Первый период: обыграй меня

Двадцать восьмое апреля Холод пустой арены режет кожу, будто ледяные иглы врезаются под воротник. Воздух густой. Трибуны пусты. Но тишина тяжелее криков болельщиков. Я проигрываю одно вбрасывание за другим — то ли от похмелья, то ли от равнодушия, и даже сам не могу решить, что хуже. Тренировка длится на час дольше положенного, и мы вяло отрабатываем игру три на пять. Тео возвращает нам шайбу, выгрызая пространство у соперников, а во мне нет ни злости, ни даже привычной усталости — только тупая, вязкая боль на сердце, которая тянет вниз сильнее любого груза. Мы отбиваемся почти машинально: короткие передачи, аккуратные развороты. Вижу, как Тео уходит по борту, прорезает чужую зону, и в груди появляется крохотный импульс — он отдаст мне. Он делает так всегда. Я готов, я жду. Но он обманывает. Не меня — Гарри в воротах. Делает замах и неожиданно скидывает Дереку. Тот чуть мешкается, и шайба, будто издеваясь, скользит мимо клюшки, минуя ворота. — Найт! — голос Зальцмана и свисток отдаются эхом по пустой коробке на семнадцать тысяч мест. Не будь я все еще пьян, подумал бы, что у меня дежавю. Только на этот раз больнее. Удар жестче, а во рту все еще стоит привкус дешевого виски, который я несколько часов извергал из своего тела. По кивку Зальцмана все уходят со льда. Все, кроме нас троих. Я, Тео и Винс остаемся, словно на сцене после финального акта. — Ну а в этот раз ты с похмельем, — усмехается Тео, проезжая мимо и становясь рядом. Я знаю, почему я здесь. Тренер не устроит мне прилюдную порку, но наверняка пройдется по всему своему списку нотаций. После ухода Говарда он теперь главный в «Орлах». Теперь это его забота держать меня в узде. Но почему на льду остаются Винс и Тео — для меня непонятно. Даже если они всегда делают так. — Я не буду спрашивать, что происходит. Это и так очевидно. — Голос Зальцмана твердый, но в его глазах не гнев, а что-то хуже — сожаление, — Но мне нужно, чтобы вы собрались. — Они тут ни при чем... — Они твои друзья, Джордан, — отрезает он, делая шаг ближе. — Твое состояние давит и на них. А я не позволю никому из вас выходить на мой лед пьяным. — Этого больше не повторится, Тренер, — выдавливаю я, чувствуя, как слова царапают горло. — Мы выиграем Кубок Стэнли и... — Да плевать мне на Кубок, — резко перебивает он. — Этот сраный трофей ничто по сравнению с тем, что вы все мне тут устроили. Мысли путаются, как оборванные провода. Я вижу, что ему не все равно. Но не понимаю о чем он говорит. — Я не Говард, — тише добавляет он. — Мне нужна команда, а не очередной рекламный контракт. Никто из вас в жизни не потратит столько денег, сколько вы трое заработали за последние три года. — Зальцман прищуривается, и в этом взгляде столько прямоты, что мне хочется отвернуться. — Так что сосредоточитесь не на этом. А на том, чтобы играть. И гореть тем, как вы играете. Я ловлю себя на том, что впервые за долгое время чувствую — не равнодушие и не злость. В груди появляется пустой гул, который опасно напоминает стыд. — Исправьте все это, — его голос становится почти мягким, как у человека, который говорит с сыном, а не со своей головной болью. — Не знаю... купите Нове дом, сделайте предложение, достаньте чертову луну. Сделайте все, что она захочет, если ты действительно любишь ее. — Меня бросает в дрожь. Если бы все было так просто. — Но верни ее. И, самое главное... верни себя. Тренер разворачивается и уходит. Звук его шагов гулко отдается в пустом коридоре. А меня захлестывает новая волна паники. Страх впивается в горло. Потому что я действительно люблю ее. Но понятия не имею, как вернуть. — И какой у нас план? — хмыкает Тео, выходя из душевой, когда в раздевалке остаемся только мы втроем. — Избавиться от похмелья, — стону я, опускаясь на лавку и залпом допивая четвертую бутылку воды. — Я не об этом, — отмахивается Грей, бросая мокрое полотенце и усаживаясь напротив. — Ты слышал Зальцмана. Нам нужно ее вернуть. — Нам? — Ну, — фыркает Винс, натягивая футболку, — нас с Харпер она все еще обходит стороной, как будто мы заразные. — Именно этого я и не понимаю, — Тео раздраженно дергает плечом. — Она рассталась с Джорданом, а не с нами. — Я открываю рот, но Грей не дает вставить и слово. — Извини, друг, но это