время прозвучала настоящая, тёплая уверенность. — Кот не выдержал: он бросился к Дею, обнял его крепко, как будто боялся, что тот исчезнет, если отпустит хоть на секунду. Дей тоже обнял кота, чувствуя, как внутри что-то разжимается, становится легче. В этом объятии было всё.       — Прости меня, если я был дураком. — Прошептал Кетнап в пушистое ухо пса. — Прости, что не рассказал тебе всего... Я думал, ты не поймёшь, что я... что я не такой, как все… Дей мягко, но твёрдо обнял его ещё крепче:       — Нап, я всё понимаю. Я всегда готов слушать, поддерживать, разделять твои страхи... и радости тоже. — Он чуть отстранился, чтобы посмотреть в глаза друга. После улыбнулся той самой, немного наивной, но очень искренней улыбкой, которая всегда грела кота.       — Ты... ты просто не представляешь, как я сейчас рад... Я даже не верю, что это не сон.       — Это не сон, — уверенно сказал Дей. — Я здесь. Мы здесь.       Они ещё долго сидели на скамейке, пока вокруг шелестел ветер и ночной город дышал своей медленной, тёплой тишиной. Но вопросы, с которыми Дей приехал, не отпускали его ни на секунду. Он знал: сейчас лучший момент.       Дей медленно выдохнул, пытаясь подобрать слова, чтобы ни ранить, ни спугнуть, не сделать больнее. Он смотрел на Кетнапа. Тот тоже был напряжён, будто ждал чего-то важного.       — Нап… — Дей замялся, но Кетнап внимательно посмотрел на него, чуть склонив голову. — Я… я должен спросить тебя кое о чём. Пожалуйста, не злись, ладно? Просто… я очень долго не мог понять, что происходит, и… — Он сглотнул. — Я знаю, что ты не обязан мне ничего рассказывать, но мне… мне правда очень важно знать. — Кетнап чуть нахмурился, но не отвернулся.       — Спрашивай. — Тихо сказал он.       — Я… — Дей сжал свои лапы. — Я знаю, что тогда… была авария. Я узнал про это недавно, и мне ужасно больно, что меня не было рядом. Я не виню тебя за то, что ты молчал. Но… — Он тяжело вздохнул. — но я слышал, что там был… какой-то газ. Что никто не понял, почему твоя мама уснула. А ещё… я вспоминал все наши прогулки, когда мы были вместе... иногда мне казалось, что когда тебе страшно — рядом становится… как будто душно, а после я сам становлюсь сонным. Это… это как-то связано? — Котик молчал так долго, что Дей уже испугался: может, он зашёл слишком далеко, может, опять всё разрушит? Но вдруг Кетнап тихо выдохнул и, не глядя на Дея, а куда-то вдаль, будто боясь самого себя, начал говорить — голос его был глухим, дрожащим, как будто он шёл по тонкому льду:       — Ты… ты всё правильно понял. — Он сжал свои пальцы, склонив голову. — Я… я не знал, как тебе сказать. Я сам долго не понимал, что со мной происходит. Сначала думал — это просто нервы, стресс, потом… потом начал замечать, что когда мне плохо, когда я пугаюсь или злюсь, или когда… когда мне кажется, что меня никто не понимает, у меня внутри начинает жечь. — Он замолчал, подбирая слова. — Это как будто что-то вырывается наружу. Я чувствую, как у меня начинает кружиться голова, а после... красный газ... Я… я не знаю, как это работает. Я не могу это контролировать. Единственное, что из всего этого радует — я сам не реагирую на этот сонный газ. — Он замолчал, дрожа от холода и собственных слов. Дей не перебивал — он слушал, затаив дыхание. — В ту ночь… — Кетнап зажмурился, голос стал едва слышным. — В ту ночь, когда была авария, мы с родителями ехали домой. Мои родители опять поссорились... Они кричали… Мне тогда было очень страшно, где-то в глубине души я понимал, что это уже происходит многие годы и наши отношения в семье просто рушатся. Я боялся остаться один... никому не нужный... Я боялся, что из-за этих ссор и нервотрёпок родители окончательно обо мне забудут... или, что ещё хуже, они меня просто отдадут куда-то... А после вокруг всё стало душным... всё в красном дыме. Потом… потом всё исчезло. Я очнулся уже в больнице. Мне сказали, что водитель уснул за рулём. Что нашли какой-то газ… Я понял, что это был я. — Он закрыл лицо лапами. — Я убил свою родную маму, Дей. Я… я не могу простить себя. Я боюсь… боюсь, что я могу тебе тоже покалечить Дей, я не хочу это... я не достоин быть твоим другом, если подвергаю тебя постоянно опасности... — Последние слова Кетнап выдавил с трудом, и слёзы снова покатились по его мордочке. Дей не мог сдержаться: он обнял кота крепко-накрепко, так, словно хотел вытащить всю боль, что тот носил в себе всё это время.       — Нет, послушай меня! — Он говорил горячо, но мягко. — Это не твоя вина! Ты не выбирал быть таким. Ты не хотел никому зла. Это не ты убил маму — это несчастный случай. Ты был ребёнком, ты был напуган, это не подвластно тебе! Я… я не знаю, почему у тебя есть такой дар, или проклятие, или как это назвать, но ты — не чудовище. Ты — мой друг... — Он увидел, как его любимый друг заплакал с новой силой — Все хорошо, спокойней. — Шептал Дей. — Я здесь. Я с тобой. — Прошло какое-то время, после чего Нап отстранился и вытер слезы. Он глубоко вдохнул и посмотрел на Дея.       — Отец... Он... он ненавидит меня. Он винит меня в её смерти. — После столь нежданных слов, Дей передёрнулся. — Он говорит, что если бы не я, то она была бы до сих пор жива. — Голос Напа дрожал. — Он говорит, что я виноват в её смерти. — Щенок не мог поверить в то, что услышал. Он всегда знал, что у Напа были проблемы в семье. Но, если всё действительно так, то масштабы их были гораздо больше, чем можно было ожидать. В таком случае все моменты, что были недавно с Напом, ему становились ещё понятнее.       — Но это же неправда! — Воскликнул он. — Ты не виноват в смерти своей матери!       — А он так не думает. — Голос Дрёмы был полон горечи. — Он винит меня каждый день. Он говорит, что я должен был её защитить. Он говорит, что я чудовище, что я недостоин иметь такого друга как ты.       — Но ты был ребенком! — Дей обнял его снова. — Ты не мог ничего сделать!       — Я знаю, но он не хочет этого слышать. — В голове Дея пронеслась вся информация, что ему поведал Лунный. Всё встало на свои места. Но, как бы Дей не сочувствовал, он понимал, что не сможет ничем помочь. К сожалению — это был тот самый вопрос, на который у Дея не было ответа. Да и вряд ли бы кто-то другой смог ответить на этот вопрос.       — Знаешь... — Заговорил Дей. — Ты не виноват, и тебе не нужно в этом копаться. Ты ни в чём не виноват. — Дей вытер ему слезы и крепко обнял.       — Прости меня, Дей. — Кот чуть отстранился и виновато посмотрел на Солнечного. — Я наговорил тебе кучу гадостей. Не стоило мне так срываться на тебе. Я просто... я не знаю, может где-то глубоко в сознании я пытался дистанцироваться от тебя, чтобы тебе не навредить. Дей... можно вопрос? Я чудовище?       — А?! Чудовище? Нет, Нап! Ты никогда для меня не будешь чудовищем... ты для меня...       Будто магнитное поле отделяло его от того, чтобы закончить фразу. Сказать Напу, что он его безумно любит и хочет с ним остаться навсегда. Похоже, сейчас пришло время наконец признаться...       — Нап... как мы давно с тобой дружим? — Интонация пса была даже слегка безразличной. Он понял, что раз он уже начал, то ему придётся это довести до конца.       — С раннего детства, Дей... — Нап слегка наклонил одно ухо в сторону, пока его хвост вальяжно махал позади. Он уже начал подозревать, что его друг к чему-то ведёт.       — Нап… я долго пытался подобрать слова. Я также долго старался стерпеть, думая, что всё пройдёт. Всё это время я думал, что если скажу тебе, всё изменится безвозвратно. Я боялся, что потеряю тебя, что ты отвернёшься, что всё, что у нас было — исчезнет, если я скажу правду. Но теперь я понимаю: хуже, чем молчать, ничего быть не может. — Он чуть улыбнулся, смущённо опуская взгляд, но тут же снова посмотрел на кота. В его глазах отражались и лунный свет, и слабое мерцание фонаря, и что-то очень личное, что он никогда раньше не позволял себе показывать. — Нап… ты всегда был для меня не просто другом. С самого детства ты был самым близким, самым родным котом для меня на всём свете. Я не знаю, когда это только началось: может, с домика на дереве, или когда мы впервые вместе пошли в школу, или когда я болел, а ты сидел рядом, пока мне не становилось легче… Я всегда думал, что это просто… ну, дружба. Но когда спустя четыре года, я приехал обратно, я понял — для меня ты значишь больше. — Он замолчал на секунду, собираясь с духом. — Я люблю тебя, Нап. Я люблю тебе намного больше чем просто друга. Я… не могу больше это скрывать. Прости, что я скрывал от тебя, что я гей. Ты мне нравишься всем сердцем. Я люблю тебя, как того самого лунного, смешного, иногда вредного, но всегда доброго и самого настоящего. Я не прошу от тебя ничего, кроме одного: не исчезай. Не уходи. Я всегда буду любить... как бы ни сложилось дальше. Я не хочу больше жить в этом огромном мире и знать, что мы никогда не сможем общаться как раньше. Я не хочу больше делать вид, что это просто дружба, если для меня это — целая вселенная. — Он замолчал, тяжело дыша, чувствуя, как сердце вот-вот выскочит из груди. В глазах стояли слёзы — не от боли, а от какого-то невероятного облегчения, как будто он наконец сбросил с себя огромный груз. — Если ты когда-нибудь сможешь ответить мне тем же — я буду самым счастливым псом на свете. Но даже если нет… просто останься со...       — Догдей... — Внезапно холодно произнёс кот.       — Нап?       — Прости...