факт. — Она не хочет, чтобы мы выбирали между ней и Джорданом, — пожимает плечами Коулман, — Чтобы его друзья — оставались только его. Так она наказывает себя за то, что решила во всем этом участвовать. — Но он тоже был там, — будто защищается Тео. — Она этого не понимает. Просто берет вину на себя. За то, что якобы всем врала и... — За то, что соврала мне, — заканчиваю я за друга. Слова сами рвутся наружу, ведь до сих пор режут изнутри. — Но разве тогда не ты должен злиться? — дергает плечами Тео. — Я злился, — признаюсь я, наваливаясь на стенку своего бокса, чувствуя, как холод металла будто впечатывается в кожу. — Чертовски сильно злился. Это было все, о чем я мог думать, но... я знаю правду. Знаю, почему она это сделала. Знаю, что это не ее вина. Но мысли давят, как бетон. Я просто хочу, чтобы она была рядом. Чтобы посмотрела прямо в глаза и сказала то, что мы оба уже знаем. Мне просто нужно... донести это до нее, но как именно — понятия не имею. Каждый раз, когда думаю о разговоре, язык вяжется узлом, а сердце сжимается, будто я снова семнадцатилетний идиот, который не знает, как держать то, что ему дорого. — Она вам ничего не говорила? — хмурится Тео на Винса. — Неа, — отмахивается тот, — все мы прекрасно знаем, что у тебя больше шансов поговорить с ней и что-нибудь узнать. — Ну, — сдается Тео, — я не уверен, что я тот, от кого она хочет получить поддержки. Я оставил ей кажется миллион сообщений, а она их даже не просмотрела. — Папа сказал, что она была у них. — Голос звучит так, будто я признаюсь в чем-то личном, хотя на самом деле это просто информация. — И? — одновременно произносят друзья. — Появилась из ниоткуда. Была расстроенна, много плакала. — Мурашки бегут по коже от собственных слов, заставляя кулаки сжаться до боли. — Они о чем-то говорили, потом вернулись мама с остальными, и они все вместе поужинали. Мама тоже плакала, когда Планета ушла. Мысли об этом бьют сильнее, чем ожидал. Черт. Как будто вижу это — ее покрасневшие глаза, трясущиеся пальцы, мамино молчание. Все слишком живое в голове, хотя я там не был. — О чем они говорили? — кивает Тео. — Почему она пошла к ним? — хмурится тут же Винс. — Я не знаю, — выдыхаю, наваливаясь локтями на колени. — Мне никто ничего не сказал в подробностях. Все, что я понял — она винит себя и считает, что не может быть со мной после того, что сделала. — А ты что? — не сдается Винс. — А я понятия не имею, как ее вернуть! — почти рявкаю я, оборачиваясь на Тео, заранее зная, что он хочет предложить. — И покупка дома или предложение руки и сердца ее не переубедят. — Тогда, — энтузиазм в нем на секунду гаснет, но тут же вспыхивает снова, — сделай что-нибудь только о вас. Очевидно, что просто поговорить у вас не получится, но должно же быть что-то, что вас связывает. — Да, — кивает Винс, натягивая джинсы, — девушки любят красивые, но приватные вещи. И это может быть что угодно — начиная от милых записочек с добрым утром до предложения руки и сердца. — Красиво, но приватно? — переспрашиваю я. — Ага, как в их любовных романах, знаешь? Ох... я знаю. Знаю чертовски хорошо. Это уже хоть что-то. Это срабатывает, как пазл в голове — щелкает, и в этой кромешной темноте вдруг появляется искра. Я знаю, что могу сделать. И знаю, как хотя бы попытаться все исправить. Поэтому оказавшись в собственном доме, я бросаю все дела и будто переворачиваю вверх дном половину своей спальни и пародии на кабинет, пока не нахожу то, что мне нужно. Бумагу и ручку. Пальцы дрожат, но внутри — странный покой. Это то, что мы всегда делали вместе — читали, обсуждали, анализировали и... чувствовали. Поэтому я собираюсь сделать то же самое. Заставлю ее почувствовать меня, мою любовь к ней и то, что я знаю — она любит меня. Ей лишь нужно признать это. И для нее. И для меня. Слова всегда даются мне слишком тяжело. Я не писатель, не тот, кто прячет чувства за витиеватыми метафорами или красивыми строчками. Я могу только сказать прямо. Просто. Но иногда именно простота рвет сильнее всего. Потому что за ней — правда. Голая, режущая, настоящая. Но пусть я не умею красиво складывать предложения... благодаря ей я умею чувствовать. И сейчас — каждое чувство будто разрывает меня изнутри. Во мне есть и боль, и нежность, и ярость, и желание разорвать все, что нас сломало. В признаниях есть то, как для меня выглядела наша история. И то, каким я хочу видеть ее дальше. Мне нужно, чтобы она услышала это. Даже если не примет. Даже если останется в своем "нет". Мне нужно это, потому что это единственный способ перестать чувствовать себя бессильным. Мне нужно быть уверенным, что я сделал все, чтобы мы были вместе. Пусть она отвернется. Пусть решит, что я ошибаюсь. Но, черт возьми, я не позволю нашей истории закончиться вот так. На окончании нашей сделки. Потому что так — она только началась. Я чувствую, как ладонь сильнее сжимает ручку, чернила готовы сорваться на бумагу. В груди — тяжесть, но вместе с ней странный трепет. Это больно, но это необходимо. И я пишу. Не ради красивых слов. Ради того, чтобы правда вышла наружу. Чтобы осталась с ней, ведь... «Д встретил Н тогда, когда меньше всего этого хотел. Его жизнь разваливалась на части, и последнее, что ему было нужно — это видеть рядом с собой точно такого же сломленного человека, каким он был сам. Д ненавидел саму идею того, что Н должна стать частью его жизни. Ненавидел то, что нуждался в ее помощи. Ненавидел то, что вынужден сблизиться с ней, чтобы все это между нами сработало. Он не мог допустить, чтобы от этого страдал только он сам, и поэтому изводил Н всеми возможными способами. Это было его оружие, его защита. Иногда это даже казалось забавным. Иногда — до дрожи горячим. Но главное — это позволяло Д держать Н на расстоянии. Потому что она была слишком опасной. Слишком громкой. Слишком настоящей. Слишком живой. Потому что даже в свои самые темные дни она не была сломленной. Сломленным был только он. Она знала свои страхи и иногда им проигрывала. Она знала, чего хочет, и брала это. Она всегда давала другим то, чего когда-то не хватало ей самой. И это... это сломало Д окончательно. Он видел, как она смеется, и хотел, чтобы ее смех длился вечно. Он видел ее слезы и готов был отдать все, лишь бы это больше не повторилось. Он видел, как она чувствует жизнь, и впервые в жизни хотел чувствовать ее точно так же. Д никогда не заботился ни о ком, кроме своей семьи и пары друзей. Черт, он даже о себе толком то не заботился. Но ради нее... он хотел сделать так много. Если бы у них только было больше времени. Потому что впервые ему нравилась его жизнь. Жизнь, в которой была она. Жизнь, которая была благодаря ей. Ему нравилось, что грязные разговоры о книгах превратились в командное чтение. Что на трибунах с самодельным плакатом его ждал кто-то значимый помимо семьи. Что забота могла быть не обязанностью, а выбором. Что он мог учиться новому вместе с ней — красить волосы, стрелять из лука, кататься верхом или подниматься в небо на чертовом вертолете. Она ведь делала его жизнь необъятной. Ему нравилось, что с ней его мечты были в безопасности. Что его семья становилась шире и живее через нее. Она привносила в его мир то, о чем он всегда мечтал — заботу о других. О детях. Даже о тех, кто никогда ее не имел. Однажды Д услышал, как Н говорила с мальчишкой на катке о хоккее и назвала его «наш капитан». Господи... он почти умер тогда. От того, как сильно и тепло это ударило в грудь. Н всегда была слишком многогранной. Она могла расплакаться на школьном спектакле и через минуту стать смертоносной в ссоре. Она никогда не просила, она требовала. Никогда не доказывала, но всегда показывала. И ты сдавался. Просто потому что это она. И никакой другой такой нет. Даже если она думает, что с ней что-то не так. Правда в том, что Н идеальна. Идеальна для Д. С ней он чувствовал. С ней он жил. И он хотел, чтобы она была счастлива. С ним. Но вот здесь история начинает меняться. Потому что это больше не про Д и Н. Это про меня. И тебя. Я хочу красить тебе волосы и держать в своих объятиях, когда тебе снится кошмар. Хочу менять крошечные кружки в гостиницах на огромные, потому что ты пьешь чай литрами. Хочу сидеть с тобой в ванной, читать порно и спорить о сюжетах до тех пор, пока мы не начнем повторять сцены сами. Я хочу водить тебя на свидания, видеть, как у тебя горят глаза, когда ты счастлива. Хочу дарить тебе твои любимые цветы и смотреть, как ты смущаешься, но дорожишь каждым лепестком. Я хочу, чтобы ты была в моей жизни, потому что без тебя ее просто не существует...